I.

Как известно каждому читателю бессмертного произведения Н. В. Гоголя, появление ревизора из Санкт-Петербурга воспринималось провинциальным чиновничеством первой трети XIX века как наступление Судного дня. Практика радикальной “встряски” местного управления назначением сенатской ревизии восходит еще к петровским временам, но до конца восемнадцатого века ревизии еще не приобрели систематический характер. Важной вехой в оформлении института ревизий, сочетающего в себе элементы административного контроля и судебного расследования, стали реорганизация должности генерал-губернатора и роспуск губернских дворянских собраний в 1796-1797 гг., в царствование императора Павла. Мечтая о рационализации и оптимизации государственного управления, Павел I решил начать с тотальной проверки всей империи, используя систематические ревизии для выяснения внутриполитического и экономического состояния страны. При этом ревизии рассматривались как механизм укрепления государственного аппарата и упрочения авторитета Сената. Согласно Императорскому указу от 1 декабря 1799 года, обзор губернской администрации в пределах всей страны должен был осуществляться регулярно, каждые три года (впоследствии это правило не соблюдалось).^[1] Вся империя (41 губерния) была поделена на 8 частей, каждую из которых обследовали два сенатора. Первая и единственная тотальная проверка длилась 10 месяцев. Для осуществления всероссийской ревизии была разработана специальная “Инструкция” 1799 года,^[2] которая легла в основу последующих (1805, 1819 гг.) наказов сенаторам-ревизорам. С этого времени институт сенатского надзора, персонифицированный в фигуре наделенного особыми полномочиями ревизора, получил правовое оформление и постоянное применение в качестве инструмента контроля над губернской администрацией.^[3]
Сменивший в начале XIX века отца на троне, Александр I во многих отношениях был антиподом Павла I. Он мечтал скорее не о беспрекословной передаче команды по административным инстанциям, а об утверждении правовых отношений в России. Это проявилось в попытках реформирования административной системы согласно принципам разделения властей. Из ведения Сената – “главного судилища страны” – постепенно изымалась исполнительная власть. Отныне она сосредоточивалась в министерствах. Закону придавалось значение главного средства политики, планировалось провести кодификацию наработанного за столетия законодательства. С этой целью были учреждены Комиссия составления законов и Высшая школа правоведения.^[4] На очереди стояла правовая регламентация всех сфер государственной жизни. В то время, как Сенат воплощал новые начала правового государства, местная система управления все еще носила характер полувотчинной наследуемой власти, чьи проблемы только усугубились после ликвидации во внутренних губерниях института генерал-губернаторов. Таким образом, в ситуации противоречия между реформируемыми институтами центральной власти (министерства, Сенат) и во многом еще архаичной губернской властью, наделенной неопределенно широкими полномочиями, сенаторские ревизии становятся постоянным и уже опробованным средством контроля над местной администрацией. Отныне инспекции осуществляются не только по инициативе императора и Сената, но и Комитета министров. Более модернизированная часть формирующегося государственного аппарата пыталась распространить новые стандарты политической культуры на среднее административное звено, но не путем структурной перестройки или законодательной реформы, а на уровне личного контакта и кадровой политики.
Статистика наглядно демонстрирует, что сенатским ревизиям в системе государственного управления в эпоху Александра I отводилась особая роль, их количество резко идет на спад в последующие десятилетия. Точное общее количество сенатских ревизий неизвестно, но, судя по имеющимся данным, с 1800 по 1915 гг. Сенат провел примерно 120-125 ревизий.^[5] Три четверти (90) приходятся на первую половину XIX века, во второй половине века их интенсивность резко снижается. По моим подсчетам, 52 ревизии приходятся на Александровскую первую четверть столетия и только 38 – на Николаевскую вторую четверть.^[6] При всей условности подсчетов общая тенденция вполне очевидна.
С воцарением Николая I ревизии начинают проводиться все реже: большая их часть приходится на первое пятилетие его правления. Но главное – вновь меняются функции сенатской ревизии. В результате бюрократизации и централизации административной системы управления внутриведомственный, или министерский, надзор начал вытеснять надведомственные “общие” проверки Сената. Ревизии стали учреждать целенаправленно и адресно: для уяснения причин голода, неурожая, эпидемий, народных волнений и т. д. Проверяющим сенаторам вменялось “в отношении чиновников, со стороны коих замечены ими будут маловажные упущения по службе, употреблять более меры исправительных взысканий, а за важные упущения без видимых, однако, следов злоупотреблений, не предавая суду, увольнять от должностей”.^[7] Это отличалось от практики Александровского времени, когда увольнение и отдача под суд чиновника рассматривались как основной инструмент и одновременно результат ревизии. Забегая вперед, скажем, что, к примеру, лишь в результате одной ревизии Казанской губернии 1819-1820 гг. было отдано под суд 1307 человек – огромная цифра, принимая во внимание сравнительную немногочисленность той части общества, которая оказывалась объектом непосредственного внимания ревизоров. На самом деле масштабы кадровых “чисток” были еще больше, учитывая неоднократность ревизий в одной и той же местности.^[8]
При Николае I ревизии больше не рассматривались как инструмент обратной связи с обществом и как источник информации о положении на местах: эту функцию начали выполнять донесения жандармских офицеров, находящихся в подчинении III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Иными словами, негласный рутинный надзор над местной властью пришел на смену гласному, но спорадическому сенаторскому. Менялась концепция власти, менялись методы контроля центральных органов власти. Всеобщая “персонификация” государственной системы и политики эпохи Александра I, когда конкретный чиновник воплощал собою государственную должность (и в условиях неопределенности законодательства в значительной степени определял ее полномочия и функции), сменяется более безличной и более эффективно регламентированной бюрократией Николаевского правления.
Разочарование в эффективности сенатских ревизий можно обнаружить уже у Александра I в последние годы его правления. В Высочайшем рескрипте 1819 г. о назначении М. М. Сперанского Сибирским генерал-губернатором имеются строки: “Имев уже неоднократный опыт, сколь мало подобные ревизии достигают своей цели, кольми паче нельзя ожидать лучшего успеха в столь отдаленном и обширном крае. Посему нашел я полезнейшим облечь вас в звание генерал-губернатора, препоручить вам сделать осмотр Сибирских губерний...”.^[9] О разочаровании от сенаторских ревизий император также пишет барону Капенгаузену.^[10] Характерно, однако, что, усомнившись в пользе “обычных” ревизий, Александр I не пересматривает свойственный ему персонифицирующий взгляд на государственное управление, когда институты и политический курс отождествлялись им с конкретными лицами (неслучайно знаменитое Александровское объяснение отказа от курса реформ: “некем взять”). Ему кажется, что расширение полномочий инспектирующих сенаторов повысит эффективность ревизий и продвинет реформу местного управления.
Начиная с 1816 года в правительстве активно обсуждался проект учреждения наместничеств, готовилась структурная реорганизация министерств: в 1819 г. Министерство полиции было присоединено к МВД с передачей в Министерство финансов Департамента мануфактур и внутренней торговли; была осуществлена попытка, известная как “опыт А. Д. Балашова”, по применению идеи учреждения наместничеств в пределах пяти центральных губерний (Тульской, Воронежской, Орловской, Рязанской и Тамбовской).^[11] На этом фоне 17 марта 1819 года Сенат публикует новую инструкцию для осмотра губерний.^[12] Подготовительный этап создания данного документа начался в 1817 году, когда министр юстиции получил от императора распоряжение составить список сенаторов для всероссийской ревизии. Эта акция должна была происходить “на том самом основании, как таковое произведено было в 1799 году”. Император распорядился

“заняться пересмотрением вновь сенаторской инструкции (от 1 августа 1805 г.) на тот конец, дабы как самые предметы, ревизии подлежащие, исчислены были в оной подробнее, так и самый способ производства изложен был определительно.”^[13]

Разрабатывая законодательную основу для всероссийской ревизии, верховная власть рассчитывала начать преобразования губернских учреждений, желая привести их в соответствие с министерской системой управления. Видимо, и всеобщая ревизия задумывалась как часть губернской реформы.
Текст новой инструкции создавался непросто. В ходе его обсуждения возникли существенные разногласия в Сенате, и только вмешательство Комитета министров в поддержку проекта министра юстиции завершилось утверждением императора.^[14] Окончательный вариант инструкции включал 29 пунктов. Она состояла из двух частей: “О первоначальных действиях сенаторов” и “О ревизии вообще”. В этих разделах описывался порядок проведения ревизии. Первая часть начиналась словами: “Сенаторы, командированные для ревизии, прибыв в назначенную им губернию, объявляют о сем губернскому правлению и требуют...”. Далее шел перечень ведомостей для предоставления ревизорам в губернском правлении и в Казенной палате за последние три года, т. е. “со времени окончания последней бывшей пред тем ревизии сенаторов”. Вторая часть инструкции предписывала сенаторам после ознакомления с полученными сведениями и личного осмотра присутственных мест приступить к осмотру учреждений. Судя по перечню исследуемых отраслей, программа предполагала фронтальную инспекцию всех присутственных мест губернии. Вот только часть составленного “вопросника”:

“производится ли действительное исполнение по Высочайшим и Сенатским указам”?; “все ли Судилища и места наполнены определенным числом чиновников”?; “имеются ли беспорядки при выборах дворянских?; “нет ли в числе уголовных дел таких, по коим подсудимые изнуряются долговременным содержанием под стражею?...”; “на точном ли основании законов собираются государственные подати”; “где есть казенные недоимки, то сколько их на каком именно состоянии числится?...”

