После демонтажа социалистического лагеря и распада Советского Союза проблемы посткоммунистической трансформации стали объектом пристального внимания со стороны западных специалистов. Крах коммунизма, процессы демократизации и создания рыночной экономики оказались довольно популярными темами, изучаемыми современным обществоведением. Однозначных ответов на многие вопросы, касающиеся развития государств постсоветского пространства и бывших стран народной демократии, на сегодняшний день так и не найдено.
И все же сторонники компаративного и регионального подходов пытаются определить закономерности “переходного” периода. Одни пытаются делать сравнения по линии “восток” – “юг”, то есть анализируют схожие моменты в становлении демократической формы правления в государствах Латинской Америки и в Центральной и Восточной Европе. Другие настаивают на коренных отличиях между странами с тоталитарным и авторитарным прошлым и предлагают ограничить круг изучения государствами-участниками коммунистического эксперимента. Третьи утверждают, что компаративному подходу свойственны неизбежные упрощения, и максимум, что требуется от ученого, – это рассматривать отдельные случаи и не делать далеко идущих обобщений.
Исследование приватизации, представленное в книге Хилари Эппел “Новый капиталистический строй: приватизация и идеология в России и Восточной Европе”, является примером интра-регионального анализа. В основание своей работы Эппел положила изучение изменения системы прав собственности в двух посткоммунистических странах – России и Чехии, для выделения которых в качестве объектов исследования имелось несколько причин. Во-первых, к концу 1980-гг. и в СССР, и в Чехословакии государство оставалось практически единственным собственником, а во-вторых, в обеих странах реформа была развернута по одному и тому же сценарию. Была проведена так называемая ваучерная приватизация. Известный венгерский экономист Я. Корнаи охарактеризовал путь, по которому пошли российские и чешские реформаторы, как стратегию ускоренной приватизации, которая предусматривает быстрое уничтожение государственной собственности путем ее раздачи в той или иной форме, например посредством ваучеров, когда права собственности в государственных компаниях распределяются бесплатно и на равноправной основе среди граждан страны, в результате чего формируется “народный капитализм”.^[1]
Эппел отнюдь не первая, кто пытается показать, почему одни и те же рецепты оказались благотворными для одних экономик и губительными для других. Критикуя традиционные теории изменения прав собственности, базирующиеся на признании интересов групп элиты как главной движущей силы приватизации, автор называет в качестве их главных недостатков слабое внимание к тем обстоятельствам, которые определяют требования политических и общественных акторов и обусловливают восприятие разделения власти (Appel, P. 12). Основным объектом исследования Эппел является влияние фактора идеологии на складывание национальных экономических систем в посткоммунистических государствах. Определение идеологии американская исследовательница заимствовала у М. Гамильтона, согласно которому идеология – это “система коллективно разделяемых нормативных и считающихся действенными идей, убеждений и отношений, отстаивающих особый строй социальных взаимоотношений и соглашений и направленных на оправдание особого варианта поведения, который его адепты хотели бы поощрить, реализовать или утвердить” (P. 8).
Обращение к идеологии свидетельствует о желании автора заглянуть в глубь процесса и понять, что лежало за отдельными политическими решениями и реакцией общества на проводившиеся реформы.
Пытаясь разобраться в причинах, вынудивших восточноевропейских политиков начать приватизацию государственного имущества и провести ее именно в той форме, в которой она и была проведена, Эппел акцентирует внимание на том, что ответы на интересующие вопросы нужно искать внутри каждого конкретного государства, а не за его пределами. Такая постановка вопроса и справедлива, и актуальна. Во многих посткоммунистических странах на протяжении 1990-х гг. проявлялась тенденция обвинять Запад в злонамеренном разрушении экономики, подозревать что-то вроде заговора, якобы оркестрируемого, прежде всего, Мировым Банком и Международным валютным фондом. Критические замечания в адрес стратегии помощи стали раздаваться и со стороны самого Запада.^[2] Однако каким бы значительным ни было иностранное влияние, посткоммунистические лидеры и посткоммунистическое общество не могут отказаться от признания собственных ошибок и тем самым лишиться возможности исправить и улучшить то, что напрямую зависит от них самих.
