Господа робеспьеристы, антиробеспьеристы, мы просим пощады: скажите нам, бога ради, попросту, каким был Робеспьер?!

Марк Блок, Апология истории.

Написание истории в лицах – наиболее популярный, хотя и не оригинальный способ создания новых национальных нарративов.^[1] Трудно представить что-либо более запоминающееся в школьном курсе истории, чем рассказ о каком-либо героическом предке, которому все мы, ныне живущие, должны быть обязаны самим своим существованием, как, впрочем, и тем, что нам есть чем гордиться в прошлом.^[2] Неизменным успехом пользуются своды биографий великих исторических персонажей, составленные в соответствии с запросами того или иного “воображаемого сообщества”, например, “100 великих тюрков”^[3] или “Выдающиеся сыны древнего и средневекового Азербайджана”.^[4] Исследование, которое в настоящее время проводится нами, представляет собой попытку проследить не только процесс конструирования “образа героя” и способы его донесения до рядового гражданина в современном Азербайджане, но и то, насколько успешными оказываются эти попытки. Ограниченные рамки статьи позволяют нам остановиться на перипетиях лишь одного исторического персонажа, который оказался в равной степени привлекателен как для собственно азербайджанцев, так и для курдов и талышей.
Прежде всего, речь пойдет об анализе специальных исследовательских работ, посвященных интересующему нас в рамках данной статьи деятелю. Именно специалистам-исследователям принадлежит пальма первенства пусть и не в выборе самого “героя”, но, по крайней мере, в “корректном”, выдержанном в необходимом идеологическом духе описании его деяний. Следующим уровнем конструирования образа героя и, вместе с тем, донесения его до гражданина, становятся художественные произведения и, наконец, телевидение. Далее речь пойдет об анализе текстов школьных учебников как главных агентов воспитания любви к родине. Но как бы ни была увлекательна эта работа с текстами и визуальными образами, мы посчитали, что основным передаточным звеном в донесении информации от текста до предполагаемого “носителя национального духа” являются все же профессиональные историки. Поэтому исследование включало в себя серию проблемно ориентированных интервью с преподавателями истории в школах и институтах (всего было проведено 24 подобных интервью).^[5] И последнее звено – граждане страны, ради патриотического воспитания которых работали и работают “предприниматели от культуры” (историки, литераторы или режиссеры).
Учитывая распространившиеся за годы независимости в среде “национальных историков” претензии на единственно верное написание истории в духе пропаганды ценностей “национального”, в противоположность искаженному в советское время варианту “дружбы народов”, мы посчитали необходимым провести серию проблемно ориентированных интервью с двумя группами информантов. Условно их можно обозначить как “дилетантов”. Главные критерии для всех информантов – отсутствие профессионального исторического образования, критерии же дифференциации по группам – возраст. Одна группа (21 интервью) – молодежь, сегодняшние школьники или студенты, т. е. те, кто социализировался уже в независимом Азербайджане. Вторая группа – люди старшего возраста (40-50 лет, 18 интервью), прошедшие социализацию в советской школе и вузах. Таким образом, мы попытались проследить всю цепочку от начала и до конца: конструирование самого образа “национального героя”, способы его донесения до актора и успех всего этого идеологического мероприятия. Завершающая часть работы связана с описанием конкурирующих этнических мифов. Мы старались обратить внимание и на то, как ставшее идеологемой имя героя нашего исследования воспринимается в повседневной жизни современного Азербайджана.
Итак, в данной статье речь пойдет о Бабеке. С 816 по 837 год он возглавлял восстание религиозно-мистической секты хуррамитов, направленное против Арабского Халифата. С одной стороны, Бабек – личность, безусловно, узнаваемая, знаковая уже не для одного поколения азербайджанцев. Его образ прочно занял место в пантеоне “национальных героев”, призванных освятить героическое прошлое азербайджанцев. В то же время Бабек – это персонаж, фактически не имеющий к современным азербайджанцам никакого отношения, и именно этим интересен процесс конструирования образа предводителя хуррамитов как предка современных азербайджанцев. Две официально признанные основы современной азербайджанской идентичности – религия (ислам) и этничность (тюркизм) – никак не связаны с Бабеком. Даже территория, где происходили основные события той эпохи – это не современный Азербайджан, а так называемый Южный Азербайджан (Северный Иран). Однако все эти противоречия не помешали становлению Бабека в качестве национального героя, что, впрочем, типично не только для молодой государственности Азербайджана.^[6]

КАКИМ ОН БЫЛ

Все, что известно о будущем “национальном герое”, дошло до наших дней в сочинениях арабских авторов. Они (и это не преминули отметить все исследователи восстания хуррамитов), естественно, теплых чувств ни к Бабеку, ни к бабекидам не испытывали. Кроме того, и сами эти сведения довольно скудные. Специальный труд, посвященный событиям, связанным с восстанием, “История Бабека”,^[7] принадлежащий перу арабского историка Вакида ибн Амра ат-Тамими, не сохранился. В то же время сведения о происхождении Бабека можно встретить в работе другого арабского автора Ибн ан-Надима, который пользовался именно этим не дошедшим до нас трудом.^[8] Все это, безусловно, создает благодатную почву для вольной интерпретации событий и поступков героев. Например, отрицательные черты, приписываемые учению хуррамитов, могут объясняться вымыслом предвзятых арабов либо восприниматься вовсе не такими уж страшными в глазах человека современного. Из других арабских авторов следует упомянуть ат-Табари, ал-Масуди, ад-Динавари. Персидские средневековые авторы, писавшие о Бабеке, основывались на арабских источниках, и их работы особого интереса не представляют.^[9] Некоторые сведения о Бабеке и самом движении хуррамитов можно встретить и в армянских источниках (Иоаннеса, Степаноса Орбелиана, Вардапета Вардана и др.). Первым из европейских востоковедов, обративших внимание на личность Бабека, стал Густав Флюгель. Среди некоторых других можно упомянуть А. Мюллера и И. Чейпека. О Бабеке писали арабские и иранские исследователи.^[10] Разбором же основных работ советских и современных азербайджанских историков мы и займемся ниже.
По сохранившимся сведениям (которые можно охарактеризовать и как предания), мать Бабека, Баруменд, происходила из села Билалабад (район города Ардебиля, Северный Иран), где ее и повстречал разносчик масла Абдаллах, “набатеянин из Мадиана”.^[11] В результате этой встречи между 798 и 800 гг. у них родился сын, которого назвали Хасан или Гасан (впоследствии он сменил это мусульманское имя на персидское Бабек (Бабан, Папак)). Во время одного из своих хождений в поисках клиентов на покупку масла Абдаллах был убит, оставив жену одну с двумя сыновьями (у Бабека был к тому времени брат – Абдалла). Начал Бабек свою карьеру пастухом, затем подался в погонщики верблюдов при караванах и даже успел попробовать себя в ремесленном деле в Тебризе. Но в возрасте гасконца, отправившегося искать приключения в Париж, он, напротив, вернулся в деревню к матери. В тот момент власть над окрестностями, которую приходилось делить с арабской администрацией, оспаривали друг у друга два местных предводителя хуррамитов, Джавидан и Абу Имран. Первый, по случайному стечению обстоятельств, встретил Бабека и взял его к себе в услужение, однако вскоре погиб, успев смертельно ранить и своего недруга. Резиденция же Джавидана – крепость Базз, а вместе с ней и власть над живущими окрест хуррамитами, благодаря внезапно проснувшейся страсти жены отошедшего в мир иной владельца к Бабеку, перешла в управление нашего героя. Хуррамиты верили в переселение душ, и считалось, что дух Джавидана переселился в Бабека.^[12] Будучи, похоже, человеком весьма амбициозным, Бабек возглавил восстание против арабов. Все это произошло в 816 году и продолжалось до 837 г., когда в августе месяце пал главный оплот Бабека, крепость Базз. Бабек был казнен вместе со своим братом в Самарре, тогдашней резиденции халифов в марте 838 года. Все эти годы между началом восстания и гибелью, как принято считать, прошли в непрерывной борьбе то с одной, то с другой арабской армией.^[13] Наивысший подъем движения пришелся на конец 820-х и начало 830-х гг. Летом 829 года у горы Хаштадсар, в непосредственной близости от крепости Базз, ему удалось разбить армию под командованием известного в те времена арабского полководца Ат-Туси. Погиб и сам предводитель арабов. В следующем году хуррамитам удалось занять и важный региональный центр Хамадан. Но как только в 833 году на смену безвольному и не очень воинственному халифу ал-Ма’муну, пришел его брат ал-Мутасим, события начали развиваться в ином направлении, ведь успех в этом противостоянии во многом зависел от прочности верховной власти. Попытка перевести партизанскую, по сути, войну на уровень открытого противостояния с регулярной арабской армией привела движение к первому масштабному поражению. В том же 833 году хуррамиты были разгромлены под Хамаданом. Как только власть халифов укрепилась, Бабек начал терпеть одно поражение за другим, и хотя удача еще иногда сопутствовала ему, но изменить что-либо было уже невозможно. Интересно то, что значительную роль в победе халифата над хуррамитами сыграл новый принцип набора войск из рабов-тюрков.^[14] Войско, принесшее победу халифу, возглавил Хайдар ибн Кавус, по происхождению, как считают некоторые азербайджанские историки, также тюрк.^[15] Причем, те историки, которые придерживаются данной точки зрения, как правило, подчеркнуто указывают на тюркское происхождение Афшина (звание полководца Хайдара ибн Кавуса как владетеля Осрушаны, местности на территории современного Узбекистана). В то же время о Бабеке как о тюрке никогда не упоминается. По крайней мере, во всех известных нам произведениях подобного указания нет. Это и “сын азербайджанского народа”, и “национальный герой”, но без указания на этничность, о которой, как правило, любят вспоминать, когда на сцену выступает Афшин. Итак, именно “тюрки-мусульмане”, каковыми себя идентифицируют современные азербайджанцы, причем на службе у захватчиков арабов, вносят главную лепту в победу над Бабеком, который возглавляет “не тюрков – не мусульман”, сектантов-хуррамитов. Время своеобразно расставило акценты – народным героем стал Бабек, а не Хайдар ибн Кавус. Даже если и не воспринимать его как тюрка, можно утверждать, что в войске, которое он возглавил, тюрки-мусульмане играли ведущую роль.
Борьба продолжалась, пока не был взят последний рубеж обороны – крепость Базз. Сам Бабек смог бежать и после долгих скитаний по окрестностям оказался в качестве гостя в замке Сахля ибн-Сумбата (то ли албанского, то ли армянского феодала).^[16] Последний выдал его Афшину, который отвез Бабека вместе с братом в столицу, где они были преданы мучительной казни.
Главными элементами мифа о Бабеке как национальном герое являются две фразы, приписываемые ему. Когда к нему, скрывающемуся после взятия крепости Базз, прибыл посланник от сына (возможно, это был хуррамит), бывшего в плену у Афшина, с предложением “амана” (прощения, помилования от халифа), он сказал первую свою историческую фразу. В канонической версии она звучит так: “Лучше один день прожить свободным и вольным, чем сорок лет влачить рабское существование”.^[17] Можно предположить, что если она действительно прозвучала, то услышать ее могли три человека. Посланник (пленный хуррамит), привезший “аман” Бабеку и отыскавший его в лесу, где он скрывался (не очень ясно, почему этого не могло сделать крупное воинское соединение). Ему Бабек в гневе отрубил голову. Брат Бабека, Абдалла, по преданию находившийся с ним, был казнен. Остается только один человек, сопровождавший посланника, и именно он, видимо, сохранил для потомков “аутентичную” крылатую фразу Бабека. Впрочем, следует заметить, что в самих источниках она выглядит несколько иначе и варьируется в передаче разных историков или переводчиков. Возможно, Бабек обратился к посланнику, прибывшему с письмом от сына и помилованием от халифа, несколько иначе.
По варианту М. Л. Томара:

““Кто ты, что смеешь приносить мне грамоту от пса?” – выхватил меч и отрубил ему голову. Затем повернулся к провожатому и сказал: “передай Афшину, что мне нечего делать с посланием – и швырнул ему охранную грамоту халифа нераспечатанной.”^[18]

З. М. Буниятов предпочитает вариант ат-Табари:

““Ступай и спроси у того сына (речь идет о сыне Бабека, написавшем письмо с просьбой принять аман. – Авт.) распутной шлюхи, с какой целью он написал мне это?” После этого Бабек написал сыну следующий ответ: “Если бы ты последовал за мной, ты был бы наследником твоей династии, ибо преемственность перешла бы к тебе, и несколько дней назад ты действительно считался моим сыном. Но теперь распутство твоей матери-шлюхи стало для меня очевидным, о, сын шлюхи! Возможно, я еще недолго проживу после этого дня, но я ношу имя царя [малик], и где бы я ни был или где бы обо мне не говорили – я остаюсь царем. Но ты из такой породы, из которой не выходил ни один приличный [человек], и я заявляю [во всеуслышание] – ты не мой сын, ибо гораздо лучше прожить один день вождем, чем сорок лет прожить подобно жалкому рабу”.”^[19]

Что касается второй фразы, то она прозвучала уже во время казни. Когда Бабеку отрубили правую руку, то он, по преданию, вымазал себе лицо кровью. Халиф, естественно, поинтересовался – зачем? “Я боюсь, что вся кровь из меня вытечет, а на моем лице останется бледность, и люди подумают, что я еще до этого испугался смерти. […] Я измазал свое лицо кровью, чтобы на нем не видна была бледность”^[20]. Так Буниятов со ссылкой на арабских авторов описывает события казни, которой мы обязаны еще одной крылатой фразой. Приблизительно так же она выглядит и в школьных учебниках (однако такие авторитеты, как М. Л. Томара и З. И. Ямпольский, эту фразу не упоминают). Таким образом выглядит “эпитафия событий”, связанных с именем Бабека.^[21]

РОЖДЕНИЕ МИФА

“Основоположником азербайджанской научной историографии” назвал академик Зия Буниятов, главный эксперт по изучению Бабека в обоих Азербайджанах (советском и постсоветском), Аббас-Кули-ага Бакиханова (1794-1846). Труд, озаглавленный как “Гюлистан-и Ирам”, законченный Бакихановым в 1841 году, был посвящен истории Азербайджана (точнее, “Ширвана и Дагестана”) с древнейших времен до 1813 года. “Отец азербайджанской истории” не посчитал нужным подробно останавливаться на деятельности нашего героя и посвятил ему меньше страницы, очевидно, полагая, что к истории Азербайджана Бабек не имеет особого отношения. Он даже ошибочно указал на Бабека как на предводителя сектантов, обосновавшихся в районе города Байлакана (север современного Азербайджана).^[22] Впрочем, все краткое описание событий, предлагаемое Бакихановым, страдает массой неточностей. Завершает он этот сюжет весьма примечательной фразой: “Кажется, название Азербайджан происходит от слова Азер-Бабаган, которое арабы произносят Азербабиджан, что значит огонь Бабека. Как бы ни было, огнепоклонство, сколько нам известно, зародилось в крае, называемом ныне Азербайджан”.^[23] Из процитированного ничто не соответствует данным современной науки. Что же касается самого текста, посвященного Бабеку, то публикатор академик З. М. Буниятов сопроводил его многочисленными комментариями с уточняющими ссылками на свой собственный труд, в свете которого становится ясной вся глубина заблуждений автора “первого монографического исследования академического плана”.^[24] Впрочем, то, что Бакиханов не посчитал Бабека фигурой, значимой для истории Азербайджана, не должно нас удивлять. Ведь действовал предводитель хуррамитов на территории так называемого Южного Азербайджана – географического фантома, в те далекие времена еще не сконструированного.^[25]
Еще в 1920-х гг. В. В. Бартольд, выступая с лекциями на Восточном факультете Азербайджанского государственного университета, посчитал возможным упомянуть о Бабеке только парой фраз и только в связи с именем правителя Шеки Сахля ибн Сумбата.^[26] Он появится на страницах “Историко-географического обзора Ирана”^[27] в главе XIV, озаглавленной как “Азербайджан и Армения”, в которой речь идет, естественно, о северо-западной провинции Персии.^[28] “Горы северо-восточной части Азербайджана носят название Карадаг. Здесь в IX веке происходила последняя борьба ересиарха Бабека с войсками аббасидского правительства… Последователи Бабека… жили в Х веке к югу от Азербайджана, в труднодоступных горах”.^[29] Эта топографическая нестыковка будет с успехом преодолена исследователями советской школы, уверенно локализовавшими Бабека в Южном Азербайджане.
Первый пространный труд, посвященный будущему “национальному герою”, который появился только в 1936 году в серии ЖЗЛ и принадлежал перу известного востоковеда Михаила Томара, просто и лаконично озаглавлен: “Бабек”.^[30] Речь в этой книге идет о восстании в Иране тамошнего крестьянства. Сам хороним “Азербайджан” четко обозначается в примечаниях:

“Азербайджан. Провинция халифата, которая соответствует провинции современного Ирана того же названия. Азербайджанская ССР не входила в прежний Азербайджан, а составляла во время халифата четыре провинции – Арран, Мукан, Гуштасфи и Ширван. Населен был Азербайджан во время халифата иранцами, позднее – тюркским племенем, которое теперь составляет коренное население провинции. То же племя населяет и Азербайджанскую ССР.”^[31]

В этой работе еще отсутствуют главные символы, характеризующие будущую мифологему Бабека. Он не говорит сокровенных слов о свободе, казнь его выглядит кровавой и отнюдь не героической. Несмотря на тенденцию к апологетизации биографии Бабека (самородок, выходец из люмпенизированной крестьянской среды и пр.), Томара допускает ряд замечаний, в будущем невозможных на страницах трудов, посвященных Бабеку. Он пишет о негативной трансформации личности предводителя восставших, его головокружении от успехов:^[32]

“Счастье, все время сопутствующее Бабеку, освобождение крестьян от оброков и повинностей, избавление от вымогательств, чинившихся сборщиками податей, вселяло в них (крестьян. – Авт.) уверенность не только в том, что в Бабека вошел дух Джавизана, но и в то, что в нем воплотилось божество. Они поклонялись ему, как богу, сошедшему на землю. Сам Бабек был тоже крестьянином, едва ли грамотным… он не менее других крестьян был в плену древних суеверий, и поклонение крестьян, постоянные удачи не оставляли в нем сомнения, что он и есть давно жданный посланец бога на земле. …По отношению к своим приверженцам он становится высокомерным, он уже не первый между равными, он бог и царь, они не смеют садиться в его присутствии.”^[33]

Хотя Томара и старается представить Бабека лидером движения, оказавшего большое влияние на дальнейшее состояние дел в Арабском халифате, но его красочное описание, безусловно, меркнет в сравнении с позднейшими текстами З. И. Ямпольского и З. М. Буниятова. При этом оба хоть и критикуют работу Томара, но только не за то, что здесь Бабек не азербайджанец (естественно, речь идет о современном понимании этого этнонима) или недостаточно радеет за дело беднейших крестьянских слоев северной провинции Ирана. О первом обстоятельстве впоследствии предпочтут просто не упоминать, а проблемы географии с легкостью решат с помощью словосочетания “Южный Азербайджан”. Что же касается соответствия советским стандартам борца за свободу и социальную справедливость, то все необходимые клише присутствуют и в описании Томары. Движение в основе своей – крестьянское, главная причина его неудачи – привлечение к участию в нем дехкан (в те времена – местный класс землевладельцев). Бабек стремился и иго арабское свергнуть, и “создать в странах Ирана крестьянское царство, без помещиков, без паразитов, которые высасывали все соки крестьянина”,^[34] и прочее. Возражения Ямпольского вызывает перенос этнонима “турок” в те далекие времена, а также слишком большое внимание, уделяемое освещению положения “в халифате вообще”. Но самое важное – Томара не стремится “восстановить правду о прошлом всех народов СССР… искусственно противореча фактам, ограничивает район распространения движения одной лишь частью Азербайджана…”,^[35] т. е. ограничивает его Южным Азербайджаном (северо-западным Ираном), не распространяя на Северный Азербайджан. Этот досадный пробел с легкостью заполнил сам Ямпольский. Он также предпочитал не акцентировать внимание на том, что движение Бабека, по сути, носило “партизанский характер”^[36] и при первом же серьезном столкновении с регулярными войсками в открытом поле хуррамиты потерпели жестокое поражение. Ямпольский уже не вспоминал о неуместных для предводителя бедных крестьянских масс “несметных богатствах”, найденных войсками Афшина после захвата крепости Базз.^[37]
Формирующийся историками миф о Бабеке оказался весьма кстати для советской историографии, особенно после начала Второй мировой войны и оккупации советскими войсками северного Ирана. Бабек был героем, борющимся с исламом (о религиозных представлениях самих хуррамитов можно было не вспоминать), и в то же время – героем борьбы за независимость (теперь уже Азербайджана) – пример для патриотического воспитания молодежи, тем более отправляемой на фронт. Наконец, Бабек начинает рассматриваться и как символ классовой борьбы, составлявшей основной нерв советской историографии. Как отмечает современный исследователь, “…З. И. Ямпольский стал изображать Бабека народным героем; он с гордостью отмечал, что Бабек родился в Азербайджане, однако ни словом не упоминал, что тот говорил только по-персидски”.^[38] Следует уточнить, что Ямпольский даже полемизировал с летописцем Моисеем Дасхуранским, определявшим Бабека как перса:^[39]

“Здесь, несомненно, мы имеем очень часто встречающееся в средние века определение человека по религиозно-конфессиональному признаку… Источники ничего не говорят о том, на каком языке говорили бабекиты… Можно уверенно заявить, что язык большинства азербайджанских бабекитов был определенным этапом в развитии древнеазербайджанского яфетического языка в современный азербайджанский язык… отметим, что во всяком случае язык, на котором тогда говорили они, был самостоятельным языком (древний азери), отличным от языков всех других народов Передней Азии и, в частности, от фарсидского.”^[40]

Заметим, в свою очередь, что речь в любом случае идет о языке, относящемся к иранской группе.^[41] Но отличие его от лингвистической традиции, приведшей к складыванию фарси, на котором так настаивают сторонники данного подхода, позволяло им дистанцировать население древней персидской провинции Азербайджан (Атропатена, Атрпатакан и т. п.) от всего остального ираноязычного массива.^[42] Предполагалось, что хотя со временем и произошла смена языка на тюркский, но сам “этнос” остался прежним. Этот “этнос” всегда отличался от “других”, а неоднократная смена лингвистической принадлежности не привела к радикальной трансформации всего “сообщества”, хотя смена языка представляется проблемой и для сторонников этой теории.^[43] Все же те, кто стоит на примордиалистских позициях, полагают, что азербайджанцы появились в далекую пору, уходящую в глубину веков, и, пережив массу потрясений, таких как смена языков и религий, завоевания иноземцами и даже поражение Бабека, дожили до времени нашего.
Ярким примером обращения к фигуре Бабека как к символу патриотизма и непрерывности героической борьбы с темными силами стала брошюра времен Великой Отечественной войны, написанная З. Ленкоранлы. В ней он проводит параллели с героями, призванными воплощать русскую героическую традицию – Александром Невским, Дмитрием Донским и др. В этом ряду Бабек – это “храбрый полководец азербайджанского народа”,^[44] противостоявший врагу. В брошюре, предназначенной для подъема боевого духа советского бойца, кратко описываются все перипетии борьбы хуррамитов, возглавляемых Бабеком, с арабами. Завершает этот текст недвусмысленный призыв продолжить дело славного предка:

“Бабек был непоколебимым и стойким, волевым героем. Война, длившаяся 21 год, потеря семьи не смогли поколебать его волю. Арабские писатели отмечали беспримерное мужество, с которым он перенес пытки палачей. И сейчас в сердце советских народов есть место Бабеку, который вел справедливую борьбу 1100 лет тому назад, азербайджанскому народному полководцу. Бабек – гордость азербайджанского народа, источник его вдохновения. Пусть образ великого героя Бабека будет примером беспримерной храбрости и безграничного мужества для сражающихся на фронтах Отечественной войны сыновей Азербайджана.”^[45]

Наиболее авторитетным трудом по интересующему нас “мифу-образу” стал текст, написанный Зией Буниятовым. Именно его труд стабильно рекомендуется для прочтения студентам и аспирантам исторических факультетов, несмотря на то, что о теории этногенеза азербайджанцев, предложенной Буниятовым,^[46] не принято вспоминать в свете официально утвержденных в современном Азербайджане представлений о языковой, культурной и даже антропологической автохтонности “титульного этноса”. Авторитет покойного академика – личности, безусловно, харизматической – безотказно действует и сейчас, после его трагической гибели.
В целом З. Буниятов рассказывает историю Бабека в широком контексте завоевания Азербайджана арабами. Нам в русле нашей темы интересен предложенный им анализ обычаев хуррамитов. Арабские авторы обвиняли представителей секты в разврате: инцесте, пьянстве и пр. Зия Буниятов пытался найти оправдания для хуррамитов. Прежде всего, это относилось к описанному в источниках обычаю устраивать массовые оргии. Любовь к вину и веселью, учитывая антирелигиозную пропаганду в советском обществе, можно было объяснить достаточно просто – подобная слабость была страшна разве что в глазах истинного мусульманина. Да и само по себе употребление хуррамитами вина еще не означало повального пьянства.

“Считать хуррамитов, в течение двадцати с лишним лет ведших суровую и мужественную освободительную борьбу против халифата, какой-то развеселой толпой, людьми “веселой и разгульной жизни” нельзя… Любое освободительное движение, сопровождавшееся пьянством, разгулом и развратом, заранее было бы обречено на скорый провал.”^[47]

При общей скудости источников апелляция к здравому смыслу оказывается эффективным, пусть и бездоказательным, аргументом. В целом, стремление ретроспективно оправдать и “нормализовать” обычаи хуррамитов более чем понятно в свете конструирования образа “народного / национального героя”. Упоминание о том, что, даже проигрывая борьбу, в дни последних сражений на подступах к Баззу хуррамиты продолжали каждый вечер веселиться, интерпретируется не как свидетельство их легкомыслия, но силы духа и бесстрашия.^[48] Несколько сложнее оказалось объяснить приписываемую им “общность жен”. Движение хуррамитов прочно связывали с маздакитами, а Маздак, как известно, как раз и провозгласил этот принцип одним из главных принципов своего движения.^[49] Буниятов находит изящное и весьма академичное объяснение данному казусу:

“Действительно научное рассмотрение этого вопроса требует отметить, что религиозные пережитки первобытного группового брака под слоем официальных религиозных, этических и юридических норм и вопреки им были известны в народе во всех странах. Еще в древности, как сообщает античный автор, в горах Кавказа по старинному обычаю один раз в год совершались групповые половые сношения. Не исключено, что в ходе движения маздакитов, а затем и хуррамитов эти традиционные религиозные явления, сохранившиеся в народе, обнажались из-под покрова официальных религий (маздакизма и затем ислама) и поэтому до автора XI века они дошли как совершаемые “в одну из ночей года”, что никак не может быть “общностью жен”.
…авторы, отражающие интересы этих (господствующих. – Авт.) классов (защита частной феодальной и буржуазной собственности), приписывали маздакитам и хуррамитам разгульный образ жизни и “общность жен”,^[50] хотя факты свидетельствуют, что ни того, ни другого не было ни у маздакитов, ни у хуррамитов. Коль скоро это так, нет никаких оснований происхождение термина “хуррам” связывать с понятием “разгульный” и т. п.”^[51]

К сожалению, автор так и не сообщает читателям, какие именно факты опровергали представление о “разгульных” нравах хуррамитов. Вероятно, их заменяла ссылка на предвзятость классовых врагов при рассказе о повстанцах. Естественно, имидж хуррамитов пытались привести в соответствие с нормами “современной” морали и до Буниятова, но именно он сказал в этом споре последнее слово.^[52] Если учесть, что о религиозных и прочих представлениях хуррамитов действительно практически ничего доподлинно не известно,^[53] вольность интерпретаций со стороны сочувствующих хуррамитам исследователей не вызывает удивления.
Таким образом, из руководителя средневековой иранской религиозно-мистической секты, возглавившего партизанскую антиисламскую^[54] войну против арабов, Бабек трансформировался в национального или народного героя, великого азербайджанского полководца, немеркнущий в веках символ стремления азербайджанского народа к свободе, за которую не жалко пролить потоки “своей” и “чужой” крови.^[55] Появившиеся в период независимости произведения, в которых уделялось внимание Бабеку и движению хуррамитов, за небольшим исключением^[56] отличались куда меньшей аналитичностью и повышенной эмоциональностью. К подобным текстам можно отнести работы филолога Э. Алибейзаде.^[57] Посвятив Бабеку весьма прочувствованные строки в работе “Священная книга нашей древности”, он упомянул все основные элементы мифа о Бабеке:

“Слова Бабека, сказанные им во время казни, до сих пор потрясают воображение и сегодня звучат как гимн против захватчиков: “К сожалению, я не смог уничтожить всех этих собак”. Когда отрезали руку Бабеку, он сказал: “Когда человек умирает, он бледнеет. Не хочу, чтобы враги видели меня таким,” – и обмазал лицо кровью. Слова Бабека, сказанные сыну, попавшему в плен, и сейчас звучат величественно: “Лучше один день прожить свободным, чем сорок лет рабом”. …Смерть Бабека, прекрасная смерть!!! Такая смерть сына Азербайджана является лучшим символом воли и несгибаемости для нашего народа, молодого поколения. Эта смерть в буквальном смысле была в назидание поколениям. Смерть Бабека, прекрасная смерть!!!”^[58]

Ему вторит Алииса Ниджат, весьма лестно оценивающий Бабека. Предводитель хуррамитов –“Символ свободы, независимости… Смерть Бабека показывает героического человека, его действия логически связаны между собой; и вообще в мировой истории освободительного движения она является исключительным событием”.^[59]
Можно предположить, что такие жертвенные мотивы вокруг фигур, подобных Бабеку, прославляющие гибель во имя Родины, будут в будущем только множиться. В республике усиливается пропаганда необходимости войны. Мирные переговоры с армянской стороной уже долгое время не дают видимых результатов. Фактически эти переговоры только имитируются обеими сторонами. На этом фоне образ “исторического врага” становится все более востребованным. Естественно, что популярность “образов героев” как оборотной стороны “мифа об историческом враге” также возрастает. Все большее число не только рядовых граждан, но и азербайджанских политиков считает, что героическая война за интересы “Родины”, т.е. за возврат потерянных в ходе Карабахской войны земель, неизбежна.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ОБРАЗ БАБЕКА

Жанр исторического романа или повести получил развитие в Азербайджане фактически только в советский период. Литературные работы подобного рода нельзя назвать многочисленными, поэтому по меньшей мере пять значительных художественных произведений, посвященных Бабеку (два романа и три трагедии), – цифра впечатляющая. Художественный фильм без особой претензии на оригинальность, названный именем главного героя “Бабек”, и одноименный балет^[60] довершают список художественных воплощений образа главы хуррамитов. Стоит заметить, что популярность Бабека может оспорить разве что шах Исмаил Хатаи, но экранизирована деятельность Исмаила Сефевида так и не была, как не был поставлен и балет.
Один из романов представляет собой незаконченное повествование, принадлежащее перу Энвера Мамедханлы, который стал и автором сценария фильма, и автором одной из трагедий (“Белый сокол хуррамитов”^[61]). Второе произведение, роман “Обнаженный меч”, был написан Джалалом Баргушадом и представляет для нас наибольший интерес. Из двух текстов только последний был переведен на русский язык, причем перед этим он выдержал две публикации в Иране, в том числе и на фарси. Трагедия “Бабек”,^[62] автором которой является Илья Сельвинский, впервые увидела свет сразу же после Второй мировой войны (в 1946 г.) и только в 1970-е была переведена на азербайджанский язык (издана на азербайджанском в 1975 г.).^[63] Все эти тексты, безусловно, претендуют на воспроизведение “правдивого” образа борца за свободу и справедливость. Претензию на минимум художественного вымысла и максимум исторической правды подчеркивают и рецензии известных историков. Отзыв, или, скорее, послесловие, к драме И. Сельвинского принадлежит Б. Н. Заходеру, советскому востоковеду-медиевисту, автору первого в СССР учебника по истории Ближнего Востока в средние века. Роман “Обнаженный меч” удостоился внимания самого академика З. Буниятова, главного специалиста по Азербайджану VII – IX веков. В весьма характерно озаглавленном вступительном слове к роману “Вечный памятник Бабеку”, он отмечает:

“Автор глубоко изучает описываемую им эпоху, пропускает ее через творческий фильтр, рассматривает исторические события с позиций современности и доносит их до читателя на уровне их требований… Джалал Баргушад ознакомился с рядом уникальных исторических документов, касающихся эпохи Бабека, посетил крепости, в которых сражался его герой, перечитал большую литературу в целях ознакомления с бытом и обычаями той эпохи, культурой и науками того времени, обрел ценный фактический материал, обогативший содержание его романа.^[64]
Реалистически изображая Бабека, ведущего справедливые войны за освобождение родного края от иноземных захватчиков, страстно желающего привести народ к свободе… автор стремится придать своему герою отчасти и легендарные черты: Бабек – заступник не только своего народа, но и всего человечества, поборник всеобщей справедливости.”^[65]

Итак, что же это за “реалистический образ”, который удалось изобразить автору? Прежде всего, весьма примечательны внешность Бабека и его характер. Белокурый, с “большими, карими, пронзительными” глазами,^[66] он с раннего детства воспитывался матерью как воин (“она, мать, взращивала в их, Бабека и его брата Абдуллы, сердцах семена любви к мечу”), кровь кипит в его жилах, сама суровая природа готовит его к великим деяниям. Внешний облик дополняют “длинные густые ресницы” и “светлое, приятное лицо”. Бабек почти всегда предстает перед читателем сидящим на коне, “подобном ветру”, и “с соколом на плече”, он с детства отличается неординарной силой (“широкоплечий, богатырского сложения, великан”). Вместе с тем, он человек образованный, говорит на азербайджанском, арабском и на фарси, много читает и практически на равных ведет диспут с Аль-Кинди. В книге Э. Мамедханлы Бабек цитирует фразу из “Калилы и Димы”. Это чрезвычайно энергичный (“подобно ртути, ни на миг не стоит на одном месте”) человек с подчеркнуто хорошей наследственностью. Отец будущего полководца, Абдулла, в романе “Обнаженный меч” хоть и маслоторговец, но даже внешне выглядит как “вояка”, он “в одиночку с семерыми сражался”, и его смогли пленить и затем казнить только бесчестным образом, “сзади ударили его”. Меч Бабека – это оружие, доставшееся ему от отца, соратника и друга Джавидана. Еще более неординарная личность мать Бабека – Баруменд. Даже попав на невольничий рынок в Багдаде, “она ступала гордо, высоко подняв голову”, и “ее несгибаемое упорство приводило врагов в растерянность”. Это красивая, светловолосая женщина, обладающая природным даром организатора.^[67] Напротив, Э. Мамедханлы не уделяет такого внимания родителям Бабека и скорее с сомнением относится к его “официальной” биографии. Устами императора Феофана он замечает: “Никогда не поверю, что он сын простого продавца оливкового масла”.^[68]
Весьма примечательна биография Бабека. Он и табунщик, и пахарь, и умелый кузнец в Тебризе. Все эти занятия не помешали ему стать весьма искусным воином, с детства принимающим участие в столкновениях с войсками халифа. Иногда просто напрашиваются аналогии с известными историческими деятелями. Постоянные упоминания коня Гарагашки, встречающиеся на протяжении всего романа, вызывают невольные ассоциации с Буцефалом Александра Македонского. Бабек успевает побывать и проводником каравана, и даже дойти до Багдада, и здесь вспоминается биография пророка Мухаммеда, так же, как и Бабек, ходившего с караванами и женившегося на вдове. Но автор не доводит возможную аналогию до завершения и женит Бабека на дочери Джавидана, Кялдании. Э. Мамедханлы в этом вопросе более последователен и рисует романтическую любовь с первого взгляда, вспыхнувшую между главным героем и женой Джавидана, Зарнисой. Когда Бабек приударил за молодой сестрой одного из своих соратников, Зарниса не без горечи замечает: “Если вдова Хадиджа сделала сироту Мухаммеда пророком, то и я возвысила тебя от самого дна до вершины горы”.^[69]
В целом, следует констатировать, что Бабек художественных произведений – это, естественно, не некий “реалистический образ”, а, безусловно, идеальный собирательный тип героя легенд, имеющий мало общего даже с теми разрозненными данными, которые дошли до нас в изложении арабских историков. Биографии Бабека – средневекового полководца мог бы позавидовать любой советский функционер: от сохи да молота – и в маршалы. В то же время это и образ “идеального кавказца”, или, скорее, воплощение мифа об идеальном азербайджанце. Он сильный, смелый и умный, традиционно уважающий своих родителей. Он нежно любит жену и сына, но, как и положено мужчине, которому негоже сидеть без дела, редко подолгу бывает дома. В данной связи имеет смысл целиком процитировать мысль известного в республике специалиста по “менталитету” азери-тюрков, Г. Г. Кулиева:

