I.

Как известно каждому читателю бессмертного произведения Н. В. Гоголя, появление ревизора из Санкт-Петербурга воспринималось провинциальным чиновничеством первой трети XIX века как наступление Судного дня. Практика радикальной “встряски” местного управления назначением сенатской ревизии восходит еще к петровским временам, но до конца восемнадцатого века ревизии еще не приобрели систематический характер. Важной вехой в оформлении института ревизий, сочетающего в себе элементы административного контроля и судебного расследования, стали реорганизация должности генерал-губернатора и роспуск губернских дворянских собраний в 1796-1797 гг., в царствование императора Павла. Мечтая о рационализации и оптимизации государственного управления, Павел I решил начать с тотальной проверки всей империи, используя систематические ревизии для выяснения внутриполитического и экономического состояния страны. При этом ревизии рассматривались как механизм укрепления государственного аппарата и упрочения авторитета Сената. Согласно Императорскому указу от 1 декабря 1799 года, обзор губернской администрации в пределах всей страны должен был осуществляться регулярно, каждые три года (впоследствии это правило не соблюдалось).^[1] Вся империя (41 губерния) была поделена на 8 частей, каждую из которых обследовали два сенатора. Первая и единственная тотальная проверка длилась 10 месяцев. Для осуществления всероссийской ревизии была разработана специальная “Инструкция” 1799 года,^[2] которая легла в основу последующих (1805, 1819 гг.) наказов сенаторам-ревизорам. С этого времени институт сенатского надзора, персонифицированный в фигуре наделенного особыми полномочиями ревизора, получил правовое оформление и постоянное применение в качестве инструмента контроля над губернской администрацией.^[3]
Сменивший в начале XIX века отца на троне, Александр I во многих отношениях был антиподом Павла I. Он мечтал скорее не о беспрекословной передаче команды по административным инстанциям, а об утверждении правовых отношений в России. Это проявилось в попытках реформирования административной системы согласно принципам разделения властей. Из ведения Сената – “главного судилища страны” – постепенно изымалась исполнительная власть. Отныне она сосредоточивалась в министерствах. Закону придавалось значение главного средства политики, планировалось провести кодификацию наработанного за столетия законодательства. С этой целью были учреждены Комиссия составления законов и Высшая школа правоведения.^[4] На очереди стояла правовая регламентация всех сфер государственной жизни. В то время, как Сенат воплощал новые начала правового государства, местная система управления все еще носила характер полувотчинной наследуемой власти, чьи проблемы только усугубились после ликвидации во внутренних губерниях института генерал-губернаторов. Таким образом, в ситуации противоречия между реформируемыми институтами центральной власти (министерства, Сенат) и во многом еще архаичной губернской властью, наделенной неопределенно широкими полномочиями, сенаторские ревизии становятся постоянным и уже опробованным средством контроля над местной администрацией. Отныне инспекции осуществляются не только по инициативе императора и Сената, но и Комитета министров. Более модернизированная часть формирующегося государственного аппарата пыталась распространить новые стандарты политической культуры на среднее административное звено, но не путем структурной перестройки или законодательной реформы, а на уровне личного контакта и кадровой политики.
Статистика наглядно демонстрирует, что сенатским ревизиям в системе государственного управления в эпоху Александра I отводилась особая роль, их количество резко идет на спад в последующие десятилетия. Точное общее количество сенатских ревизий неизвестно, но, судя по имеющимся данным, с 1800 по 1915 гг. Сенат провел примерно 120-125 ревизий.^[5] Три четверти (90) приходятся на первую половину XIX века, во второй половине века их интенсивность резко снижается. По моим подсчетам, 52 ревизии приходятся на Александровскую первую четверть столетия и только 38 – на Николаевскую вторую четверть.^[6] При всей условности подсчетов общая тенденция вполне очевидна.
С воцарением Николая I ревизии начинают проводиться все реже: большая их часть приходится на первое пятилетие его правления. Но главное – вновь меняются функции сенатской ревизии. В результате бюрократизации и централизации административной системы управления внутриведомственный, или министерский, надзор начал вытеснять надведомственные “общие” проверки Сената. Ревизии стали учреждать целенаправленно и адресно: для уяснения причин голода, неурожая, эпидемий, народных волнений и т. д. Проверяющим сенаторам вменялось “в отношении чиновников, со стороны коих замечены ими будут маловажные упущения по службе, употреблять более меры исправительных взысканий, а за важные упущения без видимых, однако, следов злоупотреблений, не предавая суду, увольнять от должностей”.^[7] Это отличалось от практики Александровского времени, когда увольнение и отдача под суд чиновника рассматривались как основной инструмент и одновременно результат ревизии. Забегая вперед, скажем, что, к примеру, лишь в результате одной ревизии Казанской губернии 1819-1820 гг. было отдано под суд 1307 человек – огромная цифра, принимая во внимание сравнительную немногочисленность той части общества, которая оказывалась объектом непосредственного внимания ревизоров. На самом деле масштабы кадровых “чисток” были еще больше, учитывая неоднократность ревизий в одной и той же местности.^[8]
При Николае I ревизии больше не рассматривались как инструмент обратной связи с обществом и как источник информации о положении на местах: эту функцию начали выполнять донесения жандармских офицеров, находящихся в подчинении III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Иными словами, негласный рутинный надзор над местной властью пришел на смену гласному, но спорадическому сенаторскому. Менялась концепция власти, менялись методы контроля центральных органов власти. Всеобщая “персонификация” государственной системы и политики эпохи Александра I, когда конкретный чиновник воплощал собою государственную должность (и в условиях неопределенности законодательства в значительной степени определял ее полномочия и функции), сменяется более безличной и более эффективно регламентированной бюрократией Николаевского правления.
Разочарование в эффективности сенатских ревизий можно обнаружить уже у Александра I в последние годы его правления. В Высочайшем рескрипте 1819 г. о назначении М. М. Сперанского Сибирским генерал-губернатором имеются строки: “Имев уже неоднократный опыт, сколь мало подобные ревизии достигают своей цели, кольми паче нельзя ожидать лучшего успеха в столь отдаленном и обширном крае. Посему нашел я полезнейшим облечь вас в звание генерал-губернатора, препоручить вам сделать осмотр Сибирских губерний...”.^[9] О разочаровании от сенаторских ревизий император также пишет барону Капенгаузену.^[10] Характерно, однако, что, усомнившись в пользе “обычных” ревизий, Александр I не пересматривает свойственный ему персонифицирующий взгляд на государственное управление, когда институты и политический курс отождествлялись им с конкретными лицами (неслучайно знаменитое Александровское объяснение отказа от курса реформ: “некем взять”). Ему кажется, что расширение полномочий инспектирующих сенаторов повысит эффективность ревизий и продвинет реформу местного управления.
Начиная с 1816 года в правительстве активно обсуждался проект учреждения наместничеств, готовилась структурная реорганизация министерств: в 1819 г. Министерство полиции было присоединено к МВД с передачей в Министерство финансов Департамента мануфактур и внутренней торговли; была осуществлена попытка, известная как “опыт А. Д. Балашова”, по применению идеи учреждения наместничеств в пределах пяти центральных губерний (Тульской, Воронежской, Орловской, Рязанской и Тамбовской).^[11] На этом фоне 17 марта 1819 года Сенат публикует новую инструкцию для осмотра губерний.^[12] Подготовительный этап создания данного документа начался в 1817 году, когда министр юстиции получил от императора распоряжение составить список сенаторов для всероссийской ревизии. Эта акция должна была происходить “на том самом основании, как таковое произведено было в 1799 году”. Император распорядился