Безусловно, нельзя сказать, что западные эксперты были непричастны к развитию ситуации на посткоммунистическом пространстве. Эппел убедительно продемонстрировала те каналы, через которые мировое сообщество получило возможность влиять на курс реформ в Центральной и Восточной Европе. Автор говорит о важной роли в формировании программы посткоммунистической трансформации таких факторов, как кредитование на условиях проведения реформ по советам МВФ, финансирование неолиберальных проектов, моральная и денежная поддержка тех политических сил, которые были согласны трудиться над созданием рынка в своих странах и, наконец, спонсирование прозападного образования и исследовательской деятельности. Кроме того, очевидно, что принципы частной собственности зародились и получили свое классическое воплощение именно на Западе. Эппел отмечает, что международное сообщество не только занималось материальной деятельностью, но и способствовало идейному распространению неолиберализма, так как странам, переживающим “переходный” период, свойственно копировать оказавшийся успешным опыт других государств и попадать под влияние доминирующей интеллектуальной парадигмы и транснациональных групп политических экспертов.
Останавливаясь во второй части книги на таких аспектах, как выделение особой группы реформаторов и продвижение ими определенной модели реформы собственности, Эппел анализирует ход приватизации в России и Чехии. Она показывает, что основная борьба за осуществление приватизации разворачивалась внутри стран, а за отечественными политиками и экономистами оставалось последнее слово в принятии судьбоносных решений. В Чехии приватизация была проведена на основании признания равных возможностей всех граждан на бывшую государственную собственность, в то время как в России менеджерам и рабочим предоставлялись привилегии в приобретении акций своих предприятий. И, конечно, что коренным образом отличало чешский вариант ваучерной приватизации от российского, так это итоги. Чешская приватизация получила международное признание и в целом пользовалась массовой поддержкой со стороны населения, в то время как в России приватизация по большей части ассоциировалась с провалом “шоковой терапии” и с разграблением страны в интересах номенклатурной или новоявленной элиты.
Опираясь на фактический материал, в третьей (и по сути главной) части книги Эппел рассматривает с разных сторон воздействие идеологии на проведение реформы и выстраивает стройную защиту решающего воздействия нематериальных факторов на экономическую политику. Реализация политических убеждений чешских правых радикалов и российских технократов, поиски компромисса между действиями политиков и надеждами общества опирались на фундамент идеологии.
Процесс приватизации оказался гораздо сложнее, чем это можно было первоначально предположить. В командах В. Клауса и А. Чубайса было сильное сопротивление идее наделения какой-либо социальной группы, в частности рабочих и менеджеров предприятий, особыми правами на приобретение акций своих предприятий. Быстрая и массовая приватизация была не просто средством создания опоры существующему политическому режиму или защиты установившейся иерархии власти, но, несомненно, способствовала превращению общественной формы владения в частную и переходу от “коммунистической” к “капиталистической” экономике. Как отмечает Эппел, “идеологически обоснованные цели создания новой капиталистической системы собственности брали верх над обычными политическими расчетами. Особенно красноречив тот факт, что многие популярные либерально настроенные политики предпочитали стратегию преобразований и тем самым подвергали опасности свою карьеру” (P. 115). Во что же именно верили восточноевропейские реформаторы? Их основной движущей силой являлось неприятие коммунистического прошлого, и антикоммунистические настроения политической верхушки определяли направление реформы. Антикоммунизм стал основной причиной горячей приверженности большинства реформаторов к быстрой системной ломке, пусть даже за счет первоначального