В отличие от предыдущей практики, сенаторы обязывались не только доносить Сенату, но и уведомлять министров, по ведомству которых “осматривались части”. Призванная поставить ревизоров в жесткие рамки и регламентировать их деятельность, ограничивая волюнтаризм в их поступках, новая инструкция по-прежнему отличалась двусмысленностью и даже противоречивостью предписаний. К примеру, в 21 пункте говорилось, что “сенаторы, кроме присутственных мест в губернских городах, могут и должны осматривать оные и в уездных городах, на пути лежащих; в стороне же находящиеся ревизуются тогда, когда признают сие нужным”. Получалось, что ревизия уездных учреждений могла начаться еще до прибытия ревизора в столицу губернии, до предоставления губернским правлением необходимой документации, до выстраивания схемы проверки (что прямо противоречило содержанию первой части инструкции). Следовательно, ревизоры могли по своему усмотрению выстраивать тактику осмотра. Кроме того, инструкция 1819 года содержала существенные добавления:

“Сенаторы, быв озабочены общею ревизией, если по каким-либо обстоятельствам признают необходимым произвесть где-либо в губернии особое исследование, то могут поручить оное по своему выбору, сверх должностных чиновников, кому-либо из почетных дворян той губернии, хотя и службу не отправляющих, но общею доверенностию пользующихся” (п. 22).

Таким образом, сенаторы получили возможность при увольнении одних чиновников (определяемых Сенатом) замещать их на местах другими, а также получили право требовать “всякое содействие и исполнение” не только от начальников внутренней стражи, но и прочих воинских команд. Кроме того, могли производить следствия по злоупотреблениям не только гражданских, но и военных чиновников, рассматривать жалобы или просьбы проживающих в соседних губерниях. Все это значительно расширяло полномочия ревизующего сенатора, который выступал отныне в роли не просто инспектора, но фактически наместника императора, призывающего для исполнения особо важных государственных поручений частных лиц и единолично вмешивающегося в отношения служебной иерархии.
Борьба с произволом местной администрации при помощи произвола наделенных чрезвычайными полномочиями ревизоров вскоре доказала свое губительное воздействие на государственный аппарат. Наблюдавший в январе 1828 г. эффект от ревизии Пензенской губернии флигель-адъютантом Голицыным, П. А. Вяземский прозорливо писал:

“Он всех привел в трепет и тем более нравился обществу, что, сказывают, осадил губернатора, которого не любят. Приезжает он к Васильеву, советнику, известному знанием в делах и взяткобрательством. Увещевает его: как не стыдно ему… Тот уверяет в своей чистоте. – “Как же вчера взяли вы с того-то триста рублей?” Васильев, пораженный всеведением архангела с мечом и пламенем, клянется на образе, что вперед брать не будет. Принесут ли пользу эти архангелы, носящиеся по велению владыки из конца в конец земли? Невероятно. Как буря, они подымут с земли сор и пыль, но сор и пыль после них опять сядут. Буря не чистит земли, а только волнует. Могут ли Голицыны и все эти флигель-архангелы способствовать к благодетельному преобразованию? Непосредственнейшее и неминуемое действие их явления должно быть ослабление повиновения и доверенности управляемых к правящим. На что же генерал-губернаторы, губернаторы, предводители, прокуроры, если нельзя на них положиться? На что Сенат Правительствующий блюстительный, если не ему поверять надзор за исполнением законов? Скорее же из Сената отделять ежегодно ревизоров по всем губерниям. Должно употреблять орудия, посвященные на каждое дело, а не прибегать к перочинным ножичкам потому только, что они ближе и под рукою.”^[15]

Вяземский точно ставит диагноз порочной практике передачи государственных функций отдельным личностям и спорадических попыток решать проблемы управления ad hoc вместо совершенствования универсальных механизмов управления (годных “на каждое дело”). Но в практике сенатских ревизий Александра I был еще один очень важный аспект, отраженный как в инструкции 1819 года, так и в критическом отзыве Вяземского: ревизии рассматривались как чрезвычайная форма единения императора и “общества” в подобие гражданской нации, параллельной чиновничьим иерархиям. Недоверие Александра I к бюрократии и непонимание важности “бездушной” государственной машины выдвигало на первый план гражданские и человеческие добродетели, которые высшая власть намеревалась поощрять при помощи полновластных ревизоров. Неслучайно инструкция 1819 года пестрит понятиями “лихоимство”, “злоупотребления”, “важные беспорядки”, что подчеркивает внесистемный характер ожидаемых нарушений, заведомо объясняющихся несовершенством человеческой натуры конкретного чиновника. Всякому гражданину предоставлялось право искать защиты от нарушений администрации в жалобах “на высочайшее имя”, в Сенат, Комитет министров. Накопление этих “сигналов” с мест становилось поводом для назначения очередной сенатской ревизии. При этом доносы и жалобы рассматривались верховной властью как проявление гражданской позиции, а действия ревизоров – как защита населения от злоупотреблений администрации, обеспечивающая торжество государственных интересов и личных добродетелей.
Таким образом, среднее звено государственного аппарата фактически лишалось легитимного права представлять государство, а личная и политическая лояльность подданных растождествлялась с понятием гражданственности. В этом можно увидеть проявление консервативного руссоизма политического мировоззрения Александра I, которое выразилось не только в недооценке роли государства, но и в идеализации фигуры гражданина-индивидуума. Между тем, на практике ревизоры сталкивались не с отдельными обличителями злоупотреблений или жертвами несправедливости, а с интегрированным местным обществом, со своими групповыми интересами и корпоративной солидарностью. Как показывает история одной из наиболее масштабных ревизий в Казанской губернии (и первой, проводившейся по новой инструкции 1819 г.), всемогущие ревизоры, легко смещающие губернаторов с поста, сами оказывались заложниками местных обстоятельств.

II.

Как уже упоминалось, при Александре I Казанская губерния неоднократно становилась объектом сенатских проверок (в 1801, 1803, 1808, 1810, 1815, 1819 гг.). Каждая уносила кадровые “жертвы”. Только в одном 1801 году сразу пострадали карьеры военного губернатора Павла Петровича Пущина и гражданского губернатора Александра Ильича Муханова.^[16] В 1805 году после ревизии сенатора И. Б. Пестеля (отца известного декабриста П. И. Пестеля) был отрешен от должности гражданский губернатор Николай Иванович Кацарев. В 1814 году по решению Сената был отставлен Федор Петрович Гурьев, исполнявший должность казанского губернатора. С 1815 года, после назначения гражданским губернатором И. А. Толстого, резко усилилось противостояние казанского дворянства “коронной власти” в лице “хозяина губернии”. Последствия этой борьбы были преодолены лишь в 30-е годы в правление военного губернатора С. С. Стрекалова. Противостояние с “местным обществом” в конечном итоге стоило должности пяти казанским губернаторам.
Внуком Казанского гражданского губернатора Ильи Андреевича Толстого, главного объекта ревизии 1819 года, был не кто иной, как Лев Николаевич Толстой, что обусловило интерес историков и литературоведов к казанским событиям 1819-1820 гг. Ссылаясь на приговор ревизоров, биографы великого писателя и краеведы дружно писали о злоупотреблениях его деда.^[17] Исключением являлась позиция известного казанского профессора Н. П. Загоскина.^[18] Он указывал, что изучение “казанского разгрома 1819-1820 гг.” всецело основывалось на отчетах сенаторов, документах специфического жанра и заведомо предвзятых, составленных в соответствии с пунктами ревизорской инструкции. Однако и Загоскин, опиравшийся на местные краеведческие материалы, не претендовал на всестороннее освещение событий, т. к. им не были задействованы столичные архивы. Позднее следственные материалы министерства юстиции по результатам ревизий Сената были введены в научный оборот Н. Дубровиным.^[19] Однако и ему не удалось растождествиться с точкой зрения ревизоров, опираясь на альтернативные источники, в силу их крайней разбросанности по разным архивам и фондам.^[20]
Граф Илья Андреевич Толстой (1757-1820), бывший флотский гардемарин, в чине бригадира Преображенского полка в 1793 году вышел в отставку. Женился очень выгодно на княжне Пелагее Николаевне Горчаковой, получив к своим трем еще девять имений за женой и три винокуренных завода. До пожара 1812 года имел роскошный дом в Москве. Столичная знать хорошо знала графа И. А. Толстого, он был одним из старшин Английского клуба, служившего главным центром общественной жизни старой дворянской Москвы.^[21] Л. Н. Толстой в “Воспоминаниях” дал деду следующую характеристику:

“Дед мой был, как я его понимал, человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково-мотоватый, а главное – доверчивый. В имении его Белевского уезда Полянах, – не Ясной Поляне, но Полянах, – шло долго не перестающее пиршество, театры, балы, обеды, катанья, которые, в особенности при склонности деда играть по большой в ломбер и вист, не умея играть, и при готовности давать всем, кто просил, и взаймы, и без отдачи...”^[22]

О его же привычках к роскошной жизни сообщалось С. А. Толстой: “Граф Илья Андреевич вел жизнь крайне роскошную, выписывал стерлядей из Архангельской губернии, посылал мыть белье в Голландию, держал домашний театр и музыку и прожил все”.^[23] Илья Андреевич был вынужден вновь поступить на службу. После 20 лет отставки он начинает через влиятельных родственников хлопотать место губернатора. Казанская вакансия его вполне устраивала, поскольку молодые годы он провел по месту службы отца в казанском гарнизоне.
Итак, в 58 лет Илья Андреевич становится казанским гражданским губернатором с опытом работы в совестном суде по выборам от дворянства Тульской губернии. Страшный пожар 1815 г., поглотивший большую часть города, не предвещал хорошего начала. Последствия этого бедствия преодолевались не один десяток лет, да и положение дел в губернии оказалось непростым. В 1814 году после смерти престарелого губернатора Б. А. Мансурова наступили неспокойные времена в губернской администрации. Неслучайны следующие строки в некрологе Мансурова:

“...Миролюбие и кротость были отличительными чертами его характера... его последние желания заключались в том, чтобы мир и доброе согласие сохранились по смерти его между чиновниками, препоручая достойнейших из них оставленным письмом благости Августейшему Монарху.”^[24]