“заняться пересмотрением вновь сенаторской инструкции (от 1 августа 1805 г.) на тот конец, дабы как самые предметы, ревизии подлежащие, исчислены были в оной подробнее, так и самый способ производства изложен был определительно.”^[13]

Разрабатывая законодательную основу для всероссийской ревизии, верховная власть рассчитывала начать преобразования губернских учреждений, желая привести их в соответствие с министерской системой управления. Видимо, и всеобщая ревизия задумывалась как часть губернской реформы.
Текст новой инструкции создавался непросто. В ходе его обсуждения возникли существенные разногласия в Сенате, и только вмешательство Комитета министров в поддержку проекта министра юстиции завершилось утверждением императора.^[14] Окончательный вариант инструкции включал 29 пунктов. Она состояла из двух частей: “О первоначальных действиях сенаторов” и “О ревизии вообще”. В этих разделах описывался порядок проведения ревизии. Первая часть начиналась словами: “Сенаторы, командированные для ревизии, прибыв в назначенную им губернию, объявляют о сем губернскому правлению и требуют...”. Далее шел перечень ведомостей для предоставления ревизорам в губернском правлении и в Казенной палате за последние три года, т. е. “со времени окончания последней бывшей пред тем ревизии сенаторов”. Вторая часть инструкции предписывала сенаторам после ознакомления с полученными сведениями и личного осмотра присутственных мест приступить к осмотру учреждений. Судя по перечню исследуемых отраслей, программа предполагала фронтальную инспекцию всех присутственных мест губернии. Вот только часть составленного “вопросника”:

“производится ли действительное исполнение по Высочайшим и Сенатским указам”?; “все ли Судилища и места наполнены определенным числом чиновников”?; “имеются ли беспорядки при выборах дворянских?; “нет ли в числе уголовных дел таких, по коим подсудимые изнуряются долговременным содержанием под стражею?...”; “на точном ли основании законов собираются государственные подати”; “где есть казенные недоимки, то сколько их на каком именно состоянии числится?...”

В отличие от предыдущей практики, сенаторы обязывались не только доносить Сенату, но и уведомлять министров, по ведомству которых “осматривались части”. Призванная поставить ревизоров в жесткие рамки и регламентировать их деятельность, ограничивая волюнтаризм в их поступках, новая инструкция по-прежнему отличалась двусмысленностью и даже противоречивостью предписаний. К примеру, в 21 пункте говорилось, что “сенаторы, кроме присутственных мест в губернских городах, могут и должны осматривать оные и в уездных городах, на пути лежащих; в стороне же находящиеся ревизуются тогда, когда признают сие нужным”. Получалось, что ревизия уездных учреждений могла начаться еще до прибытия ревизора в столицу губернии, до предоставления губернским правлением необходимой документации, до выстраивания схемы проверки (что прямо противоречило содержанию первой части инструкции). Следовательно, ревизоры могли по своему усмотрению выстраивать тактику осмотра. Кроме того, инструкция 1819 года содержала существенные добавления:

“Сенаторы, быв озабочены общею ревизией, если по каким-либо обстоятельствам признают необходимым произвесть где-либо в губернии особое исследование, то могут поручить оное по своему выбору, сверх должностных чиновников, кому-либо из почетных дворян той губернии, хотя и службу не отправляющих, но общею доверенностию пользующихся” (п. 22).

