Интерес к крымско-татарской проблематике, наблюдающийся в последние полтора десятилетия, привел к появлению нескольких сотен, если не тысяч публикаций в постсоветской и – в меньшей степени – в западной историографии. Рецензируемое сочинение американского исследователя Брайана Вильямса претендует на подведение итогов изучения этнической и политической истории этого народа. Ключевым для автора является понятие “identity”, которое, судя по контексту, в большинстве случаев означает “самосознание”, иногда – “совокупность черт, отличающих данный этнос от других”, “самость”. Поскольку русскоязычная этнология аналогичного термина не знает, для передачи воспользуюсь словом, взятым из словаря историков-новистов, – “идентичность”.^[1]
Во введении автор формулирует ряд тезисов, являющихся концептуальной основой его сочинения. Своеобразие исторического опыта крымских татар проявляется как в длительности их истории, так и в том, что они, будучи прямыми потомками самых разных этносов, живших в Крыму в эпоху средневековья, только в ХХ в. осознали Крым родиной, а себя – народом, связанным с этой землей. Их история – уникальный пример этноса, идентичность которого определяется как миграциями, так и правом на национальный суверенитет в современном его понимании. Иными словами, Вильямса интересует то, как в результате исторических процессов средневековое самосознание этноса, основанное на представлении о племенном и религиозном единстве, сменяется современной, светской идентичностью, базирующейся на идее определенной территории как родины.
В Главе 1 рассматривается этногенез крымских татар. Взгляды автора на эту проблему достаточно традиционны. Крымские татары – это гетерогенная этническая группа, происходящая от массы более ранних по сравнению с татаро-монголами этнорелигиозных групп. Анекдотичным выглядит навязчивое стремление автора объявить крымских татар потомками древних греков, скифов и сарматов. Как известно всякому незаинтересованному специалисту, доказать это утверждение с помощью письменных или археологических источников попросту невозможно.
История этноса укладывается Вильямсом в следующую схему. Исторически Крым делится на три зоны – более обширную степную северную, горную и южную прибрежную – с этнически разнородным населением. Первая зона с середины XIII в. была частью Золотой Орды, местом кочевья “татар” – тюркско-кипчакского, а также постепенно ассимилировавшегося монгольского населения. В горных районах юго-западной части полуострова жили потомки различных племён, мигрировавших в Крым в более раннее время и смешавшихся между собой, среди которых начиная с XIII в. расселяются “татары” евразийской степи. Южное побережье принадлежало христианам – греко-византийцам, венецианцам и генуэзцам, армянам. К концу XV в. весь Крым был объединен под властью Османской империи и вассального ей Крымского ханства. Начинается процесс тюркизации этнически разнородного населения. Ислам стал основой для формирования идентичности крымских татар, среди которых выделяются 3 этнографические группы: “кипчакские” татары северного Крыма, горные таты, а также татары южного побережья. Переселение в Крым кочевых ногаев в XV – XVII вв., присоединившихся к первой группе, способствовало углублению различий с другими группами. Процесс превращения разнородного населения Крыма в один этнос не закончился – различия в образе жизни, диалекте, физическом облике, хозяйственной деятельности и самосознании у крымских татар сохранялись и в ХХ веке.
Глава 2 анализирует период Крымского ханства. В целом, здесь также нет ничего оригинального. Констатируется, что для крымско-татарской национальной историографии существование идеализированного “суверенного” государства всегда имело огромное значение. Она характеризует данное время как период процветания, противопоставляя его последующей эпохе, и наделяет Крымское ханство всеми атрибутами современного мононационального государства. После татаро-монгольского завоевания Крым стал зоной зимних кочевий нескольких кочевых родов. Возникшее в 40-х гг. XV в. независимое ханство основывалось на монгольской традиции организации государства. Отношения с Османской империей после событий 1475 – 1478 гг. Вильямс характеризует как “альянс” и “кондоминиум”. Между степняками-ногаями и горными татами сохранялись различия в образе жизни, исповедании ислама и самосознании, что выражалось в существовании отдельных этнонимов. Причину падения Крымского ханства автор видит, в целом, верно – в неспособности старой феодальной монархии соперничать с модернизующейся Россией. Но далее следует вывод о том, что Крым перешел в руки России только потому, что ногаи, его основные защитники, приняли российское подданство. Экономические причины, в частности прекращение набегов и торговли рабами, подорвавшее экономику ханства, а также вывод христианского населения из Крыма, только усиливший вышеуказанный фактор, полностью игнорируются. Вообще создается впечатление, что первые две главы нужны автору для того, чтобы подвести читателя к основному – к событиям XIX–ХХ вв., к взаимоотношениям крымских татар и империй, а также к истории национально-освободительного движения (“национализма”) крымских татар.
Глава 3 рассказывает о ходе и последствиях присоединения Крыма к Российской империи. Если в российской историографии завоевание Крыма оценивается положительно, то в национальной крымско-татарской оно считается началом трагического разрыва с родной землей. Политика Екатерины II характеризовалась гуманностью и терпимостью к исламу, права крымских татар на землю защищались. Российское правительство стремилось по возможности быстро и безболезненно интегрировать территорию Крымского ханства в структуру империи, а крымских татар – в российское общество. Таким образом, действия России в Крыму отличались и от современных действий европейских держав в колониях, и от российской политики на Кавказе в следующем столетии. Однако уже в начале XIX в. произвол чиновников, неуважение к исламской религии и раздачи земель, принадлежавших крымским татарам, русским помещикам вызвали массовый отток населения на территорию Османской империи. Эта глава написана Вильямсом очень неровно. Цитаты из сочинений путешественников XVIII–XIX вв. перемежаются рассказами о поездках автора по Крыму и рассуждениями об этногенезе различных групп крымских татар, повторяющими уже сказанное.
Глава 4 повествует о причинах массовой эмиграции крымских татар на территорию Османской империи в конце XVIII – XIX веков. Автор следует традиции крымско-татарской национальной историографии, полагая, что первопричиной эмиграции стали земельные конфискации, осуществляемые российскими чиновниками. Последним сложно было адаптировать традиционную для Крымского ханства архаичную систему общинного землевладения, включавшую такой феномен, как “вакуф” (передачу земли религиозному заведению с правом получения части дохода наследниками дарителя), к российской имперской модели колонизации. Важным фактором являлись глубокие культурно-религиозные различия между мусульманским населением Крыма и переселявшимися на полуостров российскими землевладельцами и поселенцами. Легкости расставания с Крымом способствовала двойственность идентичности крымских мусульман, которые на макроуровне отождествляли себя с исламским миром, Османской империей, а на микроуровне считали себя частью рода, племени, небольшого района. Политического сознания (и свойственного ему представления о Крыме как о родине) у них тогда не существовало. Вильямс проводит здесь параллель между российской колонизацией Крыма и вытеснением индейцев с североамериканских земель.
В Главе 5 исследуются причины и ход эмиграции крымских татар в Османскую империю в первой – третьей четверти XIX века. По мнению автора, хотя в ходе военных конфликтов первой половины – середины этого столетия основная масса крымских татар оставалась лояльной России, они не пользовались доверием со стороны имперских властей. Причинами эмиграции стали колониальная политика России, притеснения в годы Крымской войны, продолжавшаяся экспроприация земли, агитация духовных лиц, информация о покорении кавказских мусульман Россией и их переселении на территорию Османской империи.
Результаты миграций рассматриваются в Главе 6. Крымская степь приходит в экономический упадок, тем более что новым ее жителям – славянским и немецким переселенцам – было сложно приспособиться к ведению хозяйства в степных условиях. Появление эмигрантов-христиан в юго-западном Крыму привело к увеличению роли ислама в сознании местных мусульман. Несмотря на то, что указ 1874 г. о распространении воинской повинности на татар вновь возбуждает эмигрантские настроения, усилия российских чиновников смогли значительно сократить число мигрантов. Завершается глава следующим выводом: если в XVIII-XIX вв. крымские татары уезжали на воображаемую религиозную родину, во владения султана, то в конце ХХ в. крымские татары возвращались из Средней Азии на воображаемую светскую родину, причем эмиграции XVIII-XIX вв. были вызваны притеснениями не национального, а экономического характера – экспансией капиталистической России в менее развитую, аграрную окраину. Оставшимся в Крыму мусульманам предстояло пережить кризис традиционной исламской идентичности.