экономического упадка. Уход государства из экономики считался величайшим благом. Схожие взгляды политиков получили совершенно разное воплощение в двух странах благодаря различиям между идеологическими контекстами в России и Чехии. Под идеологическим контекстом подразумевается сумма убеждений общества и элиты, влияющая на ту стратегию, с помощью которой разные слои общества определяют свои материальные интересы в условиях политических пертурбаций и которая влияет на легитимность и силу потенциальных сторонников или оппонентов правительственных программ. Идеологические контексты в России и Чехии имели свои различия. В Чехии антикоммунистические настроения имели ярко выраженный характер. Противники Клауса и его радикальной программы немедленно обвинялись в симпатиях к коммунистам. Менеджеры предприятий, назначенные при старом режиме, частью были смещены, а те, которым удалось удержаться на занимаемой должности, воздерживались от критики приватизации, исключающей предоставление им каких-либо преимущественных прав. В России обстановка была совершенно иной. Первый энтузиазм по поводу распада СССР, падения “железного занавеса” и приобщения к мировой цивилизации вскоре сменился широко распространившейся ностальгией по Советскому Союзу. Критика коммунизма в России была довольно мягкой и на протяжении 1990-х годов. В 1991 г. не произошло резкого разрыва с прошлым. Верховный Совет, избранный еще при старом режиме, продолжал свою деятельность, а КПРФ была активной участницей политической жизни страны. Будучи не в силах опереться на общественное мнение, команда Чубайса то и дело сдавала свои позиции и уступала требованиям “красных” директоров, менеджмента и трудовых коллективов предприятий, требовавших себе особых уступок.
Используя классификацию А. Этциони, выделявшего принудительный, экономический и идеологический механизмы достижения общественного согласия, Эппел говорит о том, что чешские и российские политики прибегли к разным тактикам, давшим разный результат. Клаус активно использовал идеологическую риторику, взывая к антикоммунистически настроенному большинству чешских граждан, одновременно уверяя их в том, что страна должна “вернуться” в Европу. Игра на общественных настроениях позволила чешским реформаторам полностью осуществить намеченную реформу прав собственности, не отступая от отдельных пунктов программы из-за требований оппозиции. В России дела обстояли несколько иначе. Чубайс со своими сподвижниками объявили себя “технократами”, которые исходят исключительно из экономических соображений и не вмешиваются в политику. Чубайс полагал, что достаточно обрисовать российскому населению экономические выгоды, которые сулит им приватизация, и в силу рационализма, заложенного в каждом человеке, россияне поймут, оценят и поддержат проекты российских реформаторов. В действительности же неспособность правительства ограничить влияние со стороны тех, кто занимал высокие должности в Советском Союзе и, следовательно, изначально обладал большими финансовыми возможностями, связями и доступом к информации о предприятии, равно как и недостаток поддержки со стороны общества привели к тому, что реформа во многих отношениях была скомкана. Менеджмент и трудовые коллективы получили не предусмотренные изначально права, и произошла так называемая “номенклатурная” приватизация, когда в результате махинаций с ваучерами собственниками старых советских предприятий стали их бывшие директора или представители управленческого аппарата, тогда как большинство россиян осталось ни с чем.
Согласно Эппел, успех чешских и неудача российских реформаторов связаны с их разным отношением к использованию идеологии. Если Клаусу удалось избежать давления оппозиции и добиться общественного единодушия, основанного на желании чехов влиться в европейское содружество демократических стран, то российская приватизация стала ярким примером разграбления государственной собственности, вызвала резкую критику проводимых реформ, рост антизападных настроений и пропагандирование “национальной идеи”.