Таким образом, сенаторы получили возможность при увольнении одних чиновников (определяемых Сенатом) замещать их на местах другими, а также получили право требовать “всякое содействие и исполнение” не только от начальников внутренней стражи, но и прочих воинских команд. Кроме того, могли производить следствия по злоупотреблениям не только гражданских, но и военных чиновников, рассматривать жалобы или просьбы проживающих в соседних губерниях. Все это значительно расширяло полномочия ревизующего сенатора, который выступал отныне в роли не просто инспектора, но фактически наместника императора, призывающего для исполнения особо важных государственных поручений частных лиц и единолично вмешивающегося в отношения служебной иерархии.
Борьба с произволом местной администрации при помощи произвола наделенных чрезвычайными полномочиями ревизоров вскоре доказала свое губительное воздействие на государственный аппарат. Наблюдавший в январе 1828 г. эффект от ревизии Пензенской губернии флигель-адъютантом Голицыным, П. А. Вяземский прозорливо писал:

“Он всех привел в трепет и тем более нравился обществу, что, сказывают, осадил губернатора, которого не любят. Приезжает он к Васильеву, советнику, известному знанием в делах и взяткобрательством. Увещевает его: как не стыдно ему… Тот уверяет в своей чистоте. – “Как же вчера взяли вы с того-то триста рублей?” Васильев, пораженный всеведением архангела с мечом и пламенем, клянется на образе, что вперед брать не будет. Принесут ли пользу эти архангелы, носящиеся по велению владыки из конца в конец земли? Невероятно. Как буря, они подымут с земли сор и пыль, но сор и пыль после них опять сядут. Буря не чистит земли, а только волнует. Могут ли Голицыны и все эти флигель-архангелы способствовать к благодетельному преобразованию? Непосредственнейшее и неминуемое действие их явления должно быть ослабление повиновения и доверенности управляемых к правящим. На что же генерал-губернаторы, губернаторы, предводители, прокуроры, если нельзя на них положиться? На что Сенат Правительствующий блюстительный, если не ему поверять надзор за исполнением законов? Скорее же из Сената отделять ежегодно ревизоров по всем губерниям. Должно употреблять орудия, посвященные на каждое дело, а не прибегать к перочинным ножичкам потому только, что они ближе и под рукою.”^[15]

Вяземский точно ставит диагноз порочной практике передачи государственных функций отдельным личностям и спорадических попыток решать проблемы управления ad hoc вместо совершенствования универсальных механизмов управления (годных “на каждое дело”). Но в практике сенатских ревизий Александра I был еще один очень важный аспект, отраженный как в инструкции 1819 года, так и в критическом отзыве Вяземского: ревизии рассматривались как чрезвычайная форма единения императора и “общества” в подобие гражданской нации, параллельной чиновничьим иерархиям. Недоверие Александра I к бюрократии и непонимание важности “бездушной” государственной машины выдвигало на первый план гражданские и человеческие добродетели, которые высшая власть намеревалась поощрять при помощи полновластных ревизоров. Неслучайно инструкция 1819 года пестрит понятиями “лихоимство”, “злоупотребления”, “важные беспорядки”, что подчеркивает внесистемный характер ожидаемых нарушений, заведомо объясняющихся несовершенством человеческой натуры конкретного чиновника. Всякому гражданину предоставлялось право искать защиты от нарушений администрации в жалобах “на высочайшее имя”, в Сенат, Комитет министров. Накопление этих “сигналов” с мест становилось поводом для назначения очередной сенатской ревизии. При этом доносы и жалобы рассматривались верховной властью как проявление гражданской позиции, а действия ревизоров – как защита населения от злоупотреблений администрации, обеспечивающая торжество государственных интересов и личных добродетелей.
Таким образом, среднее звено государственного аппарата фактически лишалось легитимного права представлять государство, а личная и политическая лояльность подданных растождествлялась с понятием гражданственности. В этом можно увидеть проявление консервативного руссоизма политического мировоззрения Александра I, которое выразилось не только в недооценке роли государства, но и в идеализации фигуры гражданина-индивидуума. Между тем, на практике ревизоры сталкивались не с отдельными обличителями злоупотреблений или жертвами несправедливости, а с интегрированным местным обществом, со своими групповыми интересами и корпоративной солидарностью. Как показывает история одной из наиболее масштабных ревизий в Казанской губернии (и первой, проводившейся по новой инструкции 1819 г.), всемогущие ревизоры, легко смещающие губернаторов с поста, сами оказывались заложниками местных обстоятельств.

II.