Глава 7 посвящена образованию крымско-татарских общин на территории Османской империи – на Кавказе и Балканах. После присоединения Крыма к России часть его жителей переселяется на Северный Кавказ, где легко интегрируется в местное общество, близкое им в социально-культурном отношении. Другие направились в Добруджу, став лишь первой из нескольких волн крымско-татарской миграции в этот регион (в конце XVIII в., в 1812, 1860 гг.). Адаптация к новым условиям жизни проходила легче для горных и южнобережных татар, культура которых, в отличие от ногайской, была близка османской. Несмотря на постепенное слияние в один этнос с названием “татары”, различия между этими этнографическими группами существовали до Второй мировой войны. В настоящее время крымско-татарская диаспора в Добрудже сохраняет традиционные социальные, культурные, семейные особенности в большей степени, чем современные татары Крыма.
Образование крымско-татарской диаспоры на территории современной Турции рассматривается в Главе 8. Крымские татары жили в Анатолии с XVI в. Однако все переселенцы, попадавшие на территорию Османской империи непосредственно из Крыма вплоть до третьей четверти XIX в., были постепенно ассимилированы турками, утратили язык и связи с Крымом. Национально-освободительные восстания в Румынии и Болгарии 1876 – 1879 гг. и начавшаяся вслед за этим русско-турецкая война привели к массовому бегству с этих земель мусульманского населения, в том числе живших там крымских татар, которые переселились в Анатолию. В результате ассимиляционной политики сначала османского, а потом турецкого государства сейчас эти переселенцы в массе своей отуречены, особенно городские жители, в то время как какие-то национальные традиции сохраняются главным образом в сельской местности. События конца ХХ в. привели к некоторому пробуждению “крымско-татарского духа” в Турции.^[2]
Глава 9 изучает историю крымско-татарских общин в Болгарии и Румынии. После того, как по Берлинскому трактату 1878 г. Добруджу (и её население) поделили на болгарскую и румынскую части, многие жившие там мусульмане, в том числе крымские татары, эмигрировали в Османскую империю. На самосознание оставшихся оказало влияние и национальное возрождение в начале ХХ в., и бегство в Добруджу лидеров татар Крыма после поражения, нанесенного им большевиками. После окончания Второй мировой войны румынское правительство поощряло сохранение национальной культуры, что помогло крымским татарам избежать ассимиляции. В Болгарии в 1984 г. было принято решение о насильственной болгаризации всех мусульман – турок, татар, помаков и цыган. Многие из них, в том числе крымские татары, предпочли эмигрировать в Турцию. После падения социалистических режимов в Болгарии и Румынии начинается культурное возрождение национальных меньшинств, в том числе крымских татар, которые налаживают культурно-политические связи с Крымом.
В Главе 10 рассмотрен первый этап формирования современного представления крымских татар об их связи с Крымом. Сознание крымских татар XIX в. определял традиционный ислам. Понадобилась западная, христианская идея о национализме, чтобы изменить их идентичность в ХХ веке. Из этнической группы, чье самосознание строилось в основном на религиозном фундаменте, они превратились в один из самых светских, политически мобилизованных народов в мире, идентичность которого теснейшим образом связана с определенным регионом. Начало процессу осознания ими Крымского полуострова как родины, а крымских мусульман – как единой нации положила деятельность Исмаила Гаспринского. В отличие от следующего поколения деятелей крымско-татарского национального возрождения, Гаспринский рассматривал нацию как совокупность всех тюркских народов Российской империи, пытаясь объединить их и модернизировать их культуру. Хотя идеи Гаспринского о единой тюркской нации оказались утопичными, его роль в конструировании нового самосознания крымских татар состоит в том, что он предложил считать этничность и язык, а не исламскую религию факторами, определяющими идентичность крымских татар и других российских мусульман. Изменению самоидентификации крымских татар способствовал рост национального сознания соседей – русских и турок, а также революционные настроения в обществе в начале ХХ века. Однако процесс формирования политической крымско-татарской нации затруднялся из-за сохранения трех этнографических групп, а также общей аполитичности крымско-татарского населения. Окончательно национальная идентичность крымских татар сформировалась в годы советской власти.
Глава 11 посвящена национализации крымско-татарского сознания в период между мировыми войнами. Несмотря на послереволюционный всплеск национального движения в Крыму, определяющую роль в формировании национального сознания крымских татар, как считает Вильямс, сыграла советская власть. Создание Крымской АССР он считает одной из уступок, сделанных большевиками, чтобы подорвать сопротивление крымских татар. Несмотря на то, что существовавшая в 1921 – 1944 гг. Крымская АССР не была национальной республикой формально, она имела все атрибуты таковой, чему немало способствовала политика “коренизации”. Автор высоко оценивает достижения “коренизации” в области культуры. В результате крымские татары осознали себя как коренной народ, а Крымскую АССР – как родину и национальную республику. Крымская АССР стала “инкубатором” татарского национализма. В этот период был окончательно разрушен ислам как основа общинного сознания крымских татар, которое получило территориальное наполнение, и они административно и психологически “укоренились” в регионе.
Глава 12 посвящена депортации крымских татар в 1944 году. Согласно Вильямсу, именно она определяет современную идентичность крымских татар более, чем какой-либо другой фактор. Существование в другой социокультурной среде до сих пор влияет на язык, обычаи, трудовые и семейные отношения, политику и мировоззрение крымских татар. Вильямс утверждает, что главной причиной депортации была подготовка Сталина к войне с Турцией и его стремление ликвидировать опасность со стороны “пятой колонны”, которой он, не без влияния со стороны крымско-татарских националистов, полагал татар. В главе подробно описан ход депортации, приём, оказанный переселенцам населением Средней Азии и Сибири, режим “спецпоселений”, подсчитывается количество жертв. Важнейшим последствием депортации стало, как отмечает автор, превращение крымских татар из сельских жителей в городских. Хотя Вильямс и сравнивает депортацию с Холокостом, но, по его мнению, геноцидом она не была, ведь Сталин имел достаточно ресурсов для физического уничтожения крымских татар. Потому его идея (в интерпретации Вильямса) состояла в том, чтобы ассимилировать крымских татар силами других тюркских народов. В соответствии с этой целью предпринимались усилия по детатаризации Крыма, превращению его из национального региона во вненациональную “Всесоюзную здравницу”.
В Главе 13 изучается борьба крымских татар за возвращение из депортации в Крым. В целом, взгляды Вильямса типичны для западной историографии. Автор выделяет три основных фактора, способствовавших сохранению национальной идентичности крымских татар в депортации. Важнейший из них – семья, сохранившая устную традицию и этническую культуру. Крымские татары были одним из самых европеизированных народов СССР, проявляя больше сходства в социальном отношении с русскими, чем с народами среднеазиатских республик. Наконец, дискриминационная политика СССР в отношении крымских татар вызывала ответную реакцию – стремление сохранить идентичность. Особенность крымско-татарского национального движения, как считает Вильямс, заключается в том, что оно основано не на исламе, а на своеобразном территориально-общинном самосознании, где главную роль играла память о Крыме как о родине. Психологическая травма, память о расставании с родиной (такая же, как у американских негров, палестинцев и пр.) мобилизовала и политизировала прежде латентное национальное самосознание крымских татар. Главным фактором, обусловившим решение разрешить татарам вернуться в Крым, автор считает национальную борьбу крымских татар за возвращение на протяжении 40 лет. Описывая возвращение, он подчеркивает его организованный характер, выдающуюся роль национального крымско-татарского движения в организации возвращения, демократический подход, применяемый крымскими татарами при решении социальных проблем. Однако парадоксальным образом в результате переселения крымско-татарское население вновь превратилось из городского в сельское. Последствиями жизни в Средней Азии стали уменьшение языковых различий, появление новой внутриэтнической дифференциации в соответствии с географическим рассеянием в депортации, ностальгия по местам депортации. В целом, автор положительно оценивает возвращение татар в Крым с точки зрения сохранения идентичности не только их, но и остальных крымских татар, рассеянных по Средней Азии, Подунавью и Турции.
Весьма важный вывод, который прямо не делается автором, но напрашивается при чтении изложенных им фактов, состоит в том, что депортация крымских татар в 1944 г. не была чем-то уникальным. Подобные идеи вынашивались царизмом в XIX в., в периоды обострения отношений с Османской империей. Как и в ХХ в., причиной этого была боязнь возможного перехода крымских татар на сторону противника во время войны. Правда, в 1944 г. произошло брутальное “наказание” постфактум. Подобно прошлому столетию, XIX век был временем эмиграции крымских татар, правда, добровольной, создания культурных очагов далеко за пределами Крыма и попыток сохранения своей идентичности как в рамках империи, так и на новом месте. Следующее столетие стало временем изгнания и возвращения, опытом конструирования представлений о родине как за ее пределами, так и внутри.
Итак, в рецензируемой книге показана эволюция национального сознания крымских татар, в результате чего из нескольких этнических компонентов постепенно формировался один народ, объединенный ориентированной на религию исламской идентичностью, впоследствии сменившейся территориальной, в создании которой, по представлениям автора, значительную роль сыграли исторические обстоятельства, политика империй и, разумеется, деятельность национальной интеллигенции. Представление об “общей исламской” родине с размытыми в пространстве границами обратилось в четко локализованное территориально (Крымский полуостров) и – добавлю – во времени (представление о наличии предков в Крыму с древнейшей эпохи). К сожалению, автор совершенно не уделяет внимания таким феноменам, как современные этногенетические мифы у крымских татар и “автохтонизация” массового сознания. Психологически желание удревнить историю своего народа, добавить ему знаменитых предков (которых обычно выбирают среди этносов, выглядящих “привлекательно”; показательно, что никто из современных крымских создателей национальных мифов не претендует на родство с гуннами) и обосновать право на территорию по принципу древности обладания вполне понятно и не является чем-то особенным.^[3] Своеобразие крымско-татарского национального мифотворчества проявляется в том обстоятельстве, что массовыми эти представления стали в депортации, причем обосновывались права не на ту землю, которую населяли в тот момент крымские татары, но на ту, откуда они были изгнаны, что явилось одним из важнейших элементов в представлении о Крыме как о родине и обосновании права на национальное государство. Однако Вильямс не только не анализирует этот феномен, но и сам поддается обаянию сконструированного этногенетического мифа – иначе невозможно объяснить рассуждения о скифских и сарматских предках крымских татар, тем более что в защиту этого построения не приводится сколько-нибудь серьезных аргументов.^[4]
Работа Вильямса – это обобщающее исследование по этнической истории крымских татар, свободное от идеологических штампов советского времени и наиболее шовинистических проявлений, свойственных национальной историографии. Формирование этноса и его взаимоотношения с империей – вот что интересует автора более всего. Потому жанр рецензируемого труда можно определить не как исторический, но как этнографический или, точнее, как жанр, вряд ли существующий в русскоязычной историографии по крымско-татарскому вопросу, что-то вроде “этнология наций на имперском пограничье”. Фокус исследования многоплановый – этногенез крымских татар, историческое развитие этноса, формирование самосознания, миграции, вынужденные или нет взаимоотношения с империей, а также процесс формирования национальной идентичности разных групп крымских татар, оказавшихся в разных причерноморских государствах.
Основное достоинство рецензируемого сочинения именно в его обобщающем характере; оно вряд ли может считаться новым словом в историографии, хотя автор и претендует на это. Книга написана с нескрываемым сочувствием к объекту исследования, постоянно подчеркивается необходимость показать социально-экономическую, политическую и эмоциональную связь крымских татар с родиной, Крымом. Отдадим должное автору, пытающемуся проявить объективность в отношении к России, которая, тем не менее, в основном выступает в образе пугала. Важно, что автор стремится не просто рассматривать крымских татар как нечто уникальное, но и находит параллели их историческому развитию в истории других народов. Так, часто (и даже несколько навязчиво, особенно в Главах 12 и 13) звучит сравнение депортации с Холокостом, а истории крымских татар – с историей евреев. Психологический эффект, оказанный на сознание татар депортацией, роль этой травмы в политизации их сознания в 1990-е гг. сравнивается с подобным эффектом у палестинцев после их изгнания с родины в 1948 г. и у племени тутси в Руанде (P. 413). Автор старается показать сходство и различия депортации крымских татар и других народов СССР, особенно посредством частых ссылок на идентичность чеченцев как противоположную крымско-татарской. Несомненным достоинством книги является подробное изучение истории крымско-татарских общин за пределами Крыма – в Подунавье, на Балканах, в Малой Азии и на Кавказе, эволюции идентичностей в условиях диаспоры, которая в разных обстоятельствах проходила по-разному, изменений в самосознании этнографических групп крымских татар в новых местах обитания и взаимоотношений между этими группами.
Работа, конечно, не лишена недостатков. Хотя главы формально построены по хронологическому признаку, на самом деле перед нами серия очерков, вполне самодостаточных и мало связанных между собой. Поэтому внутри первой главы, например, рассказ доходит до 1990 гг., а Главы 1 и 2 или 12 и 13 накладываются друг на друга хронологически. В Главах 3, 4 и 5 повторяются рассуждения об эмиграции татар из Крыма в конце XVIII – XIX вв. В Главах 8 и 9 говорится об эмиграции крымских татар из Добруджи в Турцию в конце 70-х гг. XIX в., причем основная причина этого события указывается всякий раз по-разному. В Главе 1 достаточно много написано о том, почему, по мнению автора, крымские татары – не только и не столько потомки пришедших из Азии в XIII в. монголов. Казалось бы, все ясно, но в Главе 3 автор вдруг снова возвращается к этому вопросу (Рр. 91-93), после чего идет описание природы горного Крыма (Рр. 93-97), а затем следует эссе об этногенезе южнобережных татар (Рр. 99-103), повторяющее сказанное в первой главе. Вероятно, это объясняется именно очерковым характером книги.
Иногда создается впечатление, что автор пишет для неподготовленной аудитории, мало сведущей в крымской истории. Отсюда журналистские экскурсы в области, имеющие весьма отдаленное отношение к заявленной теме, например в историю скифов в первой главе, а также постоянно вплетаемые в текст рассказы о поездках автора в Крым и его беседах с деятелями крымско-татарского национального движения. Так, например, рассказ о положении крымских татар в начале XIX ст. в Главе 3 внезапно прерывается воспоминаниями о поездке автора из Симферополя в Алушту и о том, как выглядел южный берег Крыма в конце ХХ в. (Рр. 97-98). Другой пример обнаруживаем в Главе 5. Вопрос о том, какую из сторон поддерживали крымские татары в годы Крымской войны, превращается в описание поездки автора в Севастополь, обличение местных “прокоммунистически настроенных” русских жителей, которые военным парадом якобы оскорбили чувства крымских татар, прибывших вместе с автором (Р. 149-151). Как видим, перед нами не фрагменты научного исследования, но сочинение предубежденного журналиста. К сведению автора книги, причины крайне незначительного числа крымско-татарских жителей Севастополя следует искать не в злоумышлениях русских, а в том, что этот город до 1996 г. был “закрытым”, так что поселиться там было не просто не только возвращавшимся из депортации крымским татарам, но и представителям любого другого народа. Следует помнить и об особенностях истории города, функционировавшего в качестве военно-морской базы и возведенного на территории, где не было постоянного татарского (да и любого другого) населения.
Книге присуща невнимательность к “мелочам”. Например, оказывается, что Южный берег Крыма называли “климатами” со времен Гомера (Р. 17). Из этого следует только одно – автор Гомера не читал. Если бы автор потрудился обратиться к поэмам великого грека, он бы обнаружил, что тот вообще не знал о существовании Крымского полуострова. Здесь же сообщается, что древние греки называли полуостров “Тавридой” (P. 17), тогда как на самом деле – Таврикой, причем не весь полуостров и крайне редко; название “Таврида” появилось в конце XVIII в. в российских источниках. Мысль о том, что древние греки переселились в Крым уже к IX в. до н. э. (P. 15), удревняет известные нам поселения едва ли не на три столетия. По мнению Вильямса, впервые Крым объединился в рамках одного политического организма в конце XV в. (P. 22) – очевидно, крымские успехи Митридата VI Евпатора (кон. II – первая половина I в. до н. э.) или Рима и вассальных ему правителей Боспорского царства (“Боспорская война” конца II в. н. э.) остались ему неизвестны. Чтобы не ограничиваться 1 главой, можно указать на следующие казусы: в XVIII в. на землях современной южной Украины существовала российская провинция Новая Сербия (Р. 71); в 1771 г. поход российской армии в Крым возглавлял генерал Дологрукий (Dologrukii) (Р. 76). В XIX в. в Москве существовала “Воронежская военная академия” (Р. 302). Думаю, приведенных примеров вполне достаточно, чтобы показать неаккуратность автора в работе с источниками и литературой.
