Генерал-губернаторства в России второй половины XIX века играли решающую роль в сохранении многонациональной империи, подобно тому как ключевыми органами, цементирующими многонациональную советскую империю, являлись Центральные Комитеты компартий союзных республик. Оба института не существовали во “внутренних регионах” (среди союзных республик только РСФСР не имела ЦК республиканской компартии). Несмотря на их исторически-государственное значение, ни генерал-губернаторства, ни союзные ЦК не привлекали до сих пор должного внимания историков.^[1] Поэтому деятельность автора, активно работающего над данной проблематикой и интенсивно публикующего результаты своего исследования, надо безусловно приветствовать. В самом деле, после выхода одной за другой (в 1999 и 2001 гг.) двух книг, посвященных истории киевского и малороссийского генерал-губернаторств,^[2] читатели вправе с нетерпением ожидать третью книгу, которая, по всей видимости, будет посвящена новороссийскому генерал-губернаторству.^[3]
Как и в предыдущей книге, автор принимает хронологический стиль изложения и, в частности, освещает личность и работу каждого генерал-губернатора. Однако легко предположить, что для того, чтобы собрать нужные источники и данные для второй книги, автору потребовалось больше усилий. Архивные фонды, касающиеся малороссийского генерал-губернаторства, подверглись уничтожению во время второй мировой войны,^[4] тогда как Фонд канцелярии киевского генерал-губернатора сохранился в ЦГИА Украины в более или менее хорошем состоянии. Компенсируя отсутствие архивных материалов, автору приходилось широко использовать опубликованные источники, такие как мемуары чиновников невысокого ранга.
Другое достижение второй книги по сравнению с первой заключается в том, что она включает в себя обзор эволюции системы генерал-губернаторств в империи в целом в XIX веке (Раздел 2). Обзор основан на исследованиях дореволюционных государствоведов (А. Д. Градовского, И. А. Блинова, С. М. Середонина и т.д.). Однако если первая книга охватывала весь период существования киевского генерал-губернаторства (1832-1914 гг.), то вторая не содержит анализа истории малороссийского генерал-губернаторства в XVIII веке, его роли при Екатерине II.
К сожалению, хронологическая методика автора предопределила слишком описательный (не аналитический) стиль изложения. Основная схема книги – от децентрализации при Екатерине II и Александре I к централизации при Николае I – не только стереотипна и проблематична (об этом речь пойдет ниже), но и слишком примитивна, чтобы позволить систематизировать богатые и сложные факты, включенные в книгу. Историография проблемы, представленная автором в Разделе 1, сводится к простым упоминаниям той или иной литературы. Неясно, в чем автор видит слабости существующей историографии, что старается своей книгой добавить к предыдущим исследованиям (например, работам З. Когута и А. Каппелера),^[5] каким образом собирается преодолеть недостатки работ своих предшественников. Внимание автора к персоналиям генерал-губернаторов имеет несомненное методологическое преимущество, однако некоторые сюжеты (например, инкорпорация казаков в сословную систему империи и проблема винной монополии) были бы более понятны, если бы автор написала об этом тематически, а не строго хронологически. По некоторым проблемам факты, взятые из источников, представлены в “сыром” виде, без должных дополнительных объяснений (это часто встречается при освещении административной и судебной реформ в Левобережной Украине тех времен). Жаль, что в книге деятельность малороссийского генерал-губернаторства не сравнивается с деятельностью киевского и новороссийского генерал-губернаторств, несмотря на то, что автор провела подобное исследование и по двум последним генерал-губернаторствам. В целом, из-за теоретической слабости книги читатели будут вынуждены ознакомиться с многочисленными событиями и фактами, так и не уяснив, какую задачу ставила перед собой автор.
Недооценка роли концептуализации в гуманитарных науках – это, конечно, не следствие неспособности или лени автора. Напротив, речь идет о странном самоограничении, характерном для региональных – бывших советских – историков. Однако Киев – уже не провинция Советского Союза, а столица независимого государства. Ныне лучшие украинские диссертации практически не уступают российским. Поэтому старшему поколению тоже пора работать и мыслить по-другому.
