Настоящий бум исследовательского интереса можно констатировать сейчас в отношении тематики, связанной с историей русского императорского двора. В последние 5 лет появилось множество разных по уровню работ (от поверхностных популярных описаний до серьезных вдумчивых исследований^[1]), публикуются переиздания классических трудов,^[2] а также многочисленные источники.^[3]
Указанная проблематика привлекает и организаторов конференций. Одна из самых репрезентативных – прошедшая недавно в Государственном Эрмитаже международная конференция “Российский императорский двор и Европа. Диалоги культур” (18-20 октября 2005 г.). Тематика докладов была довольно разнообразна: от истории Петербургской придворной оперы (Е. Ходорковская) до культуры “Малого” двора Павла Петровича (А. Гузанов); от описания королевских праздников в гравюре (А. Ракова) до императорского придворного ритуала (В. Гендриков).
Причины интереса к тематике двора, безусловно, связаны с устойчивым вниманием научного сообщества к проблемам социальной истории, исторической антропологии, истории повседневности. В целом, такой интерес не может не радовать. Однако совершенно ясно, что разработка темы пока находится лишь в начальной стадии. Так, в нашем распоряжении пока нет ни работы широкого обобщающего (или методологического) плана, ни исследования компаративного характера по истории русского двора. Необходимость в публикациях такого рода очевидна, особенно потому, что исследователи придворного общества других европейских государств подобную методологию широко используют.^[4]
Более того, сама разработка тематики русского императорского двора в настоящее время страдает определенной однобокостью. Связано это, пожалуй, с влиянием, которое на изучение этой темы оказали отдельные, безусловно, знаковые исследования в этой области. Катализатором процесса стало одновременное появление двух работ. В 2002 г. были опубликованы русский перевод книги крупнейшего немецкого социолога Норберта Элиаса “Придворное общество”,^[5] (первое издание – 1939 г., доступна на английском с 1983^[6]) и первый том столь популярного сейчас исследования Ричарда Уортмана “Сценарии власти”.^[7] Если первая работа привлекла внимание к теме, то вторая, скорее, подсказала направление, в котором следует действовать, и метод, который можно использовать. Монография Уортмана вызвала целую лавину исследований, посвященных истории церемониала и этикета. Не ставя под сомнение важность изучения этого аспекта, следует, тем не менее, заметить, что исключительное внимание, которое ему уделяется, оставляет вне поля зрения историков огромный пласт других ценных и информативных источников по истории придворной жизни (таких как медали, монеты, предметы ювелирного искусства, униформа) и, соответственно, целый ряд других аспектов репрезентации власти (цветовая композиция, символика цифр и т.д.).
Преодолению такой историографической однобокости как раз и способствует публикация каталогов выставок,^[8] вводящих в оборот более широкий круг источников. Работа Анны Одом “Что стало с мечтой Петра? Придворная культура в царствование Николая II” представляет собой довольно пространную статью, сопровождающую публикацию каталога одноименной выставки (Middlebury College Museum, 11 сентября – 12 декабря 2003 г.). Как следует из небольшого введения, написанного директором Middlebury College Museum Ричардом Сондерсом, выставка приурочена к празднованию 300-летия Санкт-Петербурга. Но поскольку предметы, представленные на ней, относятся к периоду царствования Николая II, организаторы стремились показать столицу в момент празднования ее 200-летия.
Предметы, составившие экспозицию, находятся в настоящее время в коллекции потомков великого князя Георгия Михайловича (одного из ярких представителей династии Романовых, управляющего Русским музеем Александра III) и его жены, великой княгини Марии Георгиевны (принцесса Греческая Мария). В США эти предметы попали вместе с эмигрировавшей сюда дочерью Георгия Михайловича, Ксенией. В свою очередь ее дочь от первого брака Нэнси Лидс Винкуп и предоставила вещи для выставки.
Основную часть коллекции представляют небольшие по размеру предметы, предназначенные для семейного и частного использования, подарки по случаю праздников и разного рода торжеств (рамки для фотографий, портсигары, фигурки, письменные принадлежности), посуда и целые сервизы, иконы, украшения, иллюстрации, а также многочисленные фотографии. В экспозицию, к сожалению, не были включены письма членов семьи и монеты из коллекции великого князя Георгия Михайловича, который, как известно, был известным нумизматом (его великолепная коллекция хранится в настоящее время в Smithsonian Institution (Вашингтон)). В целом, перед нами материал, несомненно, репрезентативный для исследования придворной культуры Российской империи начала XX века.
Работа выгодно отличается от многих текстов, сопровождающих каталоги выставок, которые, как известно, носят скорее описательный, нежели аналитический характер. Работа Одом – полноценное исследование, посвященное изменениям в придворной жизни. “Мечта” Петра рассматривается автором как тенденция модернизировать страну по западному образцу, что подразумевало, в частности, введение целого ряда государственных церемониалов и создание особой “западной” символики, иными словами – формирование целого “театра власти”, требующего огромной финансовой поддержки.