То был отзвук былого благополучия в отношениях между местным дворянством и служивым классом и назначенным Петербургом губернатором.
По существующей практике до назначения нового губернатора исполнять его обязанности должен был вице-губернатор. Федор Петрович Гурьев находился на этом посту с 1812 года и, казалось, имел все основания для получения губернаторской должности. Он был молод, энергичен, мог претендовать на поддержку высокопоставленных родственников в столице. Заместив губернатора, Гурьев активно начал бороться с застойными явлениями в местном правительстве, уделяя особое внимание полицейской части. Роковую роль в его несостоявшейся карьере губернатора сыграли очередные выборы в дворянское собрание, выпавшие на период его правления. В соответствии с указом 4 февраля 1803 года баллотировались 14 представителей дворянского сословия на “общую по государству службу”, а утверждены были губернатором только семеро из них. Руководствуясь законным правом, он не утвердил наиболее одиозные кандидатуры на должности исправников и чиновников земских судов. Это послужило поводом для жалоб губернского предводителя дворянства Г. Н. Киселева “о неутверждении губернским начальством избранных на следующее трехлетие чиновников”, направленных в Сенат и другие ведомства.^[25] Сенат потребовал “надлежащего объяснения” от губернатора, “дворянству учинить равномерно же замечание”, поскольку действительно были допущены к баллотированию лица, не имевшие по закону на то право.
Приведем объяснения Ф. П. Гурьева, данные обер-прокурору Сената графу Салтыкову:

“Милостивый государь! Все старания мои и усердие было показать в Дворянском собрании на нынешнее трехлетие мою беспристрастность, и, не уклоняясь нимало от законов и Высочайшего Учреждения, я совершил его. Казалось бы, Дворянскому собранию оставалось только чувствовать удовольствие, видя, что достойные люди утверждены, и никак не принимать в оскорбление, если на кого мое утверждение не могло быть. Не я их не утверждал; но законы не дали им права быть утвержденными... Имея строгое предписание от господина министра внутренних дел сего года от января за № 72, мною полученное, о недопущении к выборам не внесенных в Дворянскую родословную книгу, которое в копии от меня было препровождено Дворянскому собранию... Господина губернского предводителя убеждал, чтобы в исправлении земских судов выбор был на людей совершенно опытных по службе и не замеченных никак в пороках. В десятилетнее правление покойного губернатора Мансурова сколько было грабежей и убийств, но открыто очень мало. Послабление исправников давало защиту виновным, и от того всякое почти убийство предавалось суду и воле Божьей. В моих замечаниях, представленных при донесении Правительствующему Сенату, изволите усмотреть, имел ли я право согласиться на утверждение дворянством избранных, замеченных по суду в послаблении и попущении к виновным по следствиям оказавшихся в пьянстве, буйстве, лихоимстве и дерзостных поступках. Какой пример для вверенного ему уезда, и может ли под начальством такового быть спокоен разноплеменной народ, населяющий уезды отдаленных губерний? Основываясь на сем рассуждении, я семерых не мог согласиться утвердить, в том числе уездного судью Палицына, которого нетрезвая жизнь и предосудительные поступки также отклонили меня на его утверждение.”^[26]

Должностное письмо завершалось просьбой: “При слушании дела в Правительствующем Сенате, если Вы изволите меня найти совершенно правым, то поставьте на вид циркулярно губерниям мою справедливость, и чтобы Дворянское собрание при своих отступлениях от правил, дворянству в Высочайшем Учреждении изложенных, не могло и впредь делать свои несправедливые жалобы на Начальника Губернии и укорять его в оскорблении той деятельности, которой он удостоен, управляя Высочайшим соизволением вверенною ему Губернию”. В заключении Ф. П. Гурьев выражал сожаление, что “лучшее Дворянство” при выборах не присутствовало. К ним он относил тайного советника Федора Федоровича Желтухина, генерал-майора Энгельгарда и Николая Михайловича Пушкина. По его убеждению, они отговорили бы губернского предводителя надворного советника Киселева от подачи жалобы. К сожалению, центральная власть никак не отреагировала на этот тревожный сигнал, исходящий от правителя губернии, и это, видимо, стимулировало развитие скандала.
Жалобы поступали в Петербург не только на губернаторов. Практически вся деятельность губернских учреждений в те времена опутывалась вязкой паутиной, сотканной из доносов и апелляций. Ябедничество, воспринимавшееся в Санкт-Петербурге как попытка восстановить попранную местной администрацией справедливость, для чиновного люда превратилось в своеобразный источник доходов. Казанскую губернию отличал полиэтнический состав населения. Не знающие русской грамоты “инородцы” вынуждены были обращаться с просьбами к платным посредникам для составления официальных бумаг. Как правило, такие услуги оказывали чиновники, отрешенные от должности или даже находящиеся под судом. О масштабах их деятельности можно судить по именному указу от 30 марта 1806 года, появившемуся по причине “беспорядков, происходящих в Казанской губернии от разных ябедников, высланных по отрешении от должностей из Вятки и из других мест, там скопившихся”.^[27] Указ запрещал “удаленным от службы чиновникам сочинение прошений и хождение по делам всякого рода”. Текст документа содержал даже поименный список ябедников: 15 фамилий обнародовались с целью, “чтобы имена их сделать гласными по всем Присутственным местам”. Для прекращения практики анонимного доносительства предписывалось, “чтобы прошения по делам всякого рода в судебные места, или к лицам, в должностях состоящих, писаны были впредь на гербовой бумаге с означением на оных имен сочинителя и писца”. Эта мера должна была остановить анонимных ябедников, поскольку за клевету они могли теперь привлекаться к юридической ответственности.
При Гурьеве для казанских крючкотворцев наступили не лучшие времена. Он лично участвовал в расследовании доносов “бывшего канцеляриста Михаила Иванова”^[28] и Захара Столбовского, судимого за применение пыток в казанской полиции в 1801 году.^[29] В июле 1815 года губернский прокурор Овцын сообщил министру юстиции, что бывший канцелярист Михаил Иванов, “судимый за разные преступления, отрешенный от должности и известный по ябедам и доносам”, бежал из тюрьмы. В результате обыска его квартиры обнаружились важные документы, содержащие информацию относительно дел губернского правления, а также деньги в размере 410 рублей, полученные “по обольщению” от казенных крестьян. Из бумаг следовало, что губернский регистратор Захар Столбовский, будучи прокурорским письмоводителем, поставлял Иванову интересующие его выписки и копии документов, в частности по делу татар Лаишевского уезда, а также предоставлял списки чиновников.
Найденные улики свидетельствовали, что Столбовский являлся платным агентом Иванова, обвинялся “в выносе канцелярской тайны” и в лживом навете на своего непосредственного начальника – губернского прокурора. Как “нарушитель своей должности” он был предан суду уголовной палаты. Губернский прокурор характеризовал его как “строптивого и злобного человека, которому была предоставлена возможность добропорядочной службой восстановить свое благосостояние и безбедное пропитание, но оказанную ему доверенность он обратил во зло”. Несмотря на тяжесть доказанных обвинений, палата уголовного суда под председательством Сокольского вынесла обвиняемому оправдательный приговор. Но затем открылись новые интересные подробности. Оказалось, что Столбовский был уверен в своем освобождении, поскольку Сокольский имел “покровительство и особенное благорасположение к беглецу Иванову”. Об этом сообщалось специальным донесением губернского прокурора от 5 августа 1815 г. министру юстиции. К донесению прилагались письма, в которых Сокольский обещал свою помощь Иванову. Учитывая новые обстоятельства дела, Гурьев распорядился вторично арестовать Столбовского и заключить в тюрьму. Это вызвало новые доносы в Сенат и министерство юстиции на “извергов природы”. В защиту арестованного выступил губернский предводитель дворянства Г. Н. Киселев. Он довел до сведения министра юстиции Трощинского жалобу жены обвиняемого, в которой она уверяла, что губернское начальство “по личной ненависти тамошнего вице-губернатора, губернского прокурора и советника губернского правления Москатильникова” несправедливо притесняет ее мужа. Вскоре Столбовского выпустили из тюрьмы из-за отсутствия прямых улик, обличающих его связь с председателем уголовной палаты. Впрочем, на этом дело не закончилось. 8 марта 1817 года Захар Столбовский был признан Сенатом “ябедником и человеком порочным”, его запрещалось брать на службу. Но к этому времени по обвинению казанского помещика Мосолова был уволен и отдан под суд сам вице-губернатор Ф. П. Гурьев.
“Дело канцеляриста Иванова” – лишь один сюжет, дающий представление об атмосфере, царившей в среде чиновников Казанского губернского правления, считавших администрацию своей вотчиной и справедливо рассчитывающих пересидеть любого приезжего губернатора, попытавшегося вмешаться в их дела. Находящиеся на самых низших ступенях Табели о рангах чиновники могли рассчитывать на протекцию высших должностных лиц губернии и знатнейших дворянских фамилий, с которыми их связывала солидарность “местных”, общие экономические интересы и неприятие вмешивающегося в их дела “чужака”-губернатора (ср. также характеристику отношений между пензенским губернатором и “обществом” в записках Вяземского). Вряд ли губернатор Толстой оказался причиной конфликта – вероятнее всего, разлад между губернатором и местным обществом наметился задолго до описываемых событий. Однако конформизм прежнего губернатора Б. А. Мансурова, его умение лавировать между влиятельными группировками, сложившийся за десятилетие его правления status quo не давали повода для открытой конфронтации в казанском обществе. После его смерти баланс сил нарушился. Занявший его пост вице-губернатор Гурьев сразу оказался в центре конфликта с местным дворянством, продемонстрировав свою независимость и самостоятельность на очередных депутатских выборах. Покровительствуя честным чиновникам, Гурьев начал борьбу с коррупцией, намеревался искоренить беспорядки и злоупотребления местной администрации – собственно, исполнить свой государственный и гражданский долг. Это раздражало многих. В результате во время его правления сложились противоборствующие лагеря и в чиновничьей среде. Внутренние противоречия губернской администрации умело использовались предводителем дворянства. Он чужими руками добивался отрешения вице-губернатора Ф. П. Гурьева от власти и преуспел в этом. По случаю его отъезда из Казани в местной печати было написано следующее:

“...Ревностным исправлением трудных обязанностей он снискал почтение и любовь людей благомыслящих, а с тем вместе навлёк себе и недоброжелателей – по естественному ходу вещей: где достоинства, там зависть. Но беспристрастные, разделяя с первыми прискорбие разлуки, желают последним узнать цену людей, которых для них не стало.”^[30]

Сменивший его граф И. А. Толстой получил это почетное, но обременительное назначение по протекции на склоне лет, не имея должного опыта, организаторского таланта, при отсутствии своей команды. Он мог рассчитывать лишь на бескорыстие и помощь знатока административного и судебного права, искушенного делопроизводителя, губернского советника Саввы Андреевича Москатильникова (1768-1852). Разночинец по происхождению, масон и известный казанский литератор, он начал подниматься по служебной лестнице с 14 лет в качестве копииста в ярославском магистрате. Служил в Вологде и Нижнем Новгороде, с 1793 года – в Казанском городовом магистрате. Стремительный взлет его карьеры произошел в 1801 году в результате содействия Москатильникова расследованию, проводившемуся флигель-адъютантом бароном П. И. Альбедилем. За успешное выполнение этого ответственного задания в награду он получил чин титулярного советника и через месяц был произведен в коллежские асессоры с определением губернским стряпчим уголовных дел. Для провинциального чиновника это был редчайший случай “повышения через чин”. По истечении срока он выслужил чин надворного советника и был определен в губернские советники.^[31] Коллежским советником Савва Андреевич стал в 1814 году по последнему представлению губернатора Мансурова. Телеграфный стиль послужного списка можно обогатить сведениями краеведа П. А. Пономарева, считавшего Москатильникова одним из самых выдающихся общественных деятелей Казани. Вот как он его представляет:

“...даровитый самоучка, человек недюжинного ума и образования, на котором ярко отразились все лучшее эпохи энциклопедизма и масонства; юрист-практик и теоретик, готовившийся одно время к университетской кафедре, переводчик “Освобожденного Иерусалима” Тассо сначала с французского, а потом и с итальянского. Близкий друг одного из благороднейших людей своего времени И. В. Лопухина. Человек безукоризненной честности и твердых нравственных принципов... Москатильников на скромном посту чиновника особых поручений и советника губернского правления, при восьми губернаторах (до и после Толстого) был в Казани энергичным и гуманным исполнителем закона. Следы его разносторонней деятельности рассеяны, можно сказать, по всей казанской жизни. Его имя мы встречаем в “Трудах Казанского общества любителей отечественной словесности”. Он безвозмездно трудится в качестве делопроизводителя по учреждению в Казани женского института. Одним словом, ни одно культурное местное начинание не обходится без его участия.”^[32]

Вот как предстает тот же Москатильников, один из немногих чиновников, лояльных губернатору, в доносе Михаила Иванова:

“...он нижегородский мещанин, находился в тамошнем магистрате писцом, напоследок написав себе обманом аттестат, растратив общественные деньги, уехал скрытным образом в Казань..., потом без всякого письменного вида определен в Казанскую татарскую ратушу, а из оной переведен в городовой магистрат, будучи в чине городового секретаря, был неоднократно судим и по решению оштрафован, и все сии поступки скрывая по формулярным спискам... не имея ни малейшего состояния, будучи в городовом магистрате, имел счастье по пожарному случаю в Казани... раскрыть истинное обстоятельство того дела...”^[33]

Обвинения в подлоге документов, растрате денег, судимости, штрафовании умело вписаны в реальную канву послужного списка. Вот пример тех приемов, которыми интриганы и авантюристы составляли свои наветы и которые становились основанием для проведения сенатской ревизии. Полагаю, у Иванова не было личных мотивов порочить Москатильникова, и у доноса были иные причины. Михаил Иванов служил канцеляристом Мамадышского земского суда. Он впервые попал под суд “...за отпуск присланных из волости колодников и уничтожение всех документов о них, а также за собирание с поселян обманом денег”. Был освобожден по амнистии (по манифесту 30 августа 1814 г.).^[34] Тут же на него было заведено новое дело, которое, как отмечалось выше, расследовал вице-губернатор Ф. П. Гурьев. В 1815 году по приговору Сената он был отрешен от должности с высылкой в Сибирь, но был оставлен в Казани до окончания дел по его же другим доносам “о злоупотреблениях чиновников казанской губернии”.^[35] В течение следующих пяти лет Иванов заполонил жалобами все известные ему инстанции, поскольку возбуждение следствия по ним продлевало ему жизнь на свободе, а правосудие, действуя чрезвычайно медленно, никак не могло его настигнуть. Сначала доносы носили частный характер,^[36] затем проситель стал постоянно добавлять, что у “всех таковых беспорядков и прочих злоупотреблений есть действующие лица – советник Москатильников и губернский прокурор Овцын” – и “что вообще в Казанской губернии происходят величайшие злоупотребления по постройке мостов, верстовых столбов, этапных казематов и по рекрутскому набору”. Воронка обвинений расширялась. Теперь в неё втягивалось губернское правление, поэтому “злоупотребления” приобретали иной масштаб.
Сам же доноситель, находясь под судом, нигде не служил, но оставался преуспевающим дельцом, жил богато, имел отличный “выезд” и составил тяжебными делами значительное состояние. Он организовал в Казани подобие адвокатской конторы, штат которой состоял из таких же, как он, знатоков крючкотворства. Собирая сплетни и даже клочки бумаг, выброшенных из кабинетных корзинок, он был готов на клевету и шантаж, на необузданно лживый и ловко обставленный донос.^[37] Перед нами типаж чиновника-дельца, превратившего свои профессиональные навыки и опыт в источник выживания. Иванов “вел” не один десяток “ябеднических дел”, по одиннадцати из них были вынесены сенатские приговоры.
Как видно из документов, доносы Иванова подливали масло в огонь при организации и в ходе ревизии. Источником же возгорания была личная неприязнь губернского предводителя Киселева и губернатора Толстого. Об этом даже сообщалось в следственных документах ревизии. Вот отрывки из них:

“...у господина Казанского губернского предводителя Киселева произошли с бывшим казанским гражданским губернатором неудовольствия, и от первого, то есть предводителя, сделан донос якобы о возникших по губернии злоупотреблениях от местного начальства;”^[38]
“...сообразуясь с духом господина казанского губернского предводителя Киселева, раздраженным личными с бывшим господином гражданским губернатором неудовольствиями, ...господин Киселев, будучи во вражде с господином губернатором, употреблял все способы нанести всем служащим под его начальством прискорбие или самое несчастие.”^[39]

Что послужило поводом их вражды, выяснить так и не удалось, но не в последнюю очередь это “неудовольствие” могло быть вызвано результатами очередных депутатских корпоративных выборов, состоявших в 1818 году. Губернатор вновь столкнулся с групповыми интересами местного дворянского общества.
Местный помещик князь Дмитрий Васильевич Тенишев (1766-1829) был соучастником интриги Киселева против губернатора и, по мнению первых историографов конфликта, ее инициатором.^[40] В. И. Панаев вспоминал, что “князь Дмитрий Васильевич Тенишев – очень умный и дельный человек, барин богатый”, имел дом в Петербурге на Почтамтской улице близ Исакиевского собора, столичные связи и влиятельные знакомства.^[41] Его предки происходили из татарских мурз, получивших земли в Поволжье от Ивана Грозного. Отец – генерал-адъютант, князь Василий Борисович – был казанским вице-губернатором (в 1756–1760 гг.), затем четыре года здесь же губернаторствовал. Сыну он прочил военную карьеру. С 14 лет начинается служба Дмитрия Тенишева в гвардейском Преображенском полку, в 28 лет в чине бригадира он вышел в отставку. В 1797 году с переименованием в статские советники Дмитрий Васильевич Тенишев определяется в Казанскую губернию вице-губернатором. Следующее повышение в чинах произошло в царствование Александра I при назначении в 1803 году в Астрахань губернатором.^[42] Но губернаторство это завершилось не лучшим образом. В 1807 году по случаю вспыхнувшей эпидемии в городе произошли беспорядки, по этой причине была направлена в Астрахань сенаторская ревизия. Губернатору было предъявлено обвинение по трем статьям. Несмотря на успешное правление “с удостоверением подтверждения жителей города о бескорыстном его служении” и награды, полученные на этом посту, он был уволен и отдан под суд “за упущения по случаю эпидемии”. Через два года Сенат признал Тенишева невиновным.^[43] Так завершилась его 28-летняя государственная служба. Очевидно, горестная отставка в результате ревизии оставила недобрые воспоминания. Если учесть богатейший опыт Тенишева как администратора, затаенную обиду на службу, неприятие Толстого как губернатора в “его” губернии, то вполне можно предположить, что донос Киселев составлял не один. На мой взгляд, уместно и предположение о претензии самого Тенишева на казанское губернаторство. В данном случае важно, что осужден он был за куда более незначительные провинности, чем те, о которых писалось в доносах на Толстого.
Очевидно, в глазах местных нотаблей губернатор воспринимался как враждебная сила. Они сами регулировали жизнь местного общества, опираясь на давние связи и интересы, и не желали вмешательства посторонних. Своеобразное местное “гражданство”, уравнивавшее в отторжении иногороднего губернатора мелкого канцеляриста и предводителя дворянства губернии, сочеталось с представлением о том, что они лучше выражают государственные интересы, чем назначенный на пост губернатора временщик. Для Киселева или Тенишева государство воплощалось, конечно же, в императоре – и в них самих, а также в их “клиентеле” из коррумпированных канцеляристов, но никак не в губернаторе, таком же дворянине, как они сами, волею случая занявшем главный пост в губернской администрации. С начала XIX века губернский предводитель дворянства назначался верховной властью из двух кандидатов, избранных дворянством и представленных через МВД. Формальный статус предводителя приравнивался к губернаторскому, поскольку при назначении ему присваивался чин IV класса по табелю о рангах. Губернский предводитель входил во все губернские комитеты, комиссии и присутствия, имел право обращаться в центральные органы и непосредственно к императору. Его авторитет еще более усиливало чувство сплоченности местного дворянства, возросшее в годы наполеоновских войн в результате мобилизации на защиту Отечества. Известно, что “первейшее сословие” Казанской губернии выставило в ополчение 3.280 ратников и пожертвовало 58.000 рублей серебром. Сверх обязательного государственного расклада было добавлено еще 7.250 рублей. В сражениях Отечественной войны и зарубежных походах прославил себя пеший полк и батальон конных казаков казанского ополчения. Дух небывалого патриотического подъема испытала вся Россия. Для провинциального дворянства это не прошло бесследно. Полученный импульс единения перед общим врагом военного времени в мирный период проявился в консолидации корпоративных интересов и во вмешательстве во властные полномочия начальников губерний. В Казани это создало условия для кризиса власти.

III.

Итак, новая инструкция по проведению сенатских ревизий была опубликована 17 марта 1819 года, и первыми объектами ее применения стали Казанская и Подольская губернии. На заседании Комитета министров 8 июля 1819 года граф А. А. Аракчеев зачитал донесение казанского губернского предводителя дворянства статского советника Григория Никифоровича Киселева о злоупотреблениях местного начальства в уездах Казанской губернии по дорожному сбору. Письмо начиналось следующими словами:

“Простите смелость старику, посвятившему себя на службу казанского дворянства, окончившему с ряду третье трехлетие в звании губернского предводителя. Усердие ваше к отечеству, преданность монарху и его к вам доверенность известны России. Вы, может быть, один, который будет иметь способ прекратить все отягощения, падающие на поселян Казанской губернии, и водворить правосудие.”^[44]

По мнению Киселева, “только личное исследование доверенной особы может ясно открыть поведение тамошнего местного начальства”. К доносу прилагалась записка с распоряжениями губернского начальства, из которой явствовало, что мосты строятся чрез подрядчиков чрезвычайно дорого, завышаются расценки на установку придорожных столбов и т. д.^[45]
Канцелярия регулярно готовила для императора сводки происшествий по ведомству МВД. 16 апреля 1819 года Аракчеев писал графу Вязмитинову:

“Государь император, усмотрев таблицы о главнейших в империи происшествиях... частые грабежи и разбои, делаемые татарами Казанской губернии, высочайше повелел мне сообщить вашему сиятельству, что Его Величество не мог оставить без примечания слабое управление оной губернии по столь важным беспорядкам, нарушающим безопасность жителей, за всем тем, что в сей губернии находятся и внутренняя стража, и жандармы, и учебный батальон.”^[46]

Очевидно, “высочайшее мнение” о “слабости управления” в Казанской губернии уже существовало. Однако в целом состояние дел по части полицейской в губернии нельзя было назвать чрезвычайным. Практически все случаи по доносам были известны и находились в текущем расследовании. Если бы не донос А. А. Аракчееву, возглавлявшему тогда Собственную Его Императорского Величества Канцелярию, возможно, дело бы и не дошло до сенаторской ревизии...
Обращение жалобщиков лично к Аракчееву, выбор в качестве примера злоупотреблений именно распоряжения дорожной повинностью кажутся тщательно продуманными. Податная система дореформенной России состояла из государственных налогов и земских повинностей. К числу натуральных земских повинностей по Казанской губернии относились: дорожная, рекрутская, лашманская, подводная и квартирная. Законодательная основа земских сборов оставалась неоформленной. В многочисленных статьях свода “Уставов о земских повинностях” лишь перечислялись статьи расходов без росписи размера сборов. Кроме того, не был установлен механизм контроля над губернскими властями по составлению смет и раскладов. Само существование барщины в пользу государства порождало произвол местных властей при раскладе повинностей. Например, часто делался наряд рабочих, не соответствующий величине имения помещика и без учета времени года (распоряжения о повинности могли появиться в самую страду).
Не было никакого порядка и в распределении дорожной повинности между помещиками и крестьянами. Ближайшие к месту починок поселения несли тяготу, а находившиеся вдали стремились откупиться. Никто не следил за правильностью нарядов. По всей России дорожная повинность была одною из самых тяжелых и давала все способы к “притеснению” как дворян, так и казенных крестьян.^[47] Указом 13 декабря 1817 года был введен уравнительный принцип раскладки дорожной повинности на крестьян всех разрядов.^[48] Однако реализовывался новый порядок крайне медленно. Как правило, правители губерний перекладывали эти обязанности на уездное начальство в лице земских исправников и земских судей. Указывая на нарушение дорожной повинности по уездам Казанской губернии, противники Толстого рассчитывали на назначение всеобщей ревизии губернии, которая практически везде и всегда неизменно заканчивалась отставкой ее главы.
По докладу Аракчеева Комитет министров испросил “высочайшее повеление” на командирование в Казань двух сенаторов – тайных советников С. С. Кушникова и графа П. Л. Санти – для проверки изложенного. Как правило, для производства сенаторской проверки командировался один инспектор. На сто с лишним ревизий XIX века было лишь пятнадцать случаев посылки двух проверяющих.^[49] По-видимому, в таких случаях принимался во внимание объем предстоящей работы, а в случае возникших трудностей можно было действовать сообща. Выбор сенаторов также не был случайным. Успешность ревизии во многом зависела от их компетентности, опытности, знания региона и даже от состояния здоровья.
Сергей Сергеевич Кушников (1765-1839) и Петр Львович Санти (1770-1821) служили обер-прокурорами апелляционного (московского) департамента Сената. В октябре 1815 года император

“соизволил отрядить в Казань тайного советника сенатора Кушникова как для открытия настоящей причины бывшего там пожара, так и для ближайших на месте распоряжений ко введению порядка и к размещению и призрению погоревших жителей, равным образом и для рассмотрения, какое должно со стороны правительства оказать тамошним жителям вспоможествования....”^[50]

Повторное командирование С. С. Кушникова в Казань можно объяснить не только знанием местности, но и личной его заинтересованностью. Согласно формулярному списку (1804 г.) за ним числилось в Казанской и Уфимской губерниях 80 душ крепостных крестьян мужского пола.^[51] В столичных кругах сенатор был широко известен, в свои 38 лет имел за плечами петербургский опыт губернаторства. Его служебной карьере могли позавидовать многие. Родился он в семье чебоксарского помещика Сергея Александровича Кушникова, мать, Екатерина Михайловна, была сестрой известного историка и общественного деятеля Н. М. Карамзина, жена – урожденная Е. П. Бекетова – родственница министра И. И. Дмитриева. По окончании 1-го кадетского корпуса Сергей Сергеевич получил боевое крещение в Русско-турецкой войне 1787 – 1791 гг., служил адъютантом и порученцем А. В. Суворова. Участвовал во всех его главных сражениях. В 1799 г. получил чин полковника, ордена св. Анны 2 степени, св. Иоанна Иерусалимского и алмазные знаки к ордену св. Анны. Впоследствии добровольно отправился с генералиссимусом в кобринскую ссылку. В 1800 г. вышел в отставку и определился к статским делам. В царствование Александра I с 1802 по 1804 гг. он – Санкт-Петербургский гражданский губернатор. В 1807 году становится тайным советником и сенатором, затем получает назначение председательствующего Государственного Совета Молдавии и Валахии. Кушников уволился с этой должности с разрешением возвратиться на прежнюю, в московский Сенат.^[52] Здесь его и застают ревизорские назначения.
Рапорты Кушникова периода первой казанской ревизии никаких особых замечаний или жалоб в адрес местного правительства не содержали.^[53] В ходе ревизии состоялось его первое деловое знакомство с гражданским губернатором И. А. Толстым, вступившим в свою должность за неделю до пожара.
Назначенные для новой ревизии сенаторы, кроме инструкции, получили сведения о губернских “беспорядках”, имевшиеся в фондах министерства внутренних дел. Мне удалось обнаружить переписку командированных сенаторов с министром внутренних дел В. П. Кочубеем, а также с чиновниками первого и второго отделения исполнительного департамента министерства полиции.^[54] Господам Кушникову и Санти были переданы для ознакомления 14 дел по Казанской губернии, содержащие жалобы и доносы, начиная с 1813 года. Причем следует отметить, что ни в одном из этих документов не упоминались те самые “злоупотребления” по дорожной повинности. В этой переписке называлась причина предстоящей ревизии – “донос казанского губернского предводителя на тамошнего гражданского губернатора графа Толстого”. В составленной сводке МВД значились: два доноса канцеляриста Иванова о злоупотреблениях по губернии, жалобы по ясачному ведомству о “притеснениях” со стороны исправников, жалоба татарина Назирова на мамадышского исправника и т. д. Документы по исполнительной части министерства полиции были заранее сгруппированы. По ведомству этого министерства все они были зарегистрированы и на текущий момент находились в рассмотрении Казанского губернского правления. Каких-либо новых или неизвестных данных, кроме сведений Киселева, министерством не было выявлено. В переписке отделений отмечалось, что 10 октября 1819 года “истребованные от казанского гражданского губернатора объяснения” по доносу были отправлены сенаторам. Отсюда следует, что губернатор Толстой был официально осведомлен и о доносе, и о ревизии. 19 августа Казанское губернское правление разослало сенаторскую инструкцию в Казенную, Уголовную, Гражданскую палаты, в органы городского самоуправления для срочного составления необходимых ведомостей.^[55] Таким образом, казанская администрация имела возможность подготовиться к приему столичных гостей.
Осмотр губернии начался 12 октября по схеме, отличающейся от обозначенной в инструкции. За десять дней до прибытия в столицу губернии, еще до ознакомления с подготовленной для ревизоров документацией, Кушников и Санти по пути следования начали осмотр учреждений Чебоксарского и Свияжского уездов. Получалось, что стратегия проверки была разработана заранее, а не на месте, как это рекомендовалось в инструкции. Прямого нарушения инструкции в этом не было, но очевидна изначальная установка инспекторов на поиск компрометирующих данных.
По прибытии в Казань сенаторы обратились к ректору Казанского университета с просьбой приютить их на нейтральной территории университета, находившегося вне губернского подчинения, на время их командировки. Ректор Г. И. Солнцев предоставил им пустующую “попечительскую квартиру” на втором этаже дома Кастелли. Ревизоры начали работу с опроса авторов поданных жалоб. Они потребовали от Иванова ответить на интересующие их вопросы: 1) “Какие притеснения терпит он от губернатора, прокурора и советника Москотильникова?”. Иванов отвечал: “сие видно по производящему в Казанской уголовной палате делу”. 2) “В чем заключаются деяния губернатора, которые он, губернатор, домогается сокрыть, и чем он, Иванов, может их доказать?”. Ответ последовал такой – “деяния губернатора очевидны по злоупотреблениям в губернии, кои подкреплены донесениями предводителя”. 3) “Какие те преступления, которые он, Иванов, вызывается раскрыть, и какие доказательства имеет на каждое из их?” Ответчик заявил, что “преступления разных лиц ясно обнаружатся следствиями отряженных сенаторами чиновников”.^[56] По результату расспроса сенаторы решили “не входить лицом своим в какое-либо рассмотрение жалоб и доносов его, в сих ответах заключающихся”. Из ответов создается впечатление, что миссия доносительства Иванова состояла в том, чтобы способствовать возбуждению ревизии, которая неизбежно должна была выявить те или иные нарушения. Ответы его были уклончивыми и не содержали ничего нового, а личность ябедника была настолько компрометирующей, что сенаторы решили держаться от него подальше.
Кушников и Санти понимали, что вторгаются в ведомственные, иерархические отношения. Соотнося свои полномочия, они постоянно поддерживали деловую переписку с В. П. Кочубеем, извещая его о ходе осмотра. Так, в декабре 1819 г. они сделали повторный запрос относительно доноса по ясачному ведомству. Их интересовало, почему по этому делу не было проведено следствие? Министр отвечал, что донос был анонимным, без указания лица, даты и места отправления. Записка поступила в 1817 году якобы “от черемис и чуваш” Космодемьянского, Чебоксарского, Цивильского, Ядринского уездов и состояла из 20 пунктов.^[57] Ревизия вскрыла многочисленные нарушения и злоупотребления на местах, и устаревший донос был лишь каплей в море собранного сенаторами материала. Очевидно, для них было важно подчеркивать свой статус беспристрастных представителей государственного аппарата, поэтому они поддерживали бюрократическую переписку, не имеющую особого значения для успеха проводимого расследования.
Приступив к личному осмотру губернских присутственных мест, ревизоры поспешили ознакомить императора со своими первоначальными выводами:

“...убеждаемся удостоверить Вас, что ревизия по Казанской губернии подтверждает первое наше заключение насчет губернского правления яко главного виновника всех в губернии беспорядков. Мы не отделяем от оного лица самого губернатора...”^[58]

Далее в соответствии с 22 пунктом сенаторской инструкции было принято решение об “организации особого расследования” по уездам губернии. Список следователей для производства дознания “из почетных дворян той губернии, хотя и службу не отправляющих, но общею доверенностию пользующихся” было поручено составить инициатору ревизии губернскому предводителю дворянства Г. Н. Киселёву. Таким образом, для заинтересованных участников расследования, фактически ими же инспирированного, ревизия предоставляла возможность расквитаться со своими оппонентами. По мнению профессора Н. П. Загоскина,

“такой способ ревизии имел, конечно, свою выгодную сторону в том, что к делу привлечены были лица, хорошо знакомые с местными условиями и отношениями, но этот порядок вещей представлял и неудобную сторону: следователями являлись представители той самой корпорации, донесению которой обязана инициативою ревизия над управлением графа Толстого, а при этом условии вряд ли существовала гарантия полной беспристрастности действий этих следователей-дворян.”^[59]

С октября 1819 года по апрель 1820 года следователи должны были по указаниям сенаторов рассмотреть в каждом уезде случаи злоупотреблений местных властей, собрать жалобы от населения и провести по ним предварительные дознания. За полгода было собрано более двадцати тысяч жалоб от населения, вскрыты факты злоупотребления должностных лиц, беспорядок в ведении дел, нарушения финансовой отчетности. Посланные 56 следователей из чиновников и местных дворян вскрыли картину произвола со стороны местной администрации по отношению к государственным крестьянам. Часть делегированных сама оказалась замешана в служебных преступлениях и отстранена от ведения дел. В частности, по Тетюшскому уезду все 10 следователей были привлечены к ответственности, а по Чистопольскому и Свияжскому уездам оштрафованы за медлительность.^[60] Весь собранный материал лег в основу отчета сенаторов.^[61] Содержание его в типографском формате составило 88 страниц. Он был разослан по всем учреждениям Казанской губернии. Мне удалось выявить несколько таких экземпляров, датированных указом 11 октября 1821 года.^[62] Текст состоял из перечислений “неимоверных злоупотреблений”, касающихся всех звеньев власти от волостного управления до губернского.
Ответственность за “вскрытое” состояние дел в местном управлении была возложена на губернское правление, возглавляемое губернатором. В “местное правительство” входили губернатор и два его советника, секретарь и асессор. Ревизорская оценка деятельности правления содержала следующее заключение:

“...по весьма многим делам беспорядочное и с законами не согласное производство, величайшую медлительность в исполнении Высочайших именных и правительствующего Сената Указов, важные упущения должности и самое ослабление власти Правлению принадлежащей. Подчиненные ему места, оставаясь без взыскания, доведены были до неповиновения…”

Со стороны правителя губернии сенаторы увидели “явную слабость и недостаток знания в должности”. Важным показателем несостоятельности губернского правления было признано число нерешенных 229 “входящих дел” (из них 107 – это именные и сенатские указы). По рекомендации сенаторов все чиновники губернского правления были уволены с последующей их отдачей под суд: надворные советники – Алексей Сергиевский и Савва Москатильников, губернский секретарь – титулярный советник Степан Кудрявцев, асессор – титулярный советник Афиноген Половинкин. 5 февраля был отрешен от должности с запрещением выезда из Казани губернатор И. А. Толстой. Были отстранены от должностей вице-губернатор И. Н. Чернышев, губернский казначей Н. С. Бакулин и все советники Казенной палаты, председатели Уголовной и Гражданской палат с советниками.^[63]
Согласно отчету ревизоров большинство злоупотреблений обнаружилось по ведомству земских судов, поэтому 17 земских исправников также были отданы под суд. В итоге резюмировалось:

“Вообще в Казанской губернии не было почти ведомства, от коего бы казенные крестьяне более или менее не притеснялись, не было случая общественного или частного, по крайней мере из обнаруженных следствиями, в которых бы действия тех ведомств не обращали тех же казенных крестьян в предмет своего корыстолюбия.”^[64]

Подробный анализ беспорядков, вскрытых ревизией по отношению к государственным крестьянам, содержится в монографии Р. Р. Хайрутдинова “Управление государственной деревней Казанской губернии (конец XVIII – первая треть XIX в.)”.^[65] Действительно, приведенные факты по сбору земских повинностей являются бесспорным доказательством “в подозрительном упущении должности” губернатора. Вместе с тем следует отметить, что эту ответственность губернатор делил с представителями местного дворянства, т. к. должности земских исправников и заседателей земских судов были выборными. Суть рокового противостояния губернского дворянства и коронной власти заключалась в стремлении губернаторов на открывающиеся вакансии назначать чиновников от местного правительства. Это воспринималось дворянством как ущемление их корпоративных интересов, а в обыденном провинциальном представлении создавалось мнение, будто губернатор стремится рассадить повсеместно “своих людей”. Если же правитель губернии вступал в конфликт с местным обществом, не сумев выстроить личные отношения с предводителем дворянства, обострение этих противоречий было неизбежным. Вольно или невольно в этот институциональный конфликт, прикрытый личными счетами, теперь оказались втянуты и сами ревизоры, вставшие на сторону одной из партий. Представляя себя воплощением высших государственных интересов и наделяя местное дворянство полномочиями проводить расследование от лица государства, ревизоры фактически обращались с губернской администрацией как с частными лицами, случайно оказавшимися на важных должностях.
В чем обвинялось губернское правление во главе с губернатором? В том, что “немалое число запущенных дел безгласно пропало в пожаре 1815 года”, в умышленном укрывательстве документов, в том, что “утвердило в Мамадышский земский суд исправником губернского секретаря Афанасьева, будто бы осужденного правительствующим сенатом и прощенного только по манифесту”. За этими обвинениями просматриваются кляузы бывшего канцеляриста Иванова. И хотя ревизоры лично дистанцировались от этого доносителя, еще в 1814 году официально признанного клеветником, они, тем не менее, активно пользовались его старыми и давно опровергнутыми показаниями.^[66] В этой связи резонно возникает вопрос: почему же С. С. Кушников, который был в Казани после пожара 1815 года, прежде об этих “упущениях” не сообщил? Можно признать обоснованным разве что обвинение губернского правления в отсутствии оценки кровельного железа, собранного с обгоревших казенных зданий четыре года тому назад. Однако само это обвинение демонстрирует степень придирчивости ревизоров даже к мелочам.
Упомянутые 229 нерешенных дел – это много или “в пределах допустимого” для делопроизводства того времени? Чтобы ответить на этот вопрос, заглянем в отчет за 1807 год губернатора Мансурова, в котором он приводит следующие цифры:

“от 1806 по 1807 год осталось разного рода нерешенных – 303. К сему числу в 1807 г. вступило разных дел 404, составило 707 дел, из которых в истекшем году решено 298 к 1808 году. Нерешенных осталось – 509.”^[67]

Эта цифра в два раза превышала число нерешенных дел, обнаруженных Кушниковым и Санти. Между тем, в 1808 году Казанская губерния была подвергнута ревизии сенатора М. И. Донаурова, обошедшегося без кадровых репрессий, тем более без наказаний за количество необработанных дел. В “Историческом обзоре деятельности Комитета министров” приводится статистика “нерешенных дел” по другим губерниям. К примеру, ревизия Орловской губернии в 1816 году выявила 16185 неоконченных дел, из них 525 сенатских. Воронежскую губернию генерал-губернатор Балашов нашел в лучшем виде, там оказалось всего 990 нерешенных дел. Новый курский губернатор, вступивший в должность в 1819 г., нашел 355 неисполненных сенатских указов. Меньше, чем в Казани, нерешенных дел оказалось в Рязани (205), в Туле (164), в Тамбове (99), в Пензе (56) и в Москве (62).^[68] Как видно, на общероссийском фоне казанские показатели не подтверждают вывода ревизоров о “непомерных упущениях” и “страшной медлительности” течения дел губернского правления.
Большие нарекания у сенаторов вызвало состояние казанской полиции. По их мнению, о беспорядках в ней

“не знали или знать не хотели ни губернское правление, ни губернский прокурор с губернскими стряпчими. Казанская полиция одна в полной мере доказывает их бездействие и невнимательность к должности.”

Этому утверждению противоречит ссылка в том же отчете на представление казанского губернатора в министерство полиции от 5 августа 1818 года. Мне удалось найти это отношение в архивном деле, получившем название “Об устройстве Полиции Казани и вообще о доходах и расходах сего города”.^[69] Речь шла о назревшей необходимости увеличения штата казанской полиции с целью улучшения криминогенной ситуации в губернии. Толстой выступил с инициативой уравнения городских повинностей, предложив установить единый сбор с оценки домов, лавок и мест по одному проценту с рубля. Этого сбора, по его расчетам, было достаточно для содержания необходимого числа полицейских чиновников. Предлагалось разделить город на 5 частей и 10 кварталов вместо трех частей по штату 1803 года. Для обоснования приводились даже карта Казани, статистика роста населения, количество домов, динамика городских доходов. Одни только ведомости с таблицами заняли более двадцати страниц. Впрочем, тогда все эти предложения так и остались на бумаге. В том же деле отложился запрос Кушникова и Санти от 22 января 1820 г. на докладную губернатора.^[70] К чести сенаторов, они выступили в поддержку мнения Толстого о необходимости увеличения городской полиции. (Впоследствии реформу городской полиции продолжат губернатор Нилов и генерал-губернатор Соймонов, но новый штат казанской полиции будет введен только в 1825 году.)
Сохранился еще один запрос сенаторов в МВД “о лошадях для разъездов членов земского суда по казанской губернии”.^[71] В ходе ревизионной проверки губернскому правлению во главе с губернатором вменялось в вину превышение власти в связи с раздачей лошадей для разъездов земской полиции. Ревизоры выяснили, что в Казанской губернии “с давнего времени по некоторым уездам” (с 1806 года) без законного основания были заведены лошади для земской полиции, количество их никто не регламентировал. Этот вопрос впервые встал в губернаторство Толстого. В соответствии с утвержденным от 14 июля 1816 года расписанием повинностей было определено иметь для полицейских нужд не более трех пар лошадей в каждом уездном городе с содержанием по 1000 рублей каждая. Но в данном документе была сноска – “по усмотрению начальника губернии”. Граф Толстой уже в сентябре того же года подал отношение в МВД с просьбой разрешить содержание большего числа лошадей, ссылаясь на территориальные пространства вверенной ему губернии. В полученном ответе говорилось, что назначение лошадей зависит от местной необходимости и находится в ведении начальника губернии, который должен следить за недопущением “излишеств”.
Ревизоры обнаружили, что “по каждому уезду находилось по 13 пар лошадей”, а по некоторым уездам значилось и того больше. Видимо, губернатор вынужден был решать полицейскую проблему за счет самих же поселян, в условиях законодательной неопределенности и полагаясь на министерский ответ. Но ссылка на письмо из министерства его не спасла. Его преемник губернатор Нилов по прибытии в Казань сообщил министру МВД, что

“при попечительнейшем внимании на действия земских судов, для незамедлительного исполнения начальственных предписаний” он распорядился “постановить в каждом городе вместо трех пар лошадей, как предположено было в присутствие предместника, по пяти пар”.”^[72]

Следовательно, утвержденный правительством расклад земских повинностей не был совершенным и составлялся без учета реальных потребностей и возможностей отдельных губерний. Поэтому губернаторы с ведома министра вынуждены были нарушать установленные нормы.
Тексты ревизорских рапортов, состоящие из описания недостатков, упущений, злоупотреблений, подводили к выводу, что губернатор не соответствует занимаемой должности. Причина вскрытых злоупотреблений виделась проверяющим в отсутствии надлежащего надзора над уездными и земскими властями, в игнорировании решения дворянских депутатских собраний. В соответствии с инструкцией ревизоры “не яко судии, но как инспекторы” должны были предоставить собранный материал в Сенат. Окончательное решение по делу должно было выноситься с учетом разъяснений обвиняемой стороны. В данном случае этого не было, позиция губернатора почти не представлена в документах ревизорских отчетов.
5 февраля 1820 года состоялось Высочайшее повеление об увольнении от занимаемой должности казанского гражданского губернатора И. А. Толстого. Получив отставку, он заболел и уже не мог давать показания следователям. Не пережив тяжести предъявленных обвинений, граф Толстой скончался 21 марта в Казани в возрасти 63-х лет. Для бывшего губернатора и его потомков, пожалуй, самым тяжким обвинением “значилась причастность к взяткам, по показаниям отобранным от поселян”.^[73] В этой связи стоит отметить, что за пятилетнее губернаторство материальное положение семейства Толстых не улучшилось. После ревизии их ожидало разорение. Семья вынуждена была компенсировать обнаруженную недостачу сумм по губернаторской канцелярии и по Приказу общественного призрения. Исполнявший обязанности казанского губернатора председатель уголовной палаты статский советник Сокольский (как мы помним, подозревавшийся в содействии ябедникам) на следующий же день после смерти Толстого послал полицмейстера в дом покойного, чтобы узнать “пристойным образом”, не обнаружены ли в доме деньги в количестве 14427 рублей десять копеек с четвертью по счетам губернской канцелярии? Сын покойного отвечал, что после отца никаких денег не осталось.
В мае 1820 года губернатор Нилов сообщил в МВД, что движимое имущество бывшего губернатора описано в счет указанной суммы и находится под присмотром полиции, имение же в Тульской губернии еще не продано.^[74] Позже его продадут в счет погашения сумм, числящихся по Казанскому приказу общественного призрения. Официальным путем под “частную расписку” Толстой получил со счетов этого учреждения 5 тысяч рублей. На момент смерти долг не был возвращен. В целом общая сумма взыскания составила 23566 руб. 8 с 1/4 копейки. Растрата распределялась между бывшим губернатором, дворянским заседателем Петровым и двадцатью чиновниками. В результате было взыскано 10087 руб. 3 с 3/4 копейки с продажи имений графа Толстого и заседателя Петрова. Остальная сумма недоимки – 13479 руб. Ѕ копейки – была по инициативе губернатора Стрекалова списана со счетов Казанского приказа только в 1838 году.^[75] Если допустить, что И. А. Толстой, пользуясь своим служебным положением, брал взятки, зачем ему нужно было официально оформлять долговую расписку? В семье Толстых относительно административной честности Ильи Андреевича составилось определенное мнение. “Дед, – пишет Толстой в “Воспоминаниях”, – как мне рассказывали, не брал взяток, кроме как с откупщика, что было тогда общепринятым обычаем, и сердился, когда их предлагали ему...”.^[76]

IV.

Задолго до окончания своей миссии сенаторы просили императора “учредить особенный комитет, который бы составлен был не из должностных в губернии чиновников, а из почетнейших дворян здешней губернии, для расследования всех дел по учиненной ревизии”.^[77] Предложенный господами ревизорами проект “Положения о временной в Казани комиссии” получил 10 февраля 1820 года одобрение Комитета министров.^[78] Приверженность Александра I идее содействия общества государственному управлению способствовала поддержанию этого проекта. Однако оказалось, что интересы “граждан”, призванных для решения государственных проблем, не совпадали с государственными интересами, как их понимали император и ревизоры. 26 февраля 1820 года именным указом в Казани создается Временная комиссия:

“...Желая с одной стороны поставить меру в защиту крестьян, обремененных незаконными поборами, и чтоб виновные не остались без должного взыскания в непродолжительном времени, а с другой, чтоб не остановить обыкновенное течение дел в Уголовной палате.”^[79]

Сенаторы рекомендовали императору назначить председателем этой комиссии действительного статского советника князя Д. В. Тенишева. Остальные шесть членов назначались председателем после утверждения их кандидатур министром юстиции. В команду Тенишева вошли бывшие его сотрудники периода астраханского губернаторства. Статский советник Лохтин служил при нем губернским советником, коллежскй советник Куклин – советником Уголовной палаты, титулярный советник Афанасьев являлся секретарем председателя той же палаты. Кроме перечисленных чиновников, в комиссии состояли коллежский советник Попов, полковник Мергасов и подполковник Евсеев. Все перечисленные ревизовали уездные учреждения в качестве следователей от сенаторов. Годовое содержание в 12 тысяч рублей ложилось в расходы казанского дворянства. Для ускорения эффективности работы комиссии министр юстиции объявил Сенату, чтобы поступающие из временной Комиссии в Сенат дела “рассматриваемы были без очереди”.^[80] Однако “почетнейшие дворяне” не торопились осуществить надежды верховной власти на скорейшее завершение расследований. Вместо этого князь Тенишев занялся перепиской с министром юстиции, требуя дополнительного финансирования, расширения штата и даже наград за пока не существующие заслуги.^[81] При рассмотрении на Комитете министров этих запросов граф А. А. Аракчеев прозорливо заметил: “Кажется, здесь беспорядки, ибо комиссия по сие время еще не приступала к делу, а все входит с новыми требованиями”.^[82] Не видя продвижения в делах назначенной комиссии, несмотря на возражения министра юстиции, Александр I оповестил о позиции комиссии бывших ревизоров. Их покровительство князю Тенишеву возымело действие. В сентябре 1821 г. на ее финансирование было выделено 19 тыс. 200 рублей из общих сумм земских повинностей. Служба в ней стала считаться действительной. При этом устанавливался двухлетний срок завершения работ.^[83]
Между тем, прибывший в Казань новый правитель губернии д. с. с. Петр Андреевич Нилов активно взялся за восстановление порядка в местной администрации. Прежде всего, он решил довести до завершения дело канцеляриста Михаила Иванова и избавить губернию от этого профессионального доносителя. Это ему удалось, в результате дознания Иванов сознался,

“что к доносительству его привлекли ныне покойный председатель уголовной палаты Сокольский и титулярный советник Апехтин. Когда же у дворянства с местным правительством сделалось сильное неудовольствие, тогда господа губернский предводитель Киселев, Лохтин, Апехтин и Афанасьев (служащий ныне в составе комиссии) велели ему сделать донос о мостах, дорогах, канавах и столбах. После чего последовал донос от предводителя дворянства графу Аракчееву. При назначении чиновников для сенатской ревизии Киселев “назначал ему нужных”, в том числе и все того же Лохтина, который прибегал к услугам губернского регистратора Столбовского.”^[84]

Это признание вскрывало неблаговидную картину участия одних и тех же лиц в доносе на губернское начальство, в ревизии и в расследованиях. В этой цепочке М. Иванов был самым уязвимым звеном, поэтому на правах председателя Временной комиссии князь Тенишев стал активно корректировать ход следствия по делу Иванова. Первоначальные показания подследственный давал при нескольких свидетелях, однако после встречи с князем он от них отказался, ссылаясь на давление со стороны губернатора Нилова. В результате у него вновь появилась возможность ускользнуть от правосудия.
Ревизия значительно укрепила сложившуюся дворянскую фронду против представителей коронной власти. Новому губернатору предстоял выбор: стать марионеткой в руках местной дворянской группировки или начать борьбу за контроль над вверенной ему губернией. Нилов пошел на активное противоборство. В адресованном министру внутренних дел В. П. Кочубею частном письме он делился впечатлениями от увиденного:

“Казанская губерния была мне совсем неизвестна. Вникая в дела, до обязанности моей по оной относящиеся, должен я был, вместе с тем, входить в ближайшую известность и людей, оную составляющих. Здесь, как, думаю, и везде, люди весьма друг от друга различаются... Некоторые, весьма малозначительное число составляющих людей, которые под видом так сказать, благонамеренности и благочестия увеличивают раздоры, поддерживают и покровительствуют клевете, чрез то оглашая всю вообще губернию, утопающую якобы в беспорядках и совершенном расстройстве, основывают мнимое своё к оной доброжелательство.”^[85]

К их числу губернатор относил предводителя дворянства Киселева, заседателя уголовной палаты Апехтина и князя Тенишева. “Сей имеет в руках своих участь весьма значащего числа подсудимых дворян, родство и другие отношения коих к разным в губернии лицам делают влияние на всех почти дворян”,^[86] – так он охарактеризовал его уже в официальном донесении “о беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии”, поданном в марте 1822 года Кочубею (донесение заслушивалось в Комитете министров).^[87] Из него становится очевидным, что новый губернатор вступил в открытую конфронтацию с членами Временной комиссии.
Дмитрий Васильевич Тенишев в этот период действительно находился в зените своего могущества. Спланированная ревизия принесла ему желаемые результаты: был смещен неугодный губернатор, полностью смещено местное правительство, изменен руководящий состав чиновников всей губернской администрации, в его руках оказались судьбы отданных под суд, покровительство ревизоров позволило ему диктовать свои условия Санкт-Петербургу. Желаемое было достигнуто, и он не торопился утруждать себя работой в комиссии. Но время шло, находящиеся под следствием дворяне стали жаловаться на бездействие комиссии министру юстиции Д. И. Лобанову-Ростовскому.^[88] В ответах сообщалось, что дела из комиссии сначала должны поступить на ревизию в Сенат, и только после этого можно будет приступить к рассмотрению жалоб. Однако ни одного дела в Сенат так и не поступило.
Содержание жалоб позволяет реконструировать представления пострадавшей стороны о ходе ревизии. В просьбах к министру юстиции обнаруживается интересная тенденция: они исходили от лиц, чье назначение на должность происходило не по дворянским выборам, а по назначениям губернского правления, т. е. это были чиновники от “короны”, “люди губернатора”. Именно они испытали на себе тяжесть “пристрастного” отношения со стороны командированных следователей, а затем и членов Временной комиссии. Их обращения к министру юстиции были наполнены сведениями о допущенных ревизорами нарушениях, о недозволенных методах сбора показаний против местного начальства, приводились примеры сведения личных счетов, подтасовки фактов, ложных обвинений в злоупотреблениях, отступления от процессуального порядка ведения следственных дел. Но главное, в апелляциях указывалось, что от этого состава Временной комиссии нельзя ожидать справедливого расследования.
Губернатор Нилов поддержал донос исправника Томилова на члена комиссии Попова, и дальнейшее расследование подтвердило справедливость предъявленных обвинений.^[89] Дело закончилось определением оберпрокурора 6 департамента Сената Пещурова, по которому член Временной комиссии был объявлен “обличенным в лихоимстве” и отдан в феврале 1822 года под суд Казанской уголовной палаты.^[90] Это вызвало ответный ход со стороны князя Тенишева, попытавшегося скомпрометировать самого Пещурова.^[91] По ведомству службы Пещурова письмо было передано министру юстиции. На сей раз интрига была раскрыта вовремя. Министр, князь Д. И. Лобанов-Ростовский, был поражен вседозволенностью автора письма. Обращаясь к министру внутренних дел, Лобанов-Ростовский в духе Александровской эпохи переводит проблему институционального и политического конфликта на язык личных качеств:

“необдуманный извет князя Тенишева не делает чести нравственным его качествам. И если бы представить его письмо в Правительствующий Сенат, то не избавился бы он от неприятных для себя последствий, ибо от него потребовали бы доказательств. Какие мог бы он представить доводы, когда с самого учреждения комиссии, т. е. в течение более двух лет, ни одного дела в Сенат от нее не представлено, и следственно Пещуров ничего еще не скрыл... Из сего письма кн. Тенишева, высказывая себя самым беспристрастным, он заблаговременно хотел на случай, если бы действия комиссии под его председательством не были одобрены правительством, выставить тому причину.”^[92]

Судьба Временной казанской комиссии была решена 15 апреля 1822 года после обсуждения на Комитете министров донесения казанского губернатора “О беспорядках и злоупотреблениях по Казанской губернии”.^[93] Через четыре месяца комиссия была официально ликвидирована. Для установления контроля над решением следственных дел в Казань был направлен сенатор В. Ю. Соймонов, наделенный генерал-губернаторскими полномочиями. За короткий период правления губернатору П. А. Нилову удалось, наконец, выслать бывшего канцеляриста ябедника Иванова в Сибирь, организовать досрочное переизбрание губернского предводителя дворянства Киселева, выступить инициатором уничтожения Временной комиссии. Но победа губернатора над местным дворянством стоила ему дорого. Не найдя общего языка и с сенатором Соймоновым, Нилов покинул Казань и получил отставку. После смерти Соймонова Нижегородским, Казанским, Симбирским, Саратовским и Пензенским генерал-губернатором назначается Алексей Николаевич Бахметьев, избравший местом своего пребывания Нижний Новгород.^[94]
Крах проекта создания корпоративной следственной комиссии послужил правительству полезным уроком. Указом от 21 мая 1823 года в Казани учреждается особый “Департамент уголовной палаты”. Поскольку следственные дела сенаторской ревизии передавались в этот департамент, относительно его состава Комитет министров внес существенное добавление в текст указа:

“дабы в делах сих не участвовал никто из чиновников и дворян Казанской губернии... Комитет считает полезнейшим для составления Департамента сего определить в оный всех чиновников от Правительства и вследствие того назначить в штат вместо 4-х заседателей из дворянства и купечества двух асессоров от короны.”^[95]

Временный департамент палаты уголовного суда начал свою работу 6 февраля 1824 года. По данным генерал-губернатора Соймонова, после ревизии под судом находилось 1200 человек!^[96] В апреле началось рассмотрение 38 дел, в том числе и о губернских чиновниках. За два года при неусыпном внимании со стороны министра юстиции было завершено лишь 17 из них. Сенат строжайше предписал казанскому губернскому правлению “в самом скорейшем времени” выполнять требования временного департамента. Так, к июлю 1826 года в департаменте числилось 1014 подсудимых.^[97] Расследование велось под контролем Дмитрия Ивановича Лобанова-Ростовского. Личная ответственность при этом была возложена на казанского губернского прокурора Гавриила Ильича Солнцева (доктора права, бывшего ректора Казанского университета). Судебные решения должны были вынести окончательный вердикт по обвинениям, предъявленным сенатскими ревизорами.
Кончина губернатора Толстого решила многие проблемы, кроме одной – реабилитации губернатора и губернского правления. Этим вынужден был заняться советник С. А. Москатильников. Как юрист-практик, он с самого начала осознавал опасность развития сенатской проверки в условиях политического противостояния и сведения личных счетов. Он превентивно поспешил подать в отставку, но это ему не помогло. Весь состав губернского правления был отдан под суд.^[98] Защищая себя, он составил “Записку”, содержащую подробнейший аналитический разбор всех пунктов предъявленных губернскому правлению обвинений. Она была подана сенатору Соймонову, но не дошла до Петербурга, так как осталась погребенной в бумагах сначала палаты уголовного суда, а затем – Временной комиссии и Временного департамента. Тогда Москатильников письменно обратился к императору с просьбой рассмотреть представленные им оправдания и предоставить ему возможность продолжить службу, т. к., кроме службы, средств существования у него не было. Прошение было передано в Комитет министров, откуда через министра юстиции губернскому прокурору была предложено незамедлительно преступить к окончанию этого дела.
К этому времени Александр I из личных встреч с обер-гофмейстером бароном Петром Романовичем Альбедилем и казанским губернатором П. А. Ниловым уже знал о параличе власти, случившемся в Казани. Барон Альбедиль был доверенным лицом императора. В 1801 году он уже ревизовал казанскую полицию. Тогда-то и произошла его встреча с Москатильниковым, которому Альбедиль в дальнейшем покровительствовал.^[99] Повезло Москатильникову и с губернским прокурором. Солнцев знал его как человека просвещенного по университетскому кругу знакомств. По жизни они во многом были схожи. Сам Солнцев недавно пережил ревизию Магницкого и вынужден был покинуть Казанский университет, уйдя с ректорского поста. Состояние оклеветанного ему было знакомо и понятно. Заинтересованность прокурора в справедливом исходе дела можно уловить в текстах его рапортов министру юстиции, где за сухим изложением текущей делопроизводственной ситуации проявилось его личное участие.^[100] Вероятно, зная о возникших интригах вокруг этой сенаторской ревизии, Солнцев посчитал целесообразным передать подлинник записки Москатильникова министру юстиции, а копию приобщить к делу для Сената. Таким образом, официальное заявление Москатильникова о предвзятости сенаторов, о тенденциозности ревизии в интересах “доносителей”, которые стали “судьями собственной распри с губернским начальством”, дошло до своего адресата. