В истории русской периодической печати было несколько изданий, носивших символическое название: “Родина”. Такой журнал печатался в Петербурге в 1879-1917 гг. и по популярности считался вторым после знаменитой “Нивы”. В 1907 г. в Одессе начал выходить альманах для нижних чинов “Родина”. Целый ряд одноименных журналов имел хождение в 1950-е гг. среди русской эмиграции в Брюсселе, Буэнос-Айресе и Берлине. Наконец, с 1989 г. по сегодняшний день в Москве ежемесячно появляется на свет очередной номер российского иллюстрированного исторического журнала “Родина”, считающего себя преемником петербургского издания конца ХIХ в.

СТАРАЯ “РОДИНА”

“Наша “Родина” будет по мере возможности содействовать облагорожению и разумному развитию простолюдина… распространение понятий о нравственных обязанностях… есть долг каждого периодического издания, предназначаемого для большинства.

Из редакционного введения к первому номеру “Родины”, 1879 г.

“Родина” стала издаваться в 1879 г. в Санкт-Петербурге. Основателем и первым владельцем журнала был В. А. Захаров. В 1880 г. он перепродал его А. Трашелю, который, в свою очередь, в 1886 г. продал его Альвину Андреевичу Каспари. Он и владел изданием до самой своей смерти в 1912 г. и создал тот облик журнала, который запомнился обывателям Российской империи.^[1]
В 1879-1883 гг. “Родина” выходила с подзаголовком: “Народный журнал с картинками” по 12 номеров в год. Цель издания была сформулирована в редакционной вступительной статье следующим образом:

“Нынешнее царствование успело сплотить воедино все русское, все когда-либо приобретенное Россиею… после вступления целых двадцати с лишком миллионов народа в жизнь новую для него во всех отношениях необходимы органы, которые как людей новых, так и людей, живших при прежних, ныне отмененных порядках… вели бы по новым, едва проложенным путям и быстро, разумно и весьма осмотрительно уясняли им все введенные в наше общество реформы и порядки, а равно возникшия из них новые общие обязанности всех русских граждан, взаимные их отношения между собою, отношения к общественному и государственному строю… развивали бы перед новыми людьми разнообразную панораму человеческого знания, представляя им чудные картины науки, искусства, литературы, которые уже знакомы старшей братии… но главная задача таких органов – открыть перед нашею меньшею братьею галерею образцов нравственности общежитейской, гражданской и семейной…”^[2]

Журнал носил просветительский и популярный характер. Самый первый номер “Родины” (за 1879 год) содержал обзор современных событий (итоги русско-турецкой войны 1877-1878 гг.), в развитие этой темы – статью А. А. Старчевского “Начало возрождения болгарской народности”, рассуждения о морали (художественный рассказ А. Севковой “Нравственная сила”), материалы на церковные темы (о Валааме и Остобрамской иконе), историко-патриотический очерк о Бородинском поле, посмертный очерк В. Демидовой о Н. А. Некрасове и два популярных очерка о техническом прогрессе – о телефоне и его изобретателе Эдисоне.
Заданная структура и похожая проблематика оставались практически неизменными и в последующих номерах журнала вплоть до 1886 г. В “Родине” обязательно присутствовали: обзоры современных событий, художественные рассказы на нравственную тему, историко-патриотические материалы, биографические очерки, рассказы о других народах, обсуждение технических новинок, описание жизни животных и растений. Иллюстраций первоначально было немного: 3-4 черно-белые гравюры на весь номер.
После перехода журнала к Каспари его облик слегка изменился. Он стал еженедельником (52 номера в год) и приобрел подзаголовки: “Иллюстрированный литературный журнал и политическая и общественная газета” и “Иллюстрированный журнал для семейного чтения”. В 1889-1895 и 1910-1917 гг. к журналу издавалось приложение: “Новейшие моды и рукоделия”, в 1899-1917 – “Развлечение в часы отдыха”, в 1901 – “Современные события”, 1902-1917 – “Иллюстрированное всемирное обозрение”, 1910-1913 гг. – “Друг детей”. В 1914-1917 гг. выходило приложение “Неделя войны”.
Журнал публиковал преимущественно беллетристику (своего рода “массовую литературу” рубежа ХIХ-ХХ вв.). В основном это были рассказы и небольшие повести на семейную тему, тему взаимоотношений мужчины и женщины, родителей и детей, тему долга и общественной морали. Со страниц “Родины” на читателя глядел человеческий идеал: душевно чистый человек с верноподданными чувствами, тонкой психической организацией, обостренной рефлексией происходящего вокруг, чтящий общественную мораль. Повествование сопровождалось довольно значительным количеством иллюстраций, которые мы сегодня назвали бы “гламурными”: прекрасные томные девушки, дети, играющие с котятами, сценки из домашнего и семейного быта и т.д.
Помимо этого, на страницах “Родины” печатались популярные исторические очерки либо биографического характера, либо из истории предметов, понятий и т.д., гравюры на темы природы, быта, этнографических зарисовок, иллюстрации к художественным произведениям и т.д. Рисунки сопровождались комментариями пояснительного и нравоучительного характера. Примечательно, что этнографические очерки и иллюстрации имели явный востоковедческий уклон. Число материалов по европейской проблематике было незначительным.
Потрясения начала ХХ в. вызвали некоторое изменение тематики просветительских очерков и беллетристики, но не отразились на формате издания. Теперь больше писали о военных событиях (начиная с 1904 г., с русско-японской войны). Вместо “гламура” и “бытовухи” увеличивается количество иллюстраций на темы русской истории, часто даже и не связанных с текстом. Помимо гравюр, все больше становится фотографий. Тем не менее беллетризированная “Родина” оставалась верна своим издательским принципам: все политически актуальное отбрасывалось во “Всемирное обозрение” (например, обзорные материалы по Первой мировой войне).
Зато с конца 1914 г. росло количество патриотической беллетристики, рассказов о военных подвигах, соответствующим образом иллюстрируемых. Эта позиция редакции не изменилась даже в 1917 году. В центре внимания журнала оставалась военная тематика, Первая мировая война. Происходившая за окнами революция воспринималась только как мятеж, помеха главному – войне. След революции на страницах “Родины” можно было увидеть только в публикациях фотографий из жизни Петрограда 1917 г., изредка снабжаемых скупыми подписями-комментариями.
Такое отторжение новых реалий, стремление “законсервировать” облик “Родины” было сознательной позицией издателей. Оправдывая свои крайне умеренные политические взгляды, они заявляли в 1917 г., что в течение без малого сорока лет журнал исповедовал следующие принципы: просвещение (предоставление народу “умственной пищи”), народоправство, эволюционный переход к демократическому строю, разумный отдых и развлечение, политический и национальный нейтралитет.^[3] Впрочем, само упоминание “народоправства” был явным реверансом в сторону общественных настроений 1917 г., хотя ярко выраженного монархизма на страницах журнала в предшествующие годы действительно не наблюдалось. Вплоть до своего закрытия в 1917 г. “Родина” особенно не интересовалась ни монархией, ни народоправством, ни политикой вообще.
Какую общую характеристику можно дать первому издательскому проекту “Родина” (1879-1917 гг.)? Прежде всего, обращает на себя внимание отсутствие четко сформулированного определения понятия Родины на страницах “Родины”. Образ Родины был для издателей настолько ясен и беспроблемен, что считалось излишним декларировать или систематически описывать его в какой-либо форме. Единственным исключением можно считать этнографические очерки и рассказы об исторических достопримечательностях. Но и в них не прослеживается никакая определенная идеологема, определяющая “родину” нормативно через символически значимые локусы или группы населения. Мотивацией обращения к таким очеркам для издателей явно была тяга к экзотике, к рассказу о необычном, интересном для читателя – когда Эдисон, телефон и эскимос оказывались в одном дискурсивном ряду.
Родина представала на страницах журнала прежде всего как система нравственных ценностей. Державность, православие, патриотизм, долг перед государством и обществом, высокая степень духовной рефлексии, соблюдение стандартов морали, склонность к романтизму и сентиментализму, стремление к социальной и духовной гармонии – вот идеалы, которые выдвигались в беллетристике, публикуемой в “Родине”. Издатели хотели, чтобы их журнал приносил развлечение, отдых, служил на потребу простым человеческим, обывательским интересам. И реализовывали это желание самым простым и незатейливым способом – публикацией карикатур, анекдотов, описаний модной одежды. Родина в “Родине” Каспари – это что-то уютное, домашнее, повседневное. Надо отметить, что декларируемое издателями предназначение журнала для “меньшой братии”, “простолюдинов” вряд ли соответствовало реальной читательской аудитории. В “Родине” для крестьян и рабочих было мало социально созвучного и интересного. Она отражала систему ценностей городских обывателей, служащих, среднего слоя интеллигенции.

НАША “РОДИНА” В СССР

“Нужна правдивая оценка всех периодов нашей истории. Это необходимо для того, чтобы воздать должное героическому прошлому Отечества, и для того, чтобы извлечь уроки из ошибок. Свою задачу редакция “Родины” видит в том, чтобы соответствовать этому строгому читательскому спросу. Воссоздание исторической памяти, формирование исторического самосознания личности – одно из основных условий нашей работы.”

Из вводной статьи в самом первом номере “Родины”, вышедшем в СССР, 1989 г.

“Перестройка” продемонстрировала всю мощь печатного слова и влиятельность “толстого” иллюстрированного журнала. На почтамтах выстраивались огромные очереди из людей, желающих оформить подписку на “Огонек”, “Новый мир”, “Дружбу народов”. По подшивкам “Огонька” сдавались школьные и вузовские экзамены. Это был подлинный читательский бум, когда статьи публицистов, справедливо ощущавших себя демиургами “перестройки”, действительно вызывали переворот в умах.
Упустить из рук идеологическую сферу КПСС не могла. Слишком много (хотя тогда еще не осознавалось, насколько много) было поставлено на карту. Власть действовала по законам жанра идеологической борьбы, а именно – пыталась воплотить в жизнь принцип: “Не можешь запретить – возглавь”. Помимо использования трибуны уже существовавших периодических изданий, партийное руководство СССР решило учредить ряд новых. В 1989 г. стал выходить журнал “Известия ЦК КПСС”, на страницах которого печатались ранее недоступные документы партийной жизни (например, знаменитый доклад Н. С. Хрущева на ХХ съезде). В том же 1989 г. возник проект ежемесячного общественно-политического научно-популярного иллюстрированного журнала, учредителем которого выступила главная партийная газета страны “Правда”.^[4] Журнал было решено назвать “Родина”. Редакции было известно о существовании дореволюционного одноименного издания, но преемственность с ним первоначально не декларировалась.^[5] Да и задачи, поставленные перед журналом, были существенно иными. И для издателей, и для читателей старой “Родины” понятие Родины, Отечества было самоочевидным. Для конца 1980-х гг. о самоочевидности этих понятий говорить не приходилось. Общество стремительно расслаивалось на сторонников и противников советской власти, трещала по швам империя – СССР, все громче звучали голоса, что КПСС “украла” у народа его подлинную историю, исказило историческую память, и тем самым затруднило самоидентификацию русской нации, равно как и других наций Союза. За годы “социалистического реализма” серьезно дискредитировала себя сфера беллетристики – в конце 1980-х создание журнала, основанного на “массовой литературе”, просветительстве и гламурных иллюстрациях казалось несвоевременным и ненужным. Общество жаждало ответов на серьезные политические и исторические вопросы – недаром последние годы “перестройки” считаются “золотым веком публицистики”.
Таким образом, перед создаваемой “Родиной” само время ставило две главные задачи: во-первых, акцентирование внимания читателя на тех или иных аспектах дискурса Родины; во-вторых, адекватный ответ на запросы общества о самом себе, об актуальных проблемах как современности, так и реанимируемой исторической памяти. Главной задачей, как было декларировано в редакционном обращении к читателю, создатели журнала видели “воссоздание исторической памяти, формирование исторического самосознания личности” в новых исторических условиях. Для этого предполагалось использовать проверенные временем лозунги и методы партийной пропаганды, которой “правдисты” владели в совершенстве.
Знаковой, задающей ориентиры и для редакции, и для читателей здесь выступала передовая статья самого первого номера “Родины”, автором которой был главный редактор газеты “Правда” Виктор Афанасьев. Она содержала панегирик в честь КПСС: “История не знает другой партии, на долю которой выпало бы столько суровых, порой просто жестоких испытаний, как наша партия. Ни царские тюрьмы и ссылки, ни застенки и концлагеря сталинских времен, ни чудовищная проверка огнем в Великой Отечественной не смогли поколебать коммунистов в стремлении бороться и побеждать во имя торжества нового, социалистического дела, роста могущества Родины.”^[6] С этих слов начался советский период жизни “Родины”.
Направленность журнала изначально определялась как общественно-политическая, публицистическая, с некоторым уклоном в историческую тематику. Необходимость обращения к прошлому Отечества, по мнению учредителей, диктовалась критическим положением с исторической памятью советских людей. Кризис был вызван, с одной стороны, явной тенденцией к “манкуртизации” нации. По данным лаборатории академии общественных наук при ЦК КПСС, в июле 1988 г. проводившей социологическое исследование “уровня исторического сознания наших современников”, более 82% опрошенных оценили свой уровень исторической подготовки как средний или низкий. По мнению населения, работа по формированию в обществе объективного исторического сознания велась несистематически, от случая к случаю (43%) или не велась совсем (37%). Общество осознавало себя “Иванами, не помнящими родства”: хорошо знали историю своих прабабушек и прадедушек лишь 16,6 % из принявших участие в анкетировании.^[7]
С другой стороны, и обществом, и партийными идеологами прекрасно осознавалось, что именно история будет в ближайшее время главным полем идеологической борьбы. Раскрытие тайн прошлого, “белых пятен” истории было способно нанести советскому режиму удар сильнее, чем любая пропаганда либеральных воззрений. Обрушение устоев могло легче всего состояться именно при их исторической критике. С другой стороны, обретение “подлинной” истории понималось обществом как поиск собственной идентичности, возврат к подлинным ценностям и историческим истокам нации, страны, культуры. В этом плане название нового издания “Родина” было глубоко символично: предполагалось, что на его страницах будет происходить своего рода “обретение Родины” – через познание ее прошлого и настоящего. Стремление общества к этому показал вышеупомянутый социологический опрос: 58,5% респондентов заявило, что хотят знать правду о прошлом, 41,1% – что желают не просто знать, а извлечь необходимые уроки.
Изначальная установка успокаивала “правдистов”: согласно опросу читателей, 42,3% из них интересовала жизнь выдающихся деятелей культуры, науки, русских и советских полководцев, 41% – жизнь политических деятелей КПСС и советского государства, 32,3% – быт и традиции народа, 28,3% – борьба народов нашей страны за свою независимость, против иностранных захватчиков, за свое социальное освобождение, 10,2% – борьба пролетариата с капиталом, 3,8% – деятельность героев труда первых пятилеток.^[8] Перед нами достаточно традиционный набор исторических “ценностей” советского человека. Однако был ли это действительный срез читательских интересов образца 1989 г., или желаемое выдавалось за действительное?
Во всяком случае, уже первые публикации в “Родине” показали, что вектор общественного спроса указывает на несколько иную сферу, чем борьба пролетариата с капиталом и жизнь политических деятелей КПСС. Большой резонанс получили статьи о расстреле царской семьи.^[9] Читатели жадно открывали для себя историю русского либерализма, борьбы общества за демократические свободы, что в контексте конца 1980-х гг. было особенно актуальным. Символично, что на обложке самого первого номера советской “Родины” была фотография обелиска Свободы, первого монумента Октябрьской революции, открытого 7 ноября 1918 г. на Советской площади в Москве и взорванного в апреле 1941 г.
Весь 1989 г. на страницах журнала обсуждались актуальные проблемы перестройки, прежде всего в социальной и экономической сферах.^[10] В этом “Родина” не отличалась от других “толстых” журналов того времени, предоставлявших трибуну публицистам и политикам. Отличие было в другом – в обращении к историческим темам, еще недавно запретным. Критика зазвучала в адрес национальной и миграционной политики в СССР,^[11] в адрес самого СССР, именуемого “Советской империей”(!) на страницах издания газеты “Правда”.^[12] Под ударом оказались сами устои: вышел, пусть и с опровергающим “конвоем”, материал, не оставляющий камня на камне от благостного мифа о “самом человечном человеке” В. И. Ленине.^[13] Наконец, от нападок пришлось защищать сам Октябрь 1917 года.^[14]
Тем самым учредители от “Правды” и КПСС оказались в ловушке, в которую в то время попала вся партийная идеология. Совсем не реагировать на вызовы времени и общественные запросы было нельзя. Приходилось писать и о расстреле царской семьи, и о недостатках СССР, и о “неприглядных” высказываниях Ленина. Но “правдисты” плохо читали “Мастера и Маргариту” Михаила Булгакова. Избранная ими модель удивительно напоминала “сеанс черной магии с ее последующим разоблачением”. Предполагалась публикация статьи, критикующей устои (раз уж это так волнует общество), с непременным разоблачительным “конвоем”, который должен был показать всю беспочвенность и несостоятельность критиканов. Но вот незадача, критикуемый материал сплошь и рядом оказывался куда убедительней “конвоя”, как и на сцене булгаковского варьете черная магия несомненно взяла верх над ее “разоблачением”. Получался эффект с точностью до наоборот.
В редакции это прекрасно понимали. Изменение концепции издания совпало с организационными переменами. В 1990 г. сменился учредитель журнала. Партийное руководство ушло в прошлое. Новым учредителем стали Верховный Совет и Совет Министров РСФСР, с № 7 – только Верховный Совет РСФСР. С № 5 исполнять обязанности главного редактора стал Владимир Петрович Долматов. Редакция, стремясь уйти от столь соблазнительного “разоблачительного” пафоса, начала поиск объединяющих начал, которые могли бы помочь раскрытию на страницах “Родины” образа своего Отечества. В качестве первого шага журнал в 1990 г. сделал темой года обсуждение проблемы примирения:

“С гражданской войны началось раздвоение России. Общий памятник павшим – белым и красным – вот то место на русской земле, откуда вновь начнется соединение этих двух начал… Историческое примирение – главная тема журнала “Родина” с первого номера. Мы призываем всех читателей, всех людей доброй воли по обе стороны границы поддержать идею создания общего памятника нашим соотечественникам – белым и красным. Редакция готова взять на себя организационные хлопоты: проведение конкурсов проектов, на название памятника, место его установки, открытие счета для пожертвований.”^[15]

Однако примирение не получалось, тем более, что в обществе в преддверии распада СССР нарастали отнюдь не примиренческие тенденции. На страницах “Родины” все чаще отражалось смутное ощущение, что разоблачительный пафос публицистики времен перестройки не столь уж безобиден и разрушает какие-то важные основы существования страны и функционирования режима. Слова: “Сегодня на поверхности – самооплевывание, сегодня мы склонны замечать только хлам и отбросы, но не пора ли говорить о путях в будущее? Не пора ли намечать опорные пункты российского возрождения?”^[16] – еще недавно могли восприниматься как попытка консервативных кругов обратить историю вспять, но в 1990 г. звучали уже по-другому, как трезвое предостережение.
Основная проблема, которая в эти годы подспудно присутствовала на страницах журнала, которую пытались неловко обсуждать и тут же умолкали, как будто ожегшись, – проблема несвоевременных слов. О них писал Дмитрий Галковский, цитируя в своей статье В. Розанова:

“Есть несвоевременные слова. К ним относятся Новиков и Радищев. Они говорили правду, и высокую человеческую правду. Однако если бы эта “правда” расползлась в десятках и сотнях тысяч листков, брошюр, книжек, журналов по лицу русской земли, – доползла бы до Пензы, до Тамбова, Тулы, обняла бы Москву и Петербург, то пензенцы и туляки, смоляне и москвичи не имели бы духа отразить Наполеона. Вероятнее, они призвали бы “способных иностранцев” завоевать Россию, как собирался позвать их Смердяков и как призывал их к этому идейно “Современник”; также и Карамзин бы не написал своей истории. Вот почему Радищев и Новиков хотя говорили “правду”, но – ненужную, в то время – ненужную”.^[17]

А какая правда НУЖНАЯ? Сомнения, охватывавшее в то время общество, проникали и на страницы журнала. Рефрен журнальных публикаций 1991 года отражен в заголовке фотовхода к № 1 – “Какому Богу молимся?” (на фоне фотографий спецназа со щитами и дубинками, перегородившего подходы к памятнику Ленину). На обложке № 7 была фотография людей, несущих гроб, а последующий фотовход был посвящен августовскому путчу 1991 г. Однако вместо панегирика в честь “победившей демократии” на обложке была помещена на фоне гроба подпись: “Похороны эпохи”.
Постепенно приходило осознание, что мало просто сказать “всю правду” о коммунистическом прошлом. Разоблачение режима не вернет национальных ориентиров, их надо обретать заново. “Родина”, как и полагалось историческому журналу, пыталась искать эти ориентиры в прошлом. Симптомом этого стало появление первого тематического спецномера журнала, посвященного старообрядчеству.^[18] В этом течении, не запятнанном, в отличие от официальной РПЦ, сотрудничеством с советским режимом, предполагалось разглядеть глубинные, истинные нравственные основы, на которых стояла и стоять будет Русская земля.

НЕМОДНОЕ СЛОВО “РОДИНА”

“История, по удачному выражению М. Блока, – это встреча людей в веках. Мы должны сделать такую встречу братской… Отечественная история – это не только рациональное знание, но и духовный поиск человека, большие и глубокие чувства, личные и общественные драмы. Это Большая Книга русских судеб, а мы с вами – ее заинтересованные читатели и исследователи. А не переписыватели в угоду очередной конъюнктуре.”

Виктор Панков, зам. главного редактора журнала “Родина”, 1994 г.