Одом стремится показать, что подобный подход был существенно скорректирован в начале XX столетия. Во-первых, по ее мнению, его реализация была уже почти невозможна в финансовом отношении. Автор связывает это с кризисом, в котором в это время находилась индустрия, связанная с производством предметов роскоши. Действительно, к началу XX в. категория потребителей подобных вещей серьезно изменилась. Возможности этой группы были куда более ограничены по сравнению с предшествующими столетиями. Исключительно дорогие предметы приобретались лишь по случаю свадьбы или серьезного юбилея. Особенно показательно здесь изменение потребностей императорской семьи. Автор справедливо указывает, что упадок индустрии роскоши приходится на конец XIX в., а точнее – кризисный период после Крымской войны. Военные издержки вынудили Александра II, а затем его сына, Александра III, сильно сократить финансирование этой сферы. В 1859 г. была закрыта фабрика гобеленов, императорская фабрика фарфора находилась в затяжном кризисе. Мало что изменил в этом отношении и следующий век. Так, Николаю II пришлось отказаться от идеи восстановить придворное платье допетровского образца исключительно по финансовым соображениям. Во-вторых, образный ряд петровской эпохи не был близок последнему русскому императору, мир же XVII века, в котором Петр Великий не видел ничего поэтического, напротив, был понятен и близок Николаю II.
Одом приступает к созданию характеристики придворной жизни России с описания императорского бала, который был дан в Зимнем дворце в 1903 г. и стал во многом ключевым событием в серии празднеств, посвященных 200-летию Санкт-Петербурга. Автор справедливо указывает: маскарад этого бала показался бы самому Петру Великому, по крайней мере, странным, ведь его участникам предписывалось прибыть ко двору в костюмах бояр XVII века. И если сам император был одет в костюм царя Алексея Михайловича, т.е. отца Петра, то его супруга изображала отнюдь не мать основателя Петербурга, Наталью Кирилловну Нарышкину, а, напротив, первую жену Тишайшего – Марию Милославскую. Появление именно Милославской подчеркивало, что император и императрица представляли царскую чету из допетровской Руси. А тот факт, что в центре находился отец царя-реформатора, лишь подчеркивал трагический контекст сопоставления.
Следует отметить, что Одом удалось с точностью передать образный ряд эпохи Николая II: Алексей Михайлович служил в качестве образца идеального правителя, Серафим Саровский – в качестве духовного образца; избрание Романовых на царство в 1613 г. рассматривалось как знаковое событие, а шапка Мономаха – как знаковый символический предмет. Автор не говорит об этом напрямую, но из контекста ясно, что в этом ряду не нашлось места традиционным символам (образам) петровской эпохи, таким, например, как Александр Невский, 1703 г. и, скажем, корабль.
Справедливо и указание на то, что появившиеся в конце XIX – начале XX вв. новые формы и методы искусства (к их числу Одом относит организацию фирмы Фаберже и появление группы “Мир искусства”) позволили воплотить в жизнь иную, ориентированную на образцы допетровской Руси символику при значительно более умеренных затратах по сравнению, например, с XVIII веком. Отчасти благодаря этому подходу русское искусство становится популярным за рубежом (русская секция в ряде магазинов “Tiffany & Co” в 1880-е гг., Дягилевские сезоны в Париже).
При общей точности выводов и четком понимании происходивших при дворе процессов исследование Одом все же обладает и рядом недостатков. Учитывая, что предметы, представленные на выставке и ставшие, соответственно, источником исследования, принадлежали семье великого князя Георгия Михайловича, следовало бы, пожалуй, попытаться увидеть в них и трагическую историю этой семьи. Военная служба великого князя, его деятельность на посту управляющего крупнейшей коллекцией русского искусства, жизнь в столице и в резиденции Харакс на Кавказе, отъезд его жены Марии Георгиевны с дочерьми за границу в 1914 г., невозможность вернуться в Россию из-за начавшейся войны, стремление великого князя во что бы то ни стало воссоединиться с семьей, его арест, ссылка, попытка Марии Георгиевны выкупить мужа через посредство датского посланника в Советской России и, в конце концов, расстрел Георгия Михайловича и жизнь его семьи в изгнании – все эти события так или иначе нашли отражение в предметах экспозиции, но, к сожалению, не нашли должного освещения в тексте. Конечно, цель и выставки, и статьи была иной, но появление владельцев представленных предметов в качестве персонажей придворной жизни двора того времени стало бы несомненным плюсом работы.
Кроме того, остается неясной позиция автора относительно отказа Николая II от символики Петра Великого. Непонятно, насколько осмысленным, по мнению Одом, было разрушение этой “мечты Петра”, насколько значительным было отрицание созданных реформатором символических идеалов, как именно одни образцы замещались другими и насколько успешным было подобное замещение. Собственно, само название выставки и статьи должно было бы говорить об этом. Прекрасное описание костюмированного бала 1903 г. в самом начале работы обещает, как кажется, исследование данного аспекта. Этого, к сожалению, не происходит. Одом сосредоточивает свои усилия на описании практических изменений системы двора (финансовые затруднения, иное отношение к потреблению предметов роскоши) и тех ее качеств, что остались неизменными (патронаж искусств со стороны представителей династии, религиозный аспект жизни двора, государственный церемониал). Заключительные фразы статьи о том, что русская революция в конце концов разрушила все, кажутся естественным, но далеко не окончательным выводом. Ведь так до конца и не ясно, что было разрушено еще до 1917?
Однако справедливости ради следует сказать, что такая широкая задача находится во многом вне рамок представленной работы. Это, скорее, перспектива развития темы на будущее.