“Позитивные качества мужчин развиваются лишь в том случае, когда находятся вне пределов семьи, они активно работают на ее благо. Поэтому авторитет он зарабатывает качеством внесемейной деятельности. Он не может и не должен долго пребывать дома: это воспринимается всеми как симптом его социальной и нравственной импотенции. Даже если у него временно нет никакой работы, все равно лучше транжирить свободное время вне дома: это все же лучше, ибо семья может оправдать его отсутствие и неудачное возвращение как эпизод неудачной охоты. Типичный образ жизни мужчины – это постоянное возвращение с удачной охоты: он должен одиссеями в большой мир настраивать домочадцев на ожидание своего удачного возвращения.”^[70]

Переиздание в 1988 году романа “Обнаженный меч”, прославляющего Бабека как борца за свободу и независимость, совпало с набирающим силу движением за выход Азербайджана из состава СССР. Что касается Э. Мамедханлы, то Анар в предисловии прямо указывает на него как на человека, “вынужденного жить в этом обществе, но всю жизнь не принимавшего этого строя, не смирившегося с ним…” Трудно сказать, насколько справедлива эта оценка жизни и деятельности писателя. По меткому выражению Якова Гордина, “оппозиционное историческое просвещение” включало в себя не только работы профессиональных историков, но и историческую прозу. “Исторический роман превращался в некую притчу, смысл которой легко расшифровывался посвященными. А их начиная с шестидесятых годов было много”.^[71] Однако нам представляется, что рассматривать роман Э. Мамедханлы как некую оппозиционную притчу было бы, по меньшей мере, преувеличением. Учитывая специфику описываемых событий (яркий образ Бабека как борца за свободу и независимость), они прекрасно вписывались как в советский исторический канон, так и в обстановку выхода из состава СССР. Протест против советской действительности, увиденный Анаром в романе, можно было разглядеть именно с высоты 1992 года, когда текст издавался. Куда более взвешенной оценкой писательской элиты Азербайджанской ССР выглядит позиция известного в республике общественного деятеля Зардушта Али-заде:

“В пору гласности, когда стало возможным печатать все, выяснилось, что азербайджанским поэтам и писателям нечего печатать. Оказалось, что они писали только то, что разрешалось печатать. После независимости, когда общественная мысль осознала неприличность отсутствия узников совести в республике, в прессе косяком пошли статьи о “диссидентах”. Все они были лауреатами государственных премий и премий ленинского комсомола, секретарями парторганизаций творческих союзов. Но “в душе” они были, оказывается, диссидентами.”^[72]

Деятельность Э. Мамедханлы также не была обойдена вниманием. Он не раз награждался орденами, получил звание заслуженного деятеля искусств Азербайджанской ССР, в конце концов, он является автором пьесы “Утро Востока”, посвященной становлению в Азербайджане советской власти. В ней он вывел героический образ С. М. Кирова, который в современных школьных учебниках характеризуется не иначе, как “большевистский эмиссар”, поддерживавший “одно из самых вредных антиазербайджанских предложений” отделить Баку от Азербайджана и “присоединить город к территории России”, один из руководителей, наряду с “колонизатором” Г. К. Орджоникидзе, оккупационной XI Красной Армии, голосовавший “за предложение о включении Нагорного Гарабага в состав Армении”.^[73] Монумент С. М. Кирову, возвышавшийся над городом, был снесен одним из первых в 1990-е годы.
Фильм, сценарий для которого был написан все тем же Энвером Мамедханлы, отражает уже знакомые нам идеи. Историком-консультантом выступил сам Зия Буниятов. Сценарий несколько отличается от самого фильма, но не принципиально. В фильме Бабек – все тот же харизматический лидер, готовый в любой момент броситься в бой с врагом. Он выступает против вражды Абу Имрана и Джавидана, осуждая ее как “братоубийственную войну”^[74] (тезис, отсутствующий у Д. Баргушада, к примеру). Кино-Бабек как-то по-современному грамотен. Видимо, хорошо знает историю. Например, при обсуждении на военном совете просьбы жителей Хамадана о помощи он говорит, что Хамадан уже трижды просил помощи у Азербайджана: первый раз при Александре Македонском, второй раз, тысячу лет спустя, когда арабы захватили город, и сейчас уже третий раз. Фильм полон трагизма, и многие сцены сопровождаются почти траурной музыкой. В момент, когда показываются наступающие армии халифа, музыка, написанная Поладом Бюль-бюль оглы, известным в республике певцом и композитором, долгое время руководившим министерством культуры, а в настоящий момент являющимся послом Азербайджана в России, неуловимо напоминает седьмую, Ленинградскую, симфонию Шостаковича. В фильме много разговоров о свободе, а умирая, Бабек говорит: “Я всегда с тобой, мой Азербайджан”. Впрочем, в сценарии этой реплики нет. В тексте перед глазами умирающего Бабека проносятся пейзажи родины, и он спрашивает: “Люди, слышите ли вы меня?”^[75] В целом, весь фильм выдержан в высокопатриотическом духе.
Следует еще заметить, что хуррамиты в фильме постоянно называются кяфирами (неверными). Бабек верхом на коне топчет черное знамя ислама, отобранное у повергнутой армии халифата. Эти моменты антиисламской направленности восстания попытались тактично обойти авторы школьных учебников.