Важным обстоятельством для понимания этой книги представляются использованные автором набор источников и историография. Это, прежде всего, уже опубликованные материалы, научные монографии, весьма широко – научно-популярные сочинения советского времени, воспоминания путешественников, сочинения деятелей крымско-татарского национального движения в эмиграции. При этом полностью игнорируются архивные материалы, хотя нет никаких сомнений, что они могли бы помочь автору осветить многие вопросы, его занимающие (землевладение у крымских татар, численность эмиграции в XVIII–XIX вв. и др.). Эти материалы широко использовались и используются как российскими, так и украинскими исследователями, Вильямс же их игнорирует. Зато временами в книге появляются сентиментальные эссе, сделавшие бы честь журналисту, как, например, пересказ интервью с лидером крымско-татарского меджлиса М. Джемилевым, жаловавшимся в конце 1990-х гг. на то, как обманутые КГБ соотечественники обвиняют его в различных злоупотреблениях, а соратники стараются отрешить от власти (Р. 429).
Еще одной особенностью исследования является отсутствие критического подхода к источникам, в особенности – к описаниям Крыма в сочинениях европейских путешественников конца XVIII – XIX вв. В частности, на описаниях путешественников, главным образом П. С. Паласа и Э. Д. Кларка, по существу, строится Глава 3. В результате перед нами не столько исследование, сколько хрестоматия. Вопрос о том, что источник может быть необъективным и зависеть от политических взглядов автора, определяющих его точку зрения, не принимается во внимание. Так, любому знакомому с записками иностранцев о Крыме известно, что большинство побывавших там англичан весьма негативно относилось к России. В частности, сочинение Э. Д. Кларка (огромное значение которого как источника неоспоримо) полно откровенной русофобии. Причины ее ясны: эта неприязнь порождалась соперничеством двух держав за турецкое наследство, как и другими политическими конфликтами времени. В результате в сочинении Кларка присутствует снобизм, презрение к “варварам”, рассказы о принесенных русскими бедах и разрушениях. Собственно, отрицать тяжелые последствия присоединения Крыма к России бессмысленно (как и проблемы, существовавшие здесь в земельном вопросе в первой половине-середине XIX в.), но рассуждать на эти темы на основе английских травелогов, без их критического анализа и сравнения с иными источниками, в том числе хозяйственно-экономическими, статистическими выкладками из российских архивов, думается, малоперспективно. Труды известного Вильямсу А. И. Маркевича являются прекрасным примером того, как следует анализировать такой комплекс источников. Все это странно, поскольку автор книги неоднократно подчеркивает необходимость критического переосмысления едва ли не всей существующей историографии по крымско-татарской проблематике. Складывается даже впечатление, что в качестве основы берется некая концепция, сформулированная либо автором, либо его предшественниками, а источники используются как вспомогательные иллюстрации, хотя очевидно, что следовало бы действовать наоборот.
Книге очевидно не хватает аппарата ссылок, которых не просто мало – непонятно, по какому принципу они делаются. Большинство утверждений не подтверждается ссылками (особенно в первых главах), хотя многие наблюдения уже довольно давно, иногда более сотни лет, существуют в науке. Это становится особенно наглядным, когда речь заходит о цифрах, ведь значительная часть приводимых данных лишена указаний на источники и работы исследователей, а иногда аргументируется лишь ссылкой на личные беседы с крымско-татарскими лидерами. В целом может возникнуть впечатление, что иногда автор намеренно затрудняет проверку приводимых им данных и оценок.
При анализе ряда проблем важную роль играет анализ историографических концепций. В работе Вильямса он практически отсутствует – он не коснулся серьезно ни работ западных авторов, Э. Фишера и Э. Вилсона, ни работ такого видного представителя ненаучного автохтонизма, как В. Е. Возгрин. Отсутствует разбор произведений русских востоковедов – В. Д. Смирнова, А. И. Маркевича, С. В. Бахрушина и других.^[5] Но зато подробно анализируются (правда, не в целом, а по отдельным вопросам) взгляды, изложенные в Большой советской энциклопедии и научно-популярном издании П. Н. Надинского, отражающие официальную точку зрения на крымско-татарскую проблематику в период после депортации. Постоянные же ссылки на Возгрина, в особенности на его оценочные суждения в качестве аргументов, думается, вообще не заслуживают комментариев.^[6]
Подводя итоги, отмечу, что дискуссионность взглядов автора, безусловно, не является проблемой. Проблемой является отношение автора к источникам и литературе. Несмотря на отмеченные недостатки, рецензируемая книга представляет несомненный интерес как выразитель определенной историографической традиции. Остается только сожалеть, что постсоветская наука пока не произвела обобщающего труда по этнической истории крымских татар, ведь здесь накоплен огромный материал, который, судя по рецензируемому труду, мало известен западным коллегам.^[7]