Книга смоленского историка Евгения Кодина представляет собой реализованный грантовый проект,^[1] благодаря которому автор имел возможность отправиться в США и собственноручно обнаружить и изучить материалы, положенные впоследствии в основу работы. Вопреки обычной практике, когда грантовые исследования исторической тематики превращаются в достаточно специфические и узкоспециальные издания, главным образом ориентированные на профессиональных историков и студентов, книга “Гарвардский проект”, как заявлено в предисловии, “рассчитана на широкий круг читателей”, что, несомненно, подтверждается как достаточно простым, энциклопедичным стилем изложения материала и некоторыми оборотами, характерными для газетной публицистики, так и скромным объемом книги в 208 страниц, несколько необычным для отечественной исследовательской монографии.
Профессор Кодин, специалист в области советской истории, занимается исследованием сталинизма в российской провинции и отражения этого явления в исследованиях американских ученых.^[2] Этот сюжет, отметим, активно разрабатывается в историографии постсоветской России.^[3] Заслуга же Кодина состоит в том, что он первым обратился к исследованию “Гарвардского проекта”, являвшегося одним из главных источников знаний американских историков о Советском Союзе.
“Гарвардский проект” (такое название в историографии получила работа американских исследователей по изучению советской ментальности с помощью анкетирования бывших советских граждан) был задуман и реализован американскими учеными из Гарварда как исследование ментальности советского человека.
Предмет исследования, как заявляет автор в предисловии к монографии, – оценки сталинизма бывшими советскими гражданами, собранные в материалах “Гарвардского проекта”. Это несколько тысяч анкет, заполненных советскими “невозвращенцами”, деловая переписка участников проекта, различные доклады и письменные тезисы, полученные в ходе работы над документами, хранящимися ныне в Гарвардском университете в библиотеке Дэвис Центра,^[4] бывшего Русского исследовательского центра, а также в архиве университета. Кодин получил доступ ко всем сохранившимся документам^[5] и провел обширное источниковедческое исследование, главной ценностью которого стала публикация некоторых анкет для интервьюирования, воспроизведенных в приложении к книге.
“Гарвардский проект” стартовал осенью 1950 года, когда несколько десятков американских ученых, среди которых были психологи, антропологи, экономисты и историки, прибыли в Мюнхен для интервьюирования советских “невозвращенцев”, рассеянных по Европе в лагерях для беженцев. Местным научным центром, взявшим на себя организацию работы, стал Мюнхенский институт, фактически созданный Гарвардом как структурное подразделение Русского центра для реализации проекта. В марте 1951 года “полевые исследования” гарвардских ученых были завершены, и они увезли с собой в Америку ценнейший материал – более 13 тысяч интервью и письменных вопросников, впоследствии послуживший ценнейшей источниковой базой для нескольких десятков книг, статей и докладов.
Монография, состоящая из одиннадцати глав и основывающаяся на хронологическом принципе изложения материала, представляет собой подробный рассказ о возникновении “Гарвардского проекта”, его реализации, итогах проекта и его влиянии на американскую советологию в целом. Повествование сопровождается статистическими таблицами, данные из которых, впрочем, являются перепечаткой из работы, написанной руководителями проекта после завершения исследований.^[6]
“Гарвардскому проекту” предшествовало создание в 1946 году Русского исследовательского центра в Гарварде, произошедшее одновременно с возникновением подобных же центров в Стэндфордском и Колумбийском университетах. Кодин подробно останавливается на истории их возникновения, ставшего возможным в рамках “Программы изучения России” (Russian Area Program), осуществленной при финансовой поддержке фонда Рокфеллера и при активном посредничестве армии и флота. Кодин солидаризируется в своем тексте с исследователями, утверждающими, что “американская советология была порождена Второй мировой войной”^[7] (о чем писал, например, скандинавский ученый Бертил Нугрен), а также с теми, кто рассматривал возникновение научных исследований советского общества в США как “изучение врага”,^[8] обусловленных в первую очередь потребностью разведслужб в информации о своем союзнике, а затем и противнике. Следует отметить, что это лишь одна из точек зрения. Советология и американская русистика – не тождественные понятия. Интерес к русской истории в США проявился еще в первые десятилетия ХХ ст., когда были опубликованы научные труды, созданные пионерами-эмигрантами, как называет американский историк Альфред Рибер в своем очерке “Изучение истории России в США”^[9] русских историков Г. Вернадского, М. Карповича и др., сосредоточивших свой научный интерес в основном на имперском периоде российской истории. Начальный же виток развития собственно советологии был спровоцирован начавшимся противостоянием, позже официально названным “холодной войной”, между СССР и США. Сильнейшие в военно-экономическом аспекте государства, значительно укрепившие свои позиции на геополитической арене мира после Второй мировой войны и стоявшие на диаметрально противоположных идеологических принципах, определяющих и политику, и экономику, и внешнеполитическую доктрину, стали видеть друг в друге серьезную угрозу.^[10]
Первые главы книги, в центре внимания которых находится история создания Русского исследовательского центра в Гарварде, демонстрируют одну из главных особенностей, присущих “Russian studies” в США в период их возникновения: смычку исследовательского потенциала гуманитарных наук с финансовой и контролирующей функцией военных и спецслужб. Неизвестно, состоялся бы Русский исследовательский центр как один из крупнейших центров по изучению Советского Союза без помощи военных, их финансовой и организаторской помощи. Хотя формально государство не имело никакого отношения к его созданию, поскольку деньги выделила Carnegie Corporation, организация, существующая с 1911 года как образовательный фонд, целью которого было развитие знаний посредством оказания помощи высшим учебным заведениям, библиотекам и отдельным ученым. Само же руководство Фонда было тесно связано с военной верхушкой страны. Университет принял предложение и взялся за написание долгосрочного проекта, которому было обещано щедрое финансирование. Разумеется, никакой оппозиции такому решению не существовало и не могло существовать, ученые с радостью и энтузиазмом отнеслись к идее создания центра и были в курсе относительно того, кто и с какой целью помогает им в организации научных исследований. В аналитической записке по вопросам создания центра, хранящейся в университетском архиве (Кодин имел возможность ее изучить), отмечается, что перед центром ставилась задача “изучения российских институтов власти и советского поведения с тем, чтобы предсказывать советскую политику”, при этом подчеркивалось, что в своих исследованиях Центр должен исходить из “духа максимальной объективности и беспристрастности”.^[11] Кодин задает правомерный вопрос: насколько же сильным было влияние государственных структур на исследовательский центр и на организацию его работы? В этой связи два обстоятельства достойны упоминания. Во-первых, отношения Русского центра и государственных органов в лице ВВС США были официально оформлены в виде контракта на сумму в 160 тысяч долларов, подписанного в 1950 году. Приложения контракта оговаривали все особенности сотрудничества: Гарвард брал на себя обязательства провести исследование, представить “модель функционирования советской системы” и подготовить соответствующие доклады для ВВС. Один из пунктов соглашения четко определял, что все материалы проекта – предмет инспектирования и проверки “представителями правительства”, которым гарантирован свободный доступ ко всем делам проекта. Оговаривались и авторские права, принадлежащие правительству США, но при этом отмечалось, что ограничений на печатание собственно научной продукции у профессуры Русского центра не будет. Однако есть и второе обстоятельство. Оно состоит в том, что, с одной стороны, Русскому центру гарантировалась “академическая свобода”, но, с другой стороны, как полагает Кодин, это утверждение можно подвергнуть сомнению, которое привносят некоторые документы. В качестве подтверждения он приводит документ ВВС “Для служебного пользования”, который дает четкие и однозначные предписания по формированию программы исследования и содержанию вопросов для анкетирования советских граждан. Однако вступает ли на самом деле эта инструкция в противоречие с характером деловых отношений сторон? Муссирование этого вопроса Кодиным рождает чувство недоумения, тем более что в одной из заключительных глав он справедливо указывает на исконную и неизбежную связь образования и политики в США (С. 103). Необходимо также признать, что влияние “маккартизма”, конечно, коснулось как опубликованных исследований, так и данных, затребованных по контракту ВВС США от Русского центра. Однако отделить влияние идеологии “маккартизма” от непосредственных научных достижений довольно сложно, так как сама работа и была спровоцирована желанием узнать об СССР больше для того, чтобы разрабатывать эффективные методы в борьбе с коммунистической системой.
О том, что участие США во Второй мировой войне серьезно отразилось на организационном, социальном и культурном характере американских университетов, говорит и Рибер в своей статье, также указывая, что “никогда до этого легендарная “башня из слоновой кости” американских высших учебных заведений не была так основательно подорвана”,^[12] поскольку многие из профессоров добровольно пошли служить в правительственные учреждения, например, в Государственный Департамент или в Управление стратегических служб (предшественник ЦРУ).
Восприятию сталинизма советскими невозвращенцами посвящена последняя глава книги “Довоенный сталинизм глазами советских невозвращенцев”. Кодин не пытается заново проанализировать источники, доступ к которым он имел, а лишь излагает те выводы, к которым пришли американские ученые, работая над полученными из Европы документами, и приводит некоторые детали, касающиеся самого процесса расшифровки информации. Одним из первых факторов, влиявших на враждебное отношение людей к советской системе, являлся террор, вторым определялся колхозный уклад хозяйства, а степень неприятия режима никак не зависела от национальной принадлежности человека, как демонстрируют приведенные Кодиным данные.
Как видно, факты, представленные в этой главе, едва ли можно было назвать сенсационными. Например, американские исследователи обнаружили, что “несмотря на то, что интересы человека в советском обществе стояли на втором месте и далеко ниже интересов государства, это не должно означать того, что режим не интересовался человеком, напротив, сама природа советской политической системы делала своих граждан ключевым ресурсом режима и потому предметом большого внимания” (С. 111). Интересно, о чем же еще могло свидетельствовать большинство советских граждан, чьи родственники, будучи предметом пристального внимания со стороны режима, пропадали в лагерях и застенках тюрем? Кодин также приводит мнение гарвардских ученых относительно “особенностей” русского характера. Вот несколько цитат, которые он приводит: “наряду с другими чертами советский человек обладал особым свойством – потребностью в собственной зависимости…”; “русские ожидают, что при необходимости руководство даст подробные установки, потребует подчинения, проверит исполнение и применит методы убеждения и принуждения для обязательного их выполнения” (С. 112).^[13] Кодин иронично добавляет, что в этом и состоял особый секрет русской души, которую так нелегко было понять американцам.
Книга “Гарвардский проект” достаточно увлекательна и, действительно, будет интересна широкому кругу читателей, интересующихся советской историей. Однако от исследования, базирующегося на таком богатом материале, можно ожидать большего, нежели детального изложения одного исторического эпизода.