Основная схема книги, в основе которой – изменение характера генерал-губернаторств Российской империи в целом и Малороссии – в частности (“от децентрализации к централизации”), не выдерживает критики. Во-первых, здесь мы обнаруживаем элементарную концептуальную путаницу. В прежней работе, посвященной новороссийскому генерал-губернаторству, автор даже называет Российскую империю “унитарной” (?!).^[6] Однако само существование института генерал-губернаторств во второй половине XIX века предполагало, что в империи имеются огромные периферийные территории, не управляемые по общероссийским законам, и поэтому там нужно установить персональную, оперативную, надзаконную и харизматическую власть в лице генерал-губернатора. Таким образом, было зафиксировано разделение империи на “внутренние” и периферийные регионы. В двух словах, суть генерал-губернаторства – в деконцентрации государственной власти. С точки зрения юридической точности, она (деконцентрация) не вписывается в биполярную схему “централизация /децентрализация”. Однако примечательно, что дореволюционные критики системы генерал-губернаторств, начиная с либеральных юристов, таких как А. Д. Градовский, и заканчивая чиновниками МВД, такими как Д. С. Сипягин, вменяли ей в вину тенденцию к децентрализации^[7] (заимствуя фразу Владимира Путина, это была помеха к созданию “единого правового пространства”).
Мне трудно понять, почему автор, столь хорошо изучивший киевское генерал-губернаторство, во второй книге полагает, что генерал-губернаторы позднеимперского периода были менее самостоятельны, нежели наместники при Екатерине II и Александре I. Инструкция генерал-губернаторам 1853 года определяла, что “никакая новая мера, или особое распоряжение, относящиеся до благоустройства, общей пользы и казенного интереса в крае, не предпринимается иначе, как по предварительном истребовании соображений и заключения Генерал-Губернатора” (Ст. 37).^[8] Эта статья соблюдалась достаточно строго. В 1864 г. земства в западных губерниях империи не были введены просто потому, что киевский генерал-губернатор Н. Н. Анненков и виленский генерал-губернатор М. Н. Муравьев, стремясь ограничить влияние местных дворян польского происхождения, категорически возражали против учреждения земств в своих регионах. В 1903 г. должности земских начальников были введены в северо-западных губерниях, в то время как в юго-западных губерниях это нововведение принято не было: бывший виленский генерал-губернатор (1897-1901) В. Н. Троцкий поддерживал введение этого института, а киевский генерал-губернатор М. И. Драгомиров не считал нужным вводить его в Юго-Западном крае.^[9]
Мне известен единственный пример, когда важное государственное решение по Правобережной Украине принималось без согласия киевского генерал-губернатора – это Эмский указ, который Александр II издал, будучи за границей, без согласия и даже без ведома тогдашнего киевского генерал-губернатора А. М. Дондукова-Корсакова.^[10]
Собственно говоря, в Российской империи не могло существовать всеобщей национальной политики; речь может идти только о конкретной политике по отношению к конкретным народам или регионам. Великорусский элемент в империи был настолько слаб, что империя могла сохраняться только посредством применения этно-бонапартизма. Известно, что после правления генерал-губернатора Д. Бибикова антипольская политика царизма стала сопровождаться более или менее прокрестьянской (проукраинской) политикой. Попытка некоторых царских чиновников распространить ограничение прав на приобретение земель, наряду с поляками, и на балтийских немцев не увенчалась успехом.^[11]
Нужно отметить, что схема, представленная автором, “от децентрализации (при Екатерине II и Александре I) к централизации (при Николае I)” противоречит изложенным в книге эмпирическим фактам. Малороссийские генерал-губернаторы А. Б. Куракин (должность занимал с 1802 по 1807 гг.) и Я. И. Лобанов-Ростовский (1808-1816 гг.) несмотря на то, что были носителями “александровского духа”, являлись намного более жесткими централизаторами, нежели В. В. Левашов (1835-1836 гг.) – выразитель “николаевского духа”, который, тем не менее, с великим сочувствием относился к малороссийской специфике, даже после скандально “регионалистской” политики Н. Г. Репнина.^[12] Примечательно, что бывший киевский генерал-губернатор В. В. Левашов, который в свое время беспощадно подавил первое польское восстание, старался защитить давние привилегии малорусских казаков.
Автор свободна от националистских ценностных суждений, поэтому она ограничивает свою задачу анализом интеграции Малороссии в империю, а не изучением процессов ассимиляции или русификации населения данного региона. В этом отношении автор следует З. Когуту, который отказался от анализа русификации Малороссии, требующего, по его мнению, “экстенсивного исследования украинско-российских лингвистических и литературных отношений и также образования, общественной жизни, карьеры украинского дворянства и духовенства”.^[13] Однако именно из-за этой научной осторожности и добросовестности и Когут и Шандра не отвечают на элементарный вопрос: что такое малороссийская идентичность? Это непременно вызовет недовольство читателей, тем более что читатели уже ознакомились с интересной книгой А. И. Миллера по этой проблеме.^[14]
В связи с этим хотелось бы отметить, что достижения дореволюционного российского государствоведения по проблеме генерал-губернаторств отражены в рецензируемой здесь книге неточно. Эти достижения коренным образом противоречат взгляду З. Когута, согласно которому Малороссия была только объектом интеграции для Российской империи. Ведь, как пишет сама Шандра, А. Д. Градовский, С. М. Середонин и И. А. Блинов доказывали, что до 1820-х гг. генерал-губернаторства не считались органами периферийного управления империи.^[15] Скорее, генерал-губернаторам вменялись обязанности надзора за губернаторами, которые выступали как чистые администраторы. Соответственно, должности генерал-губернаторов учреждались по всей империи (не только в периферийных, но и во внутренних губерниях). Во внутренних губерниях они затем были упразднены, что являлось логическим завершением введения системы министерств в начале XIX века, которые были несовместимы с любыми промежуточными структурами между центром и губерниями. По мнению С. Середонина и А. Градовского, ключевым моментом в истории генерал-губернаторств был декабрь 1826 год, когда специальный комитет, созданный для обсуждения данной проблемы, передал обязанности надзора самим губернаторам и решил отменить генерал-губернаторскую должность во внутренних губерниях империи. Эта должность была признана необходимой “лишь для некоторых местностей империи, представляющих какие-нибудь особенные условия”.^[16] В то время как генерал-губернаторства во внутренних губерниях постепенно упразднялись, полномочия генерал-губернаторов, оставшихся на периферии, значительно расширялись.
Правда, процесс упразднения внутренних генерал-губернаторств растянулся на длительный срок; накануне отмены крепостного права даже появилось явно реакционное предложение о повсеместном введении генерал-губернаторств в империи.^[17] Полное упразднение генерал-губернаторств во внутренних губерниях произошло только в 1860-е гг. Именно тогда были упразднены генерал-губернаторства в Малороссии - Слободской Украине (1856), Беларуси (центр - Витебск, 1856) и в Санкт-Петербурге (1866). Если ликвидация генерал-губернаторств в Новороссии, Бессарабии (1874) и Западной Сибири (1882) объясняется удачным освоением этих регионов, то упразднение должности Малороссийского и Витебского генерал-губернаторов являлось логическим завершением перемены политики царизма в 1820-х гг.
Шандра подробно проанализировала законодательный процесс, регулировавший институт генерал-губернаторств в первой половине XIX века, однако не сделала очень простого вывода, который вытекает из этого анализа: введение и восстановление должности малороссийского генерал-губернатора в XVIII и в начале XIX вв. ни в коем случае не служит доказательством периферийности Малороссии или того, что в глазах Санкт-Петербурга Малороссия являлась только объектом интеграции. Весьма характерно, что после принятия линии на ликвидацию генерал-губернаторств во внутренних губерниях в 1827 г., Малороссия (в отличие, например, от Новороссии) не называлась среди регионов, в которых предполагалось сохранение этого института.^[18] Существенное значение имеет и тот факт (автор, по-видимому, впервые вводит его в научный оборот), что при восстановлении малороссийского генерал-губернаторства в начале XIX века первый генерал-губернатор А. П. Куракин очень тщательно разделял свою юрисдикцию и Новороссию (С. 67-68). Не служит ли это доказательством того, что, несмотря на романтическое культивирование экзотичности Малороссии, она все-таки считалась “внутренней губернией” в глазах царских сановников?
Мне кажется, что своеобразное “москвоборчество”, согласно которому строительство Российской империи после реформы Петра I было всего лишь продолжением экспансии Московского государства,^[19] является необоснованным преувеличением потенциала Московского государства и великорусов. Было бы более естественно думать, что территориальное ядро модерной Российской империи составляли три макрорегиона: бывшая территория Московского государства, Волго-Уральский регион и Левобережная Украина. Завоевание Волго-Уральского региона дало России легитимность “собирания золотоордынских земель”,^[20] а также золотоордынскую политическую технологию, необходимую для управления огромным пространством.^[21] Завоевание Левобережной Украины сопровождалось трансляцией передовых политических и теологических течений, которые содействовали России в ее борьбе с экспансией католицизма, подготовили петровскую реформу и, в конце концов, превратили Россию в европейскую державу.^[22] Без коалиции с Левобережной Украиной Россия не могла бы победить в суровом соперничестве с Речью Посполитой и Оттоманской империей и, соответственно, оставалась бы до сих пор северо-восточной европейской страной среднего масштаба.
Неслучайно эти три макрорегиона были “собраны” к середине XVII века. Как только территория империи расширилась за пределы этих трех макрорегионов завоеванием Остзейских земель в начале XVIII века, новая и явно заимствованная извне система губерний и генерал-губернаторств заменила традиционную воеводскую систему. Архитекторы реформ Петра I правильно поняли, что далее экспансия России приобретет иной характер. При этом структура Российской империи была настолько консервативна и инертна, что до конца царизма в основном только эти три макрорегиона пользовались статусом “внутренних губерний”, имеющих однородную систему управления, основанную на общероссийских законах (земства, выборные мировые судьи до контрреформы и земские начальники после нее). Единственное исключение — регион, который, будучи в конце XVIII в. типичной периферией, к началу Великих реформ быстро поднял свой статус до статуса “внутренних губерний” — это новороссийские губернии, где, благодаря удачной деятельности новороссийского генерал-губернаторства земская, судебная и крестьянские (1874 и 1889 гг.) реформы в самом деле осуществлялись одновременно с традиционными внутренними губерниями.
На мой взгляд, после изменения характера генерал-губернаторств (т.е. переориентации их на управление периферией) в 1820-х гг. они разделились на два типа (если не учитывать крайне специфические генерал-губернаторства Царства Польского, Финляндии и Остзейских губерний). Первый тип можно назвать этно-бонапартическим. Он сложился в регионах с очень неблагоприятными (для русских) этническими условиями — это киевское, виленское, кавказское и туркестанское (ташкентское) генерал-губернаторства. Здесь генерал-губернаторы практически с утра и до вечера занимались этническими вопросами. Второй тип оформился в новых, малонаселенных регионах, где от генерал-губернаторов требовалось проведение оперативных мероприятий для быстрого освоения этих земель. В эту группу входят новороссийское, западно- и восточно-сибирское, приамурское (дальневосточное) генерал-губернаторства. При этом новороссийское и приамурское генерал-губернаторства курировали и крупные порты региона. Поскольку вторая группа генерал-губернаторов занималась и хозяйственными делами, можно считать, что она в большей степени следовала камералистской традиции института генерал-губернаторств, чем первая, супермодерновая, группа. Функции малороссийского генерал-губернаторства, по-видимому, соответствовали второму (хозяйственному) типу, и это вполне естественно.
Даже коренные регионы империи не теряли свою историческую и этническую специфику. Волго-Уральский регион не терял мусульманского и языческого облика, а Малороссия никогда не забывала “казацкую вольницу”. Более того, как это бывает с любой коалицией, коалиция бывшей территории Московского государства и Малороссии не избежала внутренних противоречий. Однако примеры противоречий между имперскими властями и Малороссией, которые приводит в своей книге автор, только утверждают коалиционный характер их взаимоотношений и центральное положение самой Малороссии. Например,
1. противоречия возникали исключительно на почве материальных интересов (вокруг проблем винной торговли, включения местной элиты в систему общероссийских чинов и военных званий, материальной помощи казакам и т. д.), а не на этно-конфессиональной почве;
2. малороссийская элита имела представителей своих интересов среди сановников малорусского происхождения в Санкт-Петербурге, таких как Д. П. Трощинский и В. П. Кочубей, поэтому малороссийские генерал-губернаторы часто попадали в ситуацию между молотом и наковальней;
3. малороссийские генерал-губернаторы часто вступали в родственные отношения с малороссийской элитой путем заключения браков.^[23] Но и без того, если генерал-губернатор был самостоятельным и думающим человеком, он волей-неволей превращался в своего рода наследника последнего гетмана К. Г. Розумовского, как это произошло с П. Румянцевым, Н. Г. Репниным и В. В. Левашовым. При этом усиление сепаратизма всегда преодолевалось политической и закулисной координацией, а не откровенными репрессиями;
4. политика Санкт-Петербурга по отношению к малороссийской элите определялась военной активностью империи. Во время войн правительство щедро давало обещания улучшить положение малороссийской элиты, а после войн обещания “забывались”. Так было в наполеоновскую войну, в ходе первого польского восстания и Крымской войны. Таким образом, даже на фоне значительного развития российской регулярной армии казацкая традиция Малороссии оставалась одним из источников военных ресурсов империи.
Подобный симбиоз общеимперской и местной элиты трудно найти, например, в западных губерниях, которые находились под влиянием элиты “польского происхождения”.
Наконец последнее по очереди, но не по значимости замечание: автор ретроспективно проектирует современное представление об “автономии” на изучаемый исторический момент и не учитывает, что в те времена, при отсутствии демократического механизма, “автономия”, как правило, могла означать только сохранение феодальных привилегий верхнего слоя общества. Об этом свидетельствовала ситуация в Остзейских губерниях, и из-за этого даже у относительно либеральных интеллектуалов, таких как А. Д. Градовский, сложилось крайне отрицательное мнение об автономистском подходе к имперскому строительству. Я не считаю трагедией для малороссийского населения то, что регион инкорпорировался в общероссийское правовое пространство раньше, чем другие части Украины, и, соответственно, мог иметь выборные земства и выборных мировых судей тогда, когда во многих странах мира (в том числе и в Японии) подобная система еще не существовала.