После распада СССР “Родина” оказалась главным российским научно-популярным периодическим изданием на историческую тематику. При этом она сохранила связь с органами власти, являя собой уникальный пример: журнал в реальности проводил достаточно независимую и самостоятельную линию, хотя официально считался “государственным” изданием. Его учредителями в 1994 г. стали Совет Министров и Правительство РФ, с № 5/1994 – только Правительство РФ, с № 9/1994 – Администрация Президента РФ и Правительство РФ. В 1995-1997 гг. в состав редколлегии даже входили С. А. Филатов, Н. Д. Егоров и А. Б. Чубайс, руководители Администрации Президента РФ.
Что собой представляла читательская аудитория журнала? В 1994 г. “Родина” опубликовала данные изучения опроса своих читателей.^[19] По возрастам они распределялись вполне равномерно, как видно на графике:
Таким образом, по меньшей мере четверть интересующихся “Родиной” составляли пенсионеры, а треть – люди в самом социально активном возрасте (30-40 лет). 75% читателей имели высшее образование (30% – высшее гуманитарное, 16% – высшее техническое, но лишь 2% с ученой степенью). Абсолютное большинство, почти половину всех читателей составляли преподаватели (28,8% – средних учебных заведений, 10,5% – вузов) и ученые (1,1% из академических институтов и 4,3% занятых в прикладной науке). 13,3% читателей “Родины” были заняты в промышленности, 2,8% – в сельском хозяйстве, 3,6% – на военной службе. Всего 1,4% читателей “Родины” были связаны с торговлей и снабжением, а 2,8% – со структурами власти. Как ни парадоксально, меньше всего читателей назвали главной сферой своей деятельности участие в партиях и общественно-политических организациях – 0,7 %.
Любопытен контекст СМИ, с которыми “Родина” оказывалась в одном ряду. Наряду с ней читали и выписывали: “Известия”, “Московские новости”, “Литературную газету” (36%), “Комсомольскую правду” (27,5%), “Правду”, “Советскую Россию”, “День” (7%), “Московский комсомолец” (2,7%), “Коммерсант” (1,8%).
Вышеприведенные цифры показывают некоторые особенности в развитии журнала в 1990-е гг. Он был востребован образованными слоями общества, которые в СССР и постсоветское время ассоциировались прежде всего с технической интеллигенцией, работниками высшего и среднего образования. Вместе с тем журнал имел низкий спрос как в профессиональной исторической и академической среде,^[20] так и среди того социального слоя, который в демократической России с каждым годом становился все более значимым и активным (коммерсанты). Как ни странно, журнал, учредителями которого выступали Администрация Президента РФ и Правительство РФ, был мало популярен и среди государственных чиновников.
Таким образом, читательская аудитория состояла в основном из представителей тех социальных страт, которые значительно пострадали в 1990-е гг. (“бюджетники”, “производственники”, “технари”). А слои, среди которых “Родина” не пользовалась особым спросом, наоборот, активно шли в гору. Довольно скоро, уже в начале 2000-х гг. эта конъюнктура вызовет кризис сбыта журнала и попытку его перекройки по лекалам развлекательных иллюстрированных журналов (так называемый проект “Новой ‘Родины’” – о нем ниже).
На страницах журнала в 1992-1995 гг. боролись несколько тенденций. С одной стороны, в достаточной мере был представлен пафос разоблачения, обнажения всех “черных страниц” русского прошлого. Публиковались леденящие душу рассказы о советской карательной психиатрии, исповеди палачей и сексотов. Много материалов было посвящено незаслуженно забытым героям, жертвам Советской власти и т.д.
Помимо естественного стремления к закрытию “белых пятен”, обращению к ранее запретным темам (которые к тому же “пахли кровью” и вызывали большой читательский интерес), в основе данных публикаций часто лежала идея, что для обретения самих себя, собственной идентичности, своей Родины надо дойти до некоего дна, предела саморазоблачения и самобичевания, за которыми начнется покаяние и возрождение. Другими словами, надо сорвать все покровы тайны, снять все одежды и драпировки с прошлого – и только тогда можно будет отказаться от традиционного русского разрушения “до основания”, и двинуться в обратный, созидательный путь. Пафос этой тенденции можно передать словами Гелия Рябова:

“Чем же мы гордимся? Секретарями райкомов и обкомов? Убийцами и кровавыми палачами – по сути? Директорами заводов и председателями колхозов? Эксплуататорами и душителями? “Простым” человеком, представленным во всей номенклатуре бывшего советского кино всегда, везде и беспрекословно “одобряющим”? То есть рабами, которых козел с усами вел на бойню за морковку или кусок хлеба? Я робко думаю, что пришла пора поразмыслить над мифами, понять их суть и сбросить в Лету. Трудно об этом писать и страшно, но пока не найдется мальчик, который крикнет всем нам громко, принародно: “Король – кровавый, подлый, в дерьме!” – до тех пор нам не на что надеяться.”^[21]

Сказать эту правду, наверное, было необходимо. Но она неизбежно порождала эффект восприятия собственной Родины как средоточия мирового зла, обреченной страны. Прямо это, естественно, не декларировалось, но при прочтении подобных материалов впечатление складывалось именно такое. Пафос подобного “родиноведческого” нигилизма лучше всего передан в статье Валерии Новодорской, в чаадаевском стиле озвучившей то, что немногие решались произнести вслух:

“К нам, к русской истории, вообще применимо знаменитое изречение Кьеркегора: “У него нет прошлого, о котором он мог бы вспомнить, потому что его прошлое еще не наступило”. У нас нет незыблемой истории, высеченной в престижных фолиантах, как на бронзовых таблицах, истории, к которой приятно и полезно обращаться… английская, французская, американская, скандинавская история устремляется к сияющему алмазному венцу благополучия и триумфа… Наша же история не установилась – как лед на реках в октябре-ноябре, она колеблется и принимает каждый раз новые очертания под резцом очередного реформатора, начинающего с чистого листа, ибо история России – это история болезни, скорбный лист… Российская история – это история поражения… Каждое поколение делегирует кучку безумцев на некий матч века, Россия начинает белыми и проигрывает, неизменно проигрывает свою партию Судьбе. Но следующее поколение не желает мириться с неизбежностью и безысходностью и играет опять… мы страдаем исторической шизофренией, мы продукт неудачного синтеза, наши разные души враждебны друг другу и несовместимы не во времени, ни в пространстве. Мы несем в себе пять традиций, и только одна из них – западническая, ведущая к разуму, знанию, комфорту, закону... Пусть Бог сжалится над Россией и пошлет ей либо капитализм западного образца, сияющий, как “Мерседес”, либо гибель”.^[22]

Однако сама редакция подобного нигилизма не разделяла, апеллируя при этом, что интересно, к авторитету того же Чаадаева. Например, заместитель главного редактора Владимир Панков так обозначил свою позицию:

“Мне особенно близки слова Петра Чаадаева: “Умеренность, терпимость и любовь ко всему доброму, умному, хорошему, в каком бы цвете оно не явилось, – вот мое исповедание”… Мы хотим просвещать, непредвзято исследовать и размышлять, уходя от однослойной “исторической правды”, где нет однозначных событий, давно доказанных истин, заведомых злодеев и назначенных праведников, где мир идей, людей и вещей тесно переплетен. Мы постараемся преодолеть предвзятость и классовую ограниченность, старую манеру всех судить, не пытаясь понять.”^[23]

Сотрудники редакции понимали опасность увлечения исторической “чернухой”. Например, Юрий Борисенок писал, что тенденцией последних лет стало стремление во что бы то ни стало вытравить из народного сознания психологию победителей, которая, в конечном счете, немало способствует успеху любых преобразований:

“Но ведь отечественная история – отнюдь не трагическая цепь бесконечных ошибок, ее темные стороны неизменно дополняет светлое, жизнеутверждающее начало. Дорога к исторической истине лежит не в плоскости сиюминутной и конъюнктурной перемены позиций, а в упорном труде по углублению наших представлений о прошлом с использованием новых источников и нетрадиционных методов их обработки.”^[24]

Именно эта установка на аналитику, повышение профессиональной составляющей, ставка на интересные для читателя исторические материалы и стала постепенно одерживать верх в 1990-е гг. С 1994 г. на страницах издания постоянно присутствуют рубрики: “Родословная”, “Путь”, “Наследие”, “Дом”. Редакция организует несколько “тем года” – серий дискуссионных материалов, печатающихся из номера в номер в течение года с подведением в конце итогов обсуждения. В качестве этих тем были выбраны наиболее фундаментальные проблемы отечественного прошлого и настоящего: вопрос о самоидентичности русской нации, проблема империи, проблема монархии.
“Русские – кто мы?” было сделано темой 1994 года. Главный редактор Владимир Долматов так охарактеризовал цели и задачи открываемой дискуссии:

“Наши предки, и не зная, далеко ли от края России стоит их деревенька и достигаем ли вообще предел русской земли, мыслили едино, что это все – их мир, и им охранно-бережно вести его через столетия. Когда последняя империя рухнула, то в глазах десятков миллионов людей обрушился и привычный, обжитой мир. Эти люди – русские… Разлад в душах проник и в общество: от всего веет порухой прежнего лада, грядущими скорбями. Из истории известно: когда в той или иной стране решались гигантские задачи, нация возрождалась… Мы же заняты поиском различий, поделили всех на красных и белых, коммунистов и демократов, богатых и бедных… А что же нас, русских, объединяет, в чем наши национальные аксиомы: в православии, в государственности, в евразийстве? Или, может, ничего глубинного в нас не сохранилось и с потерей территории мы умерли как нация? Русские – кто мы? Не найдем ответа – не ответим и на следующий вопрос: как нам обустроить Россию.”^[25]

Таким образом, “Родина” брала на себя “родиноведческую” просветительскую миссию: предстояло выявить дискурс Родины и транслировать его читателям. Дискуссия получилась интересной,^[26] хотя, к разочарованию многих, не привела к каким-то сформулированным результатам. Проблема оказалась в том, что любая просветительская миссия предполагает некую догматику, которую и можно транслировать потребителям. Хитросплетения исследовательской мысли интересны специальному читателю. Сформулировать же постулаты, “кто такие русские”, оказалось невозможным, и попытки сделать это вызывали отторжение даже у самих участников дискуссии.
Например, Ксения Касьянова пыталась в качестве субстанциальной черты русского народа объявить его терпеливость (“Терпение – это, безусловно, наша этническая черта и в каком-то смысле основа нашего характера”)^[27], за что тут же получила ответ Льва Аннинского: терпение перед лицом собственных тиранов, иноземных супостатов и исторических катаклизмов есть только внешнее проявление чего-то более глубинного, “мы же будет писать историю русских, проходящую через все химерические, апоплексические, параноические и прочие государственные формы”.^[28] Аннинский и подвел итоги дискуссии, прозвучавшие броско, но достаточно тривиально: по его мнению, на вопрос: “Русские – кто мы?” “возможен только один простой, исчерпывающий и неопровержимый ответ: “мы – русские”.”^[29]
Более успешным представляется раскрытие темы 1995 года: “Мы – в империи, империя – в нас”, которую вели Татьяна Филиппова и Дмитрий Олейников. Их несомненной заслугой было дезавуирование на страницах научно-популярного журнала негативных коннотаций понятия империи, связанных с колониализмом, угнетением народов и т.д. Уже редакционное введение к дискуссии задавало ее позитивный тон: “почему многие государства добровольно шли в “тюрьму народов”, чем была для нас империя (и та, советская), что мы были в ней, а русская идея – имперская ли? И, наконец, главный вопрос: как соотносятся “имперское мышление” и русский менталитет?”.^[30]
Успех дискуссии был предопределен ее нестандартным форматом. Филиппова и Олейников свои размышления об империи предложили в виде подборки писем, которые они якобы посылали друг другу.^[31] Некоторым авторам было предложено не просто излагать свое мнение по проблеме (что неизбежно вело бы к определенной разноголосице), а отвечать на редакционные вопросы: 1) Что означает для вас понятие “империя?” 2) Что объединяет и что отличает Российскую (советскую) империю от других мировых империй? 3) Какой вопрос об империи вы хотели бы задать сами себе?^[32] На страницах журнала обсуждались различные аспекты империи,^[33] для участия в теме были приглашены иностранные специалисты.^[34]
Темой 1996 года стала тема монархии. К ней “Родина” неоднократно обращалась и раньше (например, в 1993 г. вышел специальный номер: “Дому Романовых – 380 лет: Неизвестные страницы”), особенно к изучению обстоятельств убийства царской семьи и представителей дома Романовых в 1918 г. Однако обсуждение монархической тематики, в отличие от “русской нации” и “империи”, пошло как-то вяло и неоригинально, в русле уже реанимированных к тому времени на страницах других изданий монархических идеологем и теорий.^[35]
В 1997 году журнал вновь вернулся к обсуждению русского национального самосознания, но на этот раз несколько в ином аспекте. На первый план был выдвинут не поиск самоидентичности (поскольку уже было выяснено, что “русские – это русские”), а изучение места русских в мире, их исторической судьбы. Тема была открыта с помощью новой рубрики “Страна и мы” беседой Льва Аннинского с Борисом Мироновым: “Кто будет владеть Россией, тот будет править миром”. Предметом дискуссии была “возможность на практике совместить идеологию с национальной идеей, примирить национальное сознание с национальным бытием”.^[36] Полемика на страницах журнала протекала довольно живо и интересно, хотя было поставлено больше вопросов, чем получено ответов.^[37] Это было последняя крупная дискуссия по русскому вопросу в “Родине”. Впоследствии печатались проблемные статьи, но “родиноведческая” “тема года” более не объявлялась.

“НОВАЯ ‘РОДИНА’” ДЛЯ НОВЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ?

В середине 1990-х годов формат журнала меняется. С 1996 г. он приобрел устойчивую структуру: фотовход, три раздела – “Насущное”, “Былое”, “Вечное” – и в завершение выпуска – “Ракурс” (подборка старинных фотографий с небольшой текстовкой). Во главу угла теперь все больше ставится удовлетворение читательского интереса к занимательным темам из русского прошлого. С каждым годом увеличивается количество публикаций из истории частной жизни, быта и нравов, приобретает популярность гендерная и феминная тематика. И хотя окончательно грань здесь перейдена не была, журнал в значительной степени стал, действительно, напоминать дореволюционную “Родину”, с той разницей, что вместо беллетристики предлагалось завлекательное научно-популярное чтение на исторические темы. “Родина” к этому времени стала самодостаточным брендом – хорошо иллюстрированный популярный интересный журнал о российской истории.
На страницах “Родины” по-прежнему появлялись проблемные материалы, печатались небольшие дискуссионные блоки, но в них не было системы. В выборе проблем также довлел в первую очередь читательский интерес (“качество жизни”, “когда на Руси было жить хорошо”, проблема бедности в русской истории и т.д.). Возрастает количество тематических номеров (от 1-2 до 3-4 в год).^[38] Это было обусловлено, прежде всего, коммерческим аспектом: тематические номера лучше продавались, в них было легче набрать рекламу.
Надо сказать, что “Родине” в 1990-е годы удалось остаться “над схваткой”, уйти от конъюнктуры, от сиюминутности, от опасности “свалиться” в обслуживание интересов тех или иных политических сил, несмотря на неоднократные попытки ее ангажирования и даже “покупки” партиями и движениями. Однако это достигалось ценой ухода в сугубо историческую тематику, резкого уменьшения публицистической составляющей, количества политически актуальных материалов. В 1990-е годы журнал окончательно стал не общественно-политическим, а научно-популярным историческим изданием (что отразилось и в его переименовании в: “Родина: российский исторический журнал”).
С одной стороны, других таких периодических изданий в постсоветской России не было. Редкие попытки учредить аналог быстро терпели неудачу (например, петербургский журнал “Империя истории”). Единственные, кто выживал в этом поле, правда, в его весьма специфическом сегменте – это военно-исторические журналы. Тем самым “Родина” должна была нести нелегкую, но очень ответственную миссию – формирование исторического самосознания россиян.
С другой стороны, на практике это не очень получалось. Причины этого были как объективного, так и субъективного характера. К объективным можно отнести стремительный упадок культуры “толстого журнала для чтения” в 1990-е гг. (и просто “журнала для чтения”). Падали тиражи, сокращалась подписка. Это коснулось всех СМИ, но журналам досталось особенно. Параллельно росла новая культура иллюстрированного журнала “для развлечения и рекламы”. “Родина”, которая, помимо прочего, была и иллюстрированным журналом, не смогла в полной мере освоить формат и стандарты глянцевого журнала. Да и вряд ли исторический журнал мог собрать столько же рекламы и читателей – любителей рассматривать картинки, сколько шикарные и дорогие иллюстрированные издания. В “Родине” печатались не те материалы и не те картинки…
Парадоксальным образом, свою негативную роль сыграло и увлечение популярными, завлекательными темами. В академической среде “Родина” котировалась невысоко из-за ее научно-популярной направленности. Профессионалы воспринимали журнал как издание, в котором можно было бы напечатать интересный, “забойный” материал, в силу своей “легковесности” не подходящий для “научных” сборников. ВАК не включил “Родину” в список изданий, публикация в которых требуется для защиты докторской диссертации, тем самым как бы отказав ей в высоком научном статусе (хотя последний вопрос спорный – в список ВАКа не попали многие авторитетные исторические издания, в том числе, кстати, и Ab Imperio). Среди массового же читателя журнал утрачивал позиции в силу изменения читательской аудитории. Традиционные потребители “Родины” – техническая интеллигенция, школьные и вузовские преподаватели и другие бюджетники – стали выписывать и читать журнал гораздо меньше из-за изменения своих финансовых возможностей, да и досуга для чтения “по интересам” оставалось все меньше. А новых читателей не возникло.
В результате в ХХI век “Родина” вошла с тиражом в 16.000 – 20.000 экземпляров и розницей в 2.000 – 3.000 штук. По сравнению с научными изданиями по истории тираж казался огромным, но ни о каком “влиянии на умы” по сравнению с другими массовыми изданиями говорить не приходилось. Историческое сознание россиян успешно формировали Э. Радзинский, А. Бушков, Фоменко и Ко, и никакая “Родина” была им не конкурент. В результате журнал “завис” в поиске своего читателя: и научный работник его возьмет в руки только из любопытства, и массового спроса не видно. Что же касается просвещения, особенно образовательной сферы, то тут журнал оставался вполне востребованным. Но у образовательной сферы в демократической России не стало денег, и она не могла дать устойчивого притока средств.
Все это прекрасно осознавалось руководством журнала. Необходимо было искать выход. Вариантов было три. Первый – создать шедевральный журнал с уникальным творческим лицом, “раскрутить” его, благо в нише научно-популярной исторической литературы конкурентов нет, суметь сыграть на особенно чувствительный струнах души россиян, найти волнующие их общественно-значимые темы. Однако такая задача была признана руководством нереальной – “делаем, что умеем”. Вторая – “продать” журнал богатому владельцу с неизбежной политической и идеологической переориентацией журнала, тем более что в кабинете главного редактора периодически возникали личности с подобными предложениями – бренд “Родины” привлекал многих. Надо отдать должное, журнал от этого соблазна удержался, дабы сохранить свое лицо. Третий путь – ориентация на массового читателя, превращение журнала в развлекательное чтиво – “поп-Родину”.
В этом контексте любопытен проект “Новой Родины”, автором которого в 2004 г. выступил главный редактор Владимир Долматов. Сотрудникам редакции было предложено обсудить написанный им “меморандум”, провозглашавший изменение концепции журнала. Документ примечательный, поэтому заслуживает пространного цитирования по экземпляру, который автор настоящей статьи получил как член редколлегии “Родины”.
Главной заботой была не концепция журнала, не вопрос о его миссии и творческой составляющей, а о его месте на рынке СМИ и рентабельности. Главный редактор задавался вопросом:

“Хороший журнал мы делаем или плохой? Хороший, скажут редактора отделов. Плохой, возразят распространители и рекламные агенты… “Родина” – журнал интеллигентный. Мы сделали хороший журнал для продвинутой по части истории интеллигенции… Но увы – вот эта самая продвинутая интеллигенция – врач, учитель, академик и др. – подписываться на журнал не хотят и в рознице покупать не желают… вот почему для распространителей и иже с ними наш журнал “плохой”. У редакторов и продавцов разные критерии и оценки качества издания… для нашего корабля логика диктует: капитан, боцман, срочно меняйте курс, ориентируйтесь на массового читателя с рублем. “Почему мы должны слушать Хасана и торговцев? Почему разваливаем журнал, который создавали 10 лет? Почему должны терять старых подписчиков?” – цитирую моего оппонента… Почему? Жизнь заставила – потому!”

Таким образом, концептуальные вопросы руководство журнала не волновали. Это не значит, что они были решены. “Родиноведческая” составляющая и смысл названия “Родина” вызывали в редакции мало раздумий. Ответы на них считались если не само собой разумеющимися, то по крайней мере – не самыми актуальными для решения судьбы журнала. В “Меморандуме” об этом сказано всего в двух строках:

“Попробуем позиционировать обновленную “Родину”. Это журнал патриотический? Без сомнения, да. Нам за это и государство платит, и совесть велит (вот и все обоснование патриотизма “Родины”. – А.Ф.). Просветительский, познавательный? Конечно. Чего еще не хватает? Развлекательности.”

Развлекательность виделась средством коммерциализации журнала. Долматов предложил достичь ее за счет снижения научного уровня (врагом, мешающим сбыту, были почему-то объявлены сноски к статьям) и повышения завлекательности. Последнего предполагалось добиться как путем введения новых форматов (кроссвордов, гастрономической рубрики “История на столе”, рубрик “В час досуга”, “Всякая всячина”, “И то, и се”, публикация викторин, подборок анекдотов и карикатур), так и переориентации тематики публикаций. Предлагалось “паразитировать” на TV (“Почему бы не доставить радость домохозяйкам”) и комментировать на страницах “Родины” сериалы и “мыльные оперы”. Писать о коллекционерах. Начать печатать завлекательные статьи из зарубежной истории, которые ранее на страницы “Родины” не допускались из-за “чужой” проблематики.
Позволю себе еще одну цитату из “Меморандума”:

“Неужели мы не найдем нескольких авторов и гонорар для них, чтобы описать не военные подвиги Кутузова, а его куртизанство; не революционные подвиги Герцена, а его любовные страдания… Всегда притягательна, всегда привлекательна аура уголовщины. Сколько раз мы подступались к рубрике “Уголовная Россия”, в которой бы рассказывалось об истории криминалистики, уголовного сыска, знаменитых преступлениях… Причем это были бы не “желтые страницы”, а серьезное, хоть и криминальное чтиво.”

Сама по себе мысль о необходимости обновления “Родины” была верной – журнал по формату не менялся с середины 1990-х годов. Однако превращение в “занимательную Родину” предполагало снижение той высокой культурной планки, которая была задана в журнале изначально. “Родина” в этом случае оказывалась пустым словом на обложке: какой “родиноведческий message” могли нести куртизанство Кутузова и “Уголовная Россия” вкупе с кроссвордами? Конечно, такое понимание Родины соответствовало настроениям эпохи, но всегда ли следует идти за ее настроениями? Преобразование в “Новую Родину” вело к утрате журналом позиций в области формирования национального исторического самосознания россиян, к его превращению в один из многочисленных развлекательных иллюстрированных журналов, старающихся угодить вкусам обывателя.
Идея “Новой Родины” встретила несогласие у многих в редакции. Реального воплощения она не получила – как из-за нежелания сотрудников, так и в силу невозможности с помощью данного состава редколлегии сделать журнал “развлекательным”. В конце 2005 г. в “Родине” начался кризис, связанный со сменой уставных документов, учредителей и руководства журналом. Какой будет “Родина” теперь – покажет время.