Как уже упоминалось, при Александре I Казанская губерния неоднократно становилась объектом сенатских проверок (в 1801, 1803, 1808, 1810, 1815, 1819 гг.). Каждая уносила кадровые “жертвы”. Только в одном 1801 году сразу пострадали карьеры военного губернатора Павла Петровича Пущина и гражданского губернатора Александра Ильича Муханова.^[16] В 1805 году после ревизии сенатора И. Б. Пестеля (отца известного декабриста П. И. Пестеля) был отрешен от должности гражданский губернатор Николай Иванович Кацарев. В 1814 году по решению Сената был отставлен Федор Петрович Гурьев, исполнявший должность казанского губернатора. С 1815 года, после назначения гражданским губернатором И. А. Толстого, резко усилилось противостояние казанского дворянства “коронной власти” в лице “хозяина губернии”. Последствия этой борьбы были преодолены лишь в 30-е годы в правление военного губернатора С. С. Стрекалова. Противостояние с “местным обществом” в конечном итоге стоило должности пяти казанским губернаторам.
Внуком Казанского гражданского губернатора Ильи Андреевича Толстого, главного объекта ревизии 1819 года, был не кто иной, как Лев Николаевич Толстой, что обусловило интерес историков и литературоведов к казанским событиям 1819-1820 гг. Ссылаясь на приговор ревизоров, биографы великого писателя и краеведы дружно писали о злоупотреблениях его деда.^[17] Исключением являлась позиция известного казанского профессора Н. П. Загоскина.^[18] Он указывал, что изучение “казанского разгрома 1819-1820 гг.” всецело основывалось на отчетах сенаторов, документах специфического жанра и заведомо предвзятых, составленных в соответствии с пунктами ревизорской инструкции. Однако и Загоскин, опиравшийся на местные краеведческие материалы, не претендовал на всестороннее освещение событий, т. к. им не были задействованы столичные архивы. Позднее следственные материалы министерства юстиции по результатам ревизий Сената были введены в научный оборот Н. Дубровиным.^[19] Однако и ему не удалось растождествиться с точкой зрения ревизоров, опираясь на альтернативные источники, в силу их крайней разбросанности по разным архивам и фондам.^[20]
Граф Илья Андреевич Толстой (1757-1820), бывший флотский гардемарин, в чине бригадира Преображенского полка в 1793 году вышел в отставку. Женился очень выгодно на княжне Пелагее Николаевне Горчаковой, получив к своим трем еще девять имений за женой и три винокуренных завода. До пожара 1812 года имел роскошный дом в Москве. Столичная знать хорошо знала графа И. А. Толстого, он был одним из старшин Английского клуба, служившего главным центром общественной жизни старой дворянской Москвы.^[21] Л. Н. Толстой в “Воспоминаниях” дал деду следующую характеристику:

“Дед мой был, как я его понимал, человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково-мотоватый, а главное – доверчивый. В имении его Белевского уезда Полянах, – не Ясной Поляне, но Полянах, – шло долго не перестающее пиршество, театры, балы, обеды, катанья, которые, в особенности при склонности деда играть по большой в ломбер и вист, не умея играть, и при готовности давать всем, кто просил, и взаймы, и без отдачи...”^[22]

О его же привычках к роскошной жизни сообщалось С. А. Толстой: “Граф Илья Андреевич вел жизнь крайне роскошную, выписывал стерлядей из Архангельской губернии, посылал мыть белье в Голландию, держал домашний театр и музыку и прожил все”.^[23] Илья Андреевич был вынужден вновь поступить на службу. После 20 лет отставки он начинает через влиятельных родственников хлопотать место губернатора. Казанская вакансия его вполне устраивала, поскольку молодые годы он провел по месту службы отца в казанском гарнизоне.
Итак, в 58 лет Илья Андреевич становится казанским гражданским губернатором с опытом работы в совестном суде по выборам от дворянства Тульской губернии. Страшный пожар 1815 г., поглотивший большую часть города, не предвещал хорошего начала. Последствия этого бедствия преодолевались не один десяток лет, да и положение дел в губернии оказалось непростым. В 1814 году после смерти престарелого губернатора Б. А. Мансурова наступили неспокойные времена в губернской администрации. Неслучайны следующие строки в некрологе Мансурова:

“...Миролюбие и кротость были отличительными чертами его характера... его последние желания заключались в том, чтобы мир и доброе согласие сохранились по смерти его между чиновниками, препоручая достойнейших из них оставленным письмом благости Августейшему Монарху.”^[24]