Какие же уроки можно извлечь из описанных примеров посткоммунистической трансформации? По мнению Эппел, чешская и российская приватизация свидетельствуют о важности использования идеологии для достижения общественного согласия и облегчения действий правительства. Она полагает, что многих трудностей, с которыми пришлось столкнуться России, можно было бы избежать, если бы российские технократы постарались бы быть и политиками. Конечно, невозможно представить, чтобы в России утвердились те же прозападные идеи, как это было в случае с Чехией, которая исторически была европейской страной, в то время как довольно сложно однозначно идентифицировать культурную и геополитическую принадлежность России. Автор полагает, что российские реформаторы могли бы избежать западнической окраски реформ, если бы взывали к желанию российских граждан видеть свою страну составной частью “нормального” и “цивилизованного” мира (P. 176). С таким представлением нельзя полностью согласиться. Идеология – это пласт, который лежит под конкретными действиями политиков и который во многом может определять поступки материально заинтересованных слоев общества. Но, как признает сам автор, существует и более широкое, чем идеология, понятие политической культуры, которая включает в себя образцы поведения, нормы и обычаи. В Чехии благоприятный идеологический контекст формировала политическая культура, созвучная политической культуре европейских стран. Можно добавить и то, что в Чехии коммунизм просуществовал не 70 лет, как в Советском Союзе, а всего 40. Идеология, продвигаемая праворадикальными либералами, вполне гармонично наложилась на глубинные ожидания и традиции, присущие чешскому народу. Россия, в отличие от Чехии, была страной, стоящей несколько особняком от Западной Европы, и была склонна отделять себя от всего остального мира. Идея возвращения в мировую цивилизацию оказалась для россиян слишком абстрактной.
В работе американской исследовательницы есть много ценного, и большого уважения заслуживает ее внимание к теории реформ. Было бы, однако, слишком просто объяснить особенности “переходного” периода, выделяя лишь только один фактор – идеологический. Вероятно, появление более фундаментальной работы о воздействии нематериальных факторов и исследование идеологии в ее сочетании с политической культурой является делом будущего.
Работа Андреа Чандлер является примером регионального подхода к изучению посткоммунистической трансформации в России. Автор полагает, что российский случай уникален и, хотя политики разных стран могли бы извлечь из него уроки, рассматривать его в компаративной перспективе невозможно. В отличие от других посткоммунистических стран, Россия является огромной страной с ядерным потенциалом и имперским наследием. Более того, Россия обладает довольно сложным федеративным устройством, во многом обусловливающим ход постсоветской трансформации. Все это позволяет рассматривать Россию отдельно от других государств, переживающих “переходный” период.
Исследование Чандлер посвящено одной из самых животрепещущих проблем российской действительности – системе пенсионного обеспечения. Россия 1990-х годов вряд ли может послужить образцом государства общественного благосостояния. Попытки преобразования советской экономики в соответствии с требованиями рынка в одночасье разрушили ту систему социальных гарантий, которая существовала в СССР. Если в Советском Союзе населению предоставлялся пусть невысокий, но стабильный и гарантированный прожиточный минимум, то Россия первого посткоммунистического десятилетия стала страной, более половины граждан которой оказались за чертой бедности. Рыночные отношения, основанные на признании ценности личной инициативы и предприимчивости для достижения жизненного успеха, поставили многих россиян, привыкших за годы советской власти опираться на государство, в весьма затруднительное положение. Тяжелее всего пришлось тем, кто целиком зависел от государственных выплат и не имел потенциальной возможности приспособиться к требованиям рынка. На протяжении 1990-х гг. модель пенсионного обеспечения так и не была найдена, а стареющее население страны продолжало терпеть тяготы “переходного” периода.
Книга Чандлер представляет собой эмпирическое исследование, где главное внимание уделено фактам. В своей работе автор опирается на внушительный массив документов, среди которых следовало бы отметить архивные данные, касающиеся советской пенсионной системы, стенографические отчеты работы советского, а затем российского Верховного Совета, Думы и Совета Федерации, законодательные акты, материалы прессы и сведения, полученные в ходе интервьюирования населения. Работа представляет собой “case study”, изучение конкретного случая, призванного продемонстрировать проблемы российской структуры управления и факторы, повлиявшие на складывание системы социального обеспечения в России.
На протяжении 1990-х гг. система пенсионного обеспечения, преодолевая препятствия “переходного” периода, двигалась от советского идеала (в веберианских категориях) “государства всеобщего благосостояния” к некому варианту, который удовлетворял бы требованиям рынка. Чандлер рассматривает пенсионную реформу в исторической перспективе и выделяет основные моменты становления системы социального обеспечения и, в частности, пенсионных выплат по возрасту. Автор особо подчеркивает влияние идеологической составляющей. В советские годы государство взяло на себя исключительную ответственность за благосостояние своих граждан, и пенсия стала пониматься как законная плата государства своим гражданам за жертвы, которые были принесены во время строительства советской экономики (Chandler, Р. 70). Создание в 1956 г. системы всеобщего пенсионного обеспечения явилось еще одним шагом вперед по “узакониванию” права на достойную старость советских граждан. Резкое падение уровня жизни после распада СССР стало восприниматься населением страны особенно болезненно, и политическая оппозиция смогла широко использовать бедственное положение российских пенсионеров для критики действий правительства. В результате, когда в 2001 г. пенсионная реформа была все же проведена, политики превозносили, прежде всего, восстановление исторической справедливости, а не улучшение фискальной системы и адаптацию российских финансов к новым рыночным условиям.
Чандлер усматривает прямую преемственность между пенсионной реформой 1990 г. и дебатами вокруг этой темы, развернувшимися после распада СССР. “Закон о пенсионном обеспечении граждан в СССР” 1990 г. содержал несколько важных положений, которые и стали отправными точками в последующем обсуждении выплаты пенсий. Закон утверждал всеобщую пенсионную систему, предусматривающую равные права для всех советских граждан вне зависимости от их специальности, способности к труду и его качества (P. 62). Пенсии пожилым людям не должны были более выплачиваться из государственного бюджета, учреждался самофинансирующийся пенсионный фонд, который должен был принимать вклады у работодателей и служащих, чтобы потом выплатить их в качестве пенсий. И, наконец, новое пенсионное законодательство позволяло предприятиям, местным властям и общественным организациям создавать собственные проекты в поддержку пенсионеров, которые могли бы дополнить те меры, которые предпринимало государство. Пенсионная реформа 1990 г. и создание независимого пенсионного фонда стали началом новой социальной политики, которая функционировала на протяжении первого посткоммунистического десятилетия.
Трудности, присущие периоду трансформации, усложнили реформирование пенсионной системы. Чандлер не ограничивается признанием экономического кризиса, дефицита госбюджета и растущего числа пенсионеров как факторов, объясняющих социальный кризис в России. В 1990-е гг. российское законодательство страдало от перманентного конфликта между исполнительной и законодательной ветвями власти, чьи представители имели разные взгляды на решение пенсионного вопроса. Существовали значительные сложности в создании институциональной базы, помимо пенсионного фонда имелось еще несколько слабо связанных между собой учреждений, которые несли ответственность за работу пенсионной системы. Оставались неразграниченными полномочия между российскими регионами и федеральным центром. Согласно Чандлер, из-за сложной федеративной системы в посткоммунистической России оказалось непростым делом создать последовательную законодательную систему, построить эффективные правительственные институты и четко разграничить полномочия между разными правительственными уровнями. Ко всему этому добавлялась еще и недостаточность усилий, прикладываемых правящей элитой для решительного шага в реформировании системы пенсионного обеспечения.
Безусловно, закономерности пенсионной реформы в 1990-е гг. было бы весьма сложно объяснить, выдвигая на передний план какой-либо один аспект. Чандлер не предлагает собственного теоретического обоснования изменений, происходивших в социальной сфере в 1990-х гг., и обращается к уже известным и широко используемым факторам, повлиявшим на постсоветские реалии. Такой подход вполне соответствует требованиям эмпирического исследования, но все же в работе хотелось бы видеть некий теоретический фундамент или хотя бы большую последовательность и четкую иерархичность в анализе тех движущих сил, которые определили ход и результаты данной реформы.