То был отзвук былого благополучия в отношениях между местным дворянством и служивым классом и назначенным Петербургом губернатором.
По существующей практике до назначения нового губернатора исполнять его обязанности должен был вице-губернатор. Федор Петрович Гурьев находился на этом посту с 1812 года и, казалось, имел все основания для получения губернаторской должности. Он был молод, энергичен, мог претендовать на поддержку высокопоставленных родственников в столице. Заместив губернатора, Гурьев активно начал бороться с застойными явлениями в местном правительстве, уделяя особое внимание полицейской части. Роковую роль в его несостоявшейся карьере губернатора сыграли очередные выборы в дворянское собрание, выпавшие на период его правления. В соответствии с указом 4 февраля 1803 года баллотировались 14 представителей дворянского сословия на “общую по государству службу”, а утверждены были губернатором только семеро из них. Руководствуясь законным правом, он не утвердил наиболее одиозные кандидатуры на должности исправников и чиновников земских судов. Это послужило поводом для жалоб губернского предводителя дворянства Г. Н. Киселева “о неутверждении губернским начальством избранных на следующее трехлетие чиновников”, направленных в Сенат и другие ведомства.^[25] Сенат потребовал “надлежащего объяснения” от губернатора, “дворянству учинить равномерно же замечание”, поскольку действительно были допущены к баллотированию лица, не имевшие по закону на то право.
Приведем объяснения Ф. П. Гурьева, данные обер-прокурору Сената графу Салтыкову:

“Милостивый государь! Все старания мои и усердие было показать в Дворянском собрании на нынешнее трехлетие мою беспристрастность, и, не уклоняясь нимало от законов и Высочайшего Учреждения, я совершил его. Казалось бы, Дворянскому собранию оставалось только чувствовать удовольствие, видя, что достойные люди утверждены, и никак не принимать в оскорбление, если на кого мое утверждение не могло быть. Не я их не утверждал; но законы не дали им права быть утвержденными... Имея строгое предписание от господина министра внутренних дел сего года от января за № 72, мною полученное, о недопущении к выборам не внесенных в Дворянскую родословную книгу, которое в копии от меня было препровождено Дворянскому собранию... Господина губернского предводителя убеждал, чтобы в исправлении земских судов выбор был на людей совершенно опытных по службе и не замеченных никак в пороках. В десятилетнее правление покойного губернатора Мансурова сколько было грабежей и убийств, но открыто очень мало. Послабление исправников давало защиту виновным, и от того всякое почти убийство предавалось суду и воле Божьей. В моих замечаниях, представленных при донесении Правительствующему Сенату, изволите усмотреть, имел ли я право согласиться на утверждение дворянством избранных, замеченных по суду в послаблении и попущении к виновным по следствиям оказавшихся в пьянстве, буйстве, лихоимстве и дерзостных поступках. Какой пример для вверенного ему уезда, и может ли под начальством такового быть спокоен разноплеменной народ, населяющий уезды отдаленных губерний? Основываясь на сем рассуждении, я семерых не мог согласиться утвердить, в том числе уездного судью Палицына, которого нетрезвая жизнь и предосудительные поступки также отклонили меня на его утверждение.”^[26]

Должностное письмо завершалось просьбой: “При слушании дела в Правительствующем Сенате, если Вы изволите меня найти совершенно правым, то поставьте на вид циркулярно губерниям мою справедливость, и чтобы Дворянское собрание при своих отступлениях от правил, дворянству в Высочайшем Учреждении изложенных, не могло и впредь делать свои несправедливые жалобы на Начальника Губернии и укорять его в оскорблении той деятельности, которой он удостоен, управляя Высочайшим соизволением вверенною ему Губернию”. В заключении Ф. П. Гурьев выражал сожаление, что “лучшее Дворянство” при выборах не присутствовало. К ним он относил тайного советника Федора Федоровича Желтухина, генерал-майора Энгельгарда и Николая Михайловича Пушкина. По его убеждению, они отговорили бы губернского предводителя надворного советника Киселева от подачи жалобы. К сожалению, центральная власть никак не отреагировала на этот тревожный сигнал, исходящий от правителя губернии, и это, видимо, стимулировало развитие скандала.
Жалобы поступали в Петербург не только на губернаторов. Практически вся деятельность губернских учреждений в те времена опутывалась вязкой паутиной, сотканной из доносов и апелляций. Ябедничество, воспринимавшееся в Санкт-Петербурге как попытка восстановить попранную местной администрацией справедливость, для чиновного люда превратилось в своеобразный источник доходов. Казанскую губернию отличал полиэтнический состав населения. Не знающие русской грамоты “инородцы” вынуждены были обращаться с просьбами к платным посредникам для составления официальных бумаг. Как правило, такие услуги оказывали чиновники, отрешенные от должности или даже находящиеся под судом. О масштабах их деятельности можно судить по именному указу от 30 марта 1806 года, появившемуся по причине “беспорядков, происходящих в Казанской губернии от разных ябедников, высланных по отрешении от должностей из Вятки и из других мест, там скопившихся”.^[27] Указ запрещал “удаленным от службы чиновникам сочинение прошений и хождение по делам всякого рода”. Текст документа содержал даже поименный список ябедников: 15 фамилий обнародовались с целью, “чтобы имена их сделать гласными по всем Присутственным местам”. Для прекращения практики анонимного доносительства предписывалось, “чтобы прошения по делам всякого рода в судебные места, или к лицам, в должностях состоящих, писаны были впредь на гербовой бумаге с означением на оных имен сочинителя и писца”. Эта мера должна была остановить анонимных ябедников, поскольку за клевету они могли теперь привлекаться к юридической ответственности.
При Гурьеве для казанских крючкотворцев наступили не лучшие времена. Он лично участвовал в расследовании доносов “бывшего канцеляриста Михаила Иванова”^[28] и Захара Столбовского, судимого за применение пыток в казанской полиции в 1801 году.^[29] В июле 1815 года губернский прокурор Овцын сообщил министру юстиции, что бывший канцелярист Михаил Иванов, “судимый за разные преступления, отрешенный от должности и известный по ябедам и доносам”, бежал из тюрьмы. В результате обыска его квартиры обнаружились важные документы, содержащие информацию относительно дел губернского правления, а также деньги в размере 410 рублей, полученные “по обольщению” от казенных крестьян. Из бумаг следовало, что губернский регистратор Захар Столбовский, будучи прокурорским письмоводителем, поставлял Иванову интересующие его выписки и копии документов, в частности по делу татар Лаишевского уезда, а также предоставлял списки чиновников.
Найденные улики свидетельствовали, что Столбовский являлся платным агентом Иванова, обвинялся “в выносе канцелярской тайны” и в лживом навете на своего непосредственного начальника – губернского прокурора. Как “нарушитель своей должности” он был предан суду уголовной палаты. Губернский прокурор характеризовал его как “строптивого и злобного человека, которому была предоставлена возможность добропорядочной службой восстановить свое благосостояние и безбедное пропитание, но оказанную ему доверенность он обратил во зло”. Несмотря на тяжесть доказанных обвинений, палата уголовного суда под председательством Сокольского вынесла обвиняемому оправдательный приговор. Но затем открылись новые интересные подробности. Оказалось, что Столбовский был уверен в своем освобождении, поскольку Сокольский имел “покровительство и особенное благорасположение к беглецу Иванову”. Об этом сообщалось специальным донесением губернского прокурора от 5 августа 1815 г. министру юстиции. К донесению прилагались письма, в которых Сокольский обещал свою помощь Иванову. Учитывая новые обстоятельства дела, Гурьев распорядился вторично арестовать Столбовского и заключить в тюрьму. Это вызвало новые доносы в Сенат и министерство юстиции на “извергов природы”. В защиту арестованного выступил губернский предводитель дворянства Г. Н. Киселев. Он довел до сведения министра юстиции Трощинского жалобу жены обвиняемого, в которой она уверяла, что губернское начальство “по личной ненависти тамошнего вице-губернатора, губернского прокурора и советника губернского правления Москатильникова” несправедливо притесняет ее мужа. Вскоре Столбовского выпустили из тюрьмы из-за отсутствия прямых улик, обличающих его связь с председателем уголовной палаты. Впрочем, на этом дело не закончилось. 8 марта 1817 года Захар Столбовский был признан Сенатом “ябедником и человеком порочным”, его запрещалось брать на службу. Но к этому времени по обвинению казанского помещика Мосолова был уволен и отдан под суд сам вице-губернатор Ф. П. Гурьев.
“Дело канцеляриста Иванова” – лишь один сюжет, дающий представление об атмосфере, царившей в среде чиновников Казанского губернского правления, считавших администрацию своей вотчиной и справедливо рассчитывающих пересидеть любого приезжего губернатора, попытавшегося вмешаться в их дела. Находящиеся на самых низших ступенях Табели о рангах чиновники могли рассчитывать на протекцию высших должностных лиц губернии и знатнейших дворянских фамилий, с которыми их связывала солидарность “местных”, общие экономические интересы и неприятие вмешивающегося в их дела “чужака”-губернатора (ср. также характеристику отношений между пензенским губернатором и “обществом” в записках Вяземского). Вряд ли губернатор Толстой оказался причиной конфликта – вероятнее всего, разлад между губернатором и местным обществом наметился задолго до описываемых событий. Однако конформизм прежнего губернатора Б. А. Мансурова, его умение лавировать между влиятельными группировками, сложившийся за десятилетие его правления status quo не давали повода для открытой конфронтации в казанском обществе. После его смерти баланс сил нарушился. Занявший его пост вице-губернатор Гурьев сразу оказался в центре конфликта с местным дворянством, продемонстрировав свою независимость и самостоятельность на очередных депутатских выборах. Покровительствуя честным чиновникам, Гурьев начал борьбу с коррупцией, намеревался искоренить беспорядки и злоупотребления местной администрации – собственно, исполнить свой государственный и гражданский долг. Это раздражало многих. В результате во время его правления сложились противоборствующие лагеря и в чиновничьей среде. Внутренние противоречия губернской администрации умело использовались предводителем дворянства. Он чужими руками добивался отрешения вице-губернатора Ф. П. Гурьева от власти и преуспел в этом. По случаю его отъезда из Казани в местной печати было написано следующее:

“...Ревностным исправлением трудных обязанностей он снискал почтение и любовь людей благомыслящих, а с тем вместе навлёк себе и недоброжелателей – по естественному ходу вещей: где достоинства, там зависть. Но беспристрастные, разделяя с первыми прискорбие разлуки, желают последним узнать цену людей, которых для них не стало.”^[30]

Сменивший его граф И. А. Толстой получил это почетное, но обременительное назначение по протекции на склоне лет, не имея должного опыта, организаторского таланта, при отсутствии своей команды. Он мог рассчитывать лишь на бескорыстие и помощь знатока административного и судебного права, искушенного делопроизводителя, губернского советника Саввы Андреевича Москатильникова (1768-1852). Разночинец по происхождению, масон и известный казанский литератор, он начал подниматься по служебной лестнице с 14 лет в качестве копииста в ярославском магистрате. Служил в Вологде и Нижнем Новгороде, с 1793 года – в Казанском городовом магистрате. Стремительный взлет его карьеры произошел в 1801 году в результате содействия Москатильникова расследованию, проводившемуся флигель-адъютантом бароном П. И. Альбедилем. За успешное выполнение этого ответственного задания в награду он получил чин титулярного советника и через месяц был произведен в коллежские асессоры с определением губернским стряпчим уголовных дел. Для провинциального чиновника это был редчайший случай “повышения через чин”. По истечении срока он выслужил чин надворного советника и был определен в губернские советники.^[31] Коллежским советником Савва Андреевич стал в 1814 году по последнему представлению губернатора Мансурова. Телеграфный стиль послужного списка можно обогатить сведениями краеведа П. А. Пономарева, считавшего Москатильникова одним из самых выдающихся общественных деятелей Казани. Вот как он его представляет:

“...даровитый самоучка, человек недюжинного ума и образования, на котором ярко отразились все лучшее эпохи энциклопедизма и масонства; юрист-практик и теоретик, готовившийся одно время к университетской кафедре, переводчик “Освобожденного Иерусалима” Тассо сначала с французского, а потом и с итальянского. Близкий друг одного из благороднейших людей своего времени И. В. Лопухина. Человек безукоризненной честности и твердых нравственных принципов... Москатильников на скромном посту чиновника особых поручений и советника губернского правления, при восьми губернаторах (до и после Толстого) был в Казани энергичным и гуманным исполнителем закона. Следы его разносторонней деятельности рассеяны, можно сказать, по всей казанской жизни. Его имя мы встречаем в “Трудах Казанского общества любителей отечественной словесности”. Он безвозмездно трудится в качестве делопроизводителя по учреждению в Казани женского института. Одним словом, ни одно культурное местное начинание не обходится без его участия.”^[32]

Вот как предстает тот же Москатильников, один из немногих чиновников, лояльных губернатору, в доносе Михаила Иванова:

“...он нижегородский мещанин, находился в тамошнем магистрате писцом, напоследок написав себе обманом аттестат, растратив общественные деньги, уехал скрытным образом в Казань..., потом без всякого письменного вида определен в Казанскую татарскую ратушу, а из оной переведен в городовой магистрат, будучи в чине городового секретаря, был неоднократно судим и по решению оштрафован, и все сии поступки скрывая по формулярным спискам... не имея ни малейшего состояния, будучи в городовом магистрате, имел счастье по пожарному случаю в Казани... раскрыть истинное обстоятельство того дела...”^[33]

Обвинения в подлоге документов, растрате денег, судимости, штрафовании умело вписаны в реальную канву послужного списка. Вот пример тех приемов, которыми интриганы и авантюристы составляли свои наветы и которые становились основанием для проведения сенатской ревизии. Полагаю, у Иванова не было личных мотивов порочить Москатильникова, и у доноса были иные причины. Михаил Иванов служил канцеляристом Мамадышского земского суда. Он впервые попал под суд “...за отпуск присланных из волости колодников и уничтожение всех документов о них, а также за собирание с поселян обманом денег”. Был освобожден по амнистии (по манифесту 30 августа 1814 г.).^[34] Тут же на него было заведено новое дело, которое, как отмечалось выше, расследовал вице-губернатор Ф. П. Гурьев. В 1815 году по приговору Сената он был отрешен от должности с высылкой в Сибирь, но был оставлен в Казани до окончания дел по его же другим доносам “о злоупотреблениях чиновников казанской губернии”.^[35] В течение следующих пяти лет Иванов заполонил жалобами все известные ему инстанции, поскольку возбуждение следствия по ним продлевало ему жизнь на свободе, а правосудие, действуя чрезвычайно медленно, никак не могло его настигнуть. Сначала доносы носили частный характер,^[36] затем проситель стал постоянно добавлять, что у “всех таковых беспорядков и прочих злоупотреблений есть действующие лица – советник Москатильников и губернский прокурор Овцын” – и “что вообще в Казанской губернии происходят величайшие злоупотребления по постройке мостов, верстовых столбов, этапных казематов и по рекрутскому набору”. Воронка обвинений расширялась. Теперь в неё втягивалось губернское правление, поэтому “злоупотребления” приобретали иной масштаб.
Сам же доноситель, находясь под судом, нигде не служил, но оставался преуспевающим дельцом, жил богато, имел отличный “выезд” и составил тяжебными делами значительное состояние. Он организовал в Казани подобие адвокатской конторы, штат которой состоял из таких же, как он, знатоков крючкотворства. Собирая сплетни и даже клочки бумаг, выброшенных из кабинетных корзинок, он был готов на клевету и шантаж, на необузданно лживый и ловко обставленный донос.^[37] Перед нами типаж чиновника-дельца, превратившего свои профессиональные навыки и опыт в источник выживания. Иванов “вел” не один десяток “ябеднических дел”, по одиннадцати из них были вынесены сенатские приговоры.
Как видно из документов, доносы Иванова подливали масло в огонь при организации и в ходе ревизии. Источником же возгорания была личная неприязнь губернского предводителя Киселева и губернатора Толстого. Об этом даже сообщалось в следственных документах ревизии. Вот отрывки из них:

“...у господина Казанского губернского предводителя Киселева произошли с бывшим казанским гражданским губернатором неудовольствия, и от первого, то есть предводителя, сделан донос якобы о возникших по губернии злоупотреблениях от местного начальства;”^[38]
“...сообразуясь с духом господина казанского губернского предводителя Киселева, раздраженным личными с бывшим господином гражданским губернатором неудовольствиями, ...господин Киселев, будучи во вражде с господином губернатором, употреблял все способы нанести всем служащим под его начальством прискорбие или самое несчастие.”^[39]

Что послужило поводом их вражды, выяснить так и не удалось, но не в последнюю очередь это “неудовольствие” могло быть вызвано результатами очередных депутатских корпоративных выборов, состоявших в 1818 году. Губернатор вновь столкнулся с групповыми интересами местного дворянского общества.
Местный помещик князь Дмитрий Васильевич Тенишев (1766-1829) был соучастником интриги Киселева против губернатора и, по мнению первых историографов конфликта, ее инициатором.^[40] В. И. Панаев вспоминал, что “князь Дмитрий Васильевич Тенишев – очень умный и дельный человек, барин богатый”, имел дом в Петербурге на Почтамтской улице близ Исакиевского собора, столичные связи и влиятельные знакомства.^[41] Его предки происходили из татарских мурз, получивших земли в Поволжье от Ивана Грозного. Отец – генерал-адъютант, князь Василий Борисович – был казанским вице-губернатором (в 1756–1760 гг.), затем четыре года здесь же губернаторствовал. Сыну он прочил военную карьеру. С 14 лет начинается служба Дмитрия Тенишева в гвардейском Преображенском полку, в 28 лет в чине бригадира он вышел в отставку. В 1797 году с переименованием в статские советники Дмитрий Васильевич Тенишев определяется в Казанскую губернию вице-губернатором. Следующее повышение в чинах произошло в царствование Александра I при назначении в 1803 году в Астрахань губернатором.^[42] Но губернаторство это завершилось не лучшим образом. В 1807 году по случаю вспыхнувшей эпидемии в городе произошли беспорядки, по этой причине была направлена в Астрахань сенаторская ревизия. Губернатору было предъявлено обвинение по трем статьям. Несмотря на успешное правление “с удостоверением подтверждения жителей города о бескорыстном его служении” и награды, полученные на этом посту, он был уволен и отдан под суд “за упущения по случаю эпидемии”. Через два года Сенат признал Тенишева невиновным.^[43] Так завершилась его 28-летняя государственная служба. Очевидно, горестная отставка в результате ревизии оставила недобрые воспоминания. Если учесть богатейший опыт Тенишева как администратора, затаенную обиду на службу, неприятие Толстого как губернатора в “его” губернии, то вполне можно предположить, что донос Киселев составлял не один. На мой взгляд, уместно и предположение о претензии самого Тенишева на казанское губернаторство. В данном случае важно, что осужден он был за куда более незначительные провинности, чем те, о которых писалось в доносах на Толстого.
Очевидно, в глазах местных нотаблей губернатор воспринимался как враждебная сила. Они сами регулировали жизнь местного общества, опираясь на давние связи и интересы, и не желали вмешательства посторонних. Своеобразное местное “гражданство”, уравнивавшее в отторжении иногороднего губернатора мелкого канцеляриста и предводителя дворянства губернии, сочеталось с представлением о том, что они лучше выражают государственные интересы, чем назначенный на пост губернатора временщик. Для Киселева или Тенишева государство воплощалось, конечно же, в императоре – и в них самих, а также в их “клиентеле” из коррумпированных канцеляристов, но никак не в губернаторе, таком же дворянине, как они сами, волею случая занявшем главный пост в губернской администрации. С начала XIX века губернский предводитель дворянства назначался верховной властью из двух кандидатов, избранных дворянством и представленных через МВД. Формальный статус предводителя приравнивался к губернаторскому, поскольку при назначении ему присваивался чин IV класса по табелю о рангах. Губернский предводитель входил во все губернские комитеты, комиссии и присутствия, имел право обращаться в центральные органы и непосредственно к императору. Его авторитет еще более усиливало чувство сплоченности местного дворянства, возросшее в годы наполеоновских войн в результате мобилизации на защиту Отечества. Известно, что “первейшее сословие” Казанской губернии выставило в ополчение 3.280 ратников и пожертвовало 58.000 рублей серебром. Сверх обязательного государственного расклада было добавлено еще 7.250 рублей. В сражениях Отечественной войны и зарубежных походах прославил себя пеший полк и батальон конных казаков казанского ополчения. Дух небывалого патриотического подъема испытала вся Россия. Для провинциального дворянства это не прошло бесследно. Полученный импульс единения перед общим врагом военного времени в мирный период проявился в консолидации корпоративных интересов и во вмешательстве во властные полномочия начальников губерний. В Казани это создало условия для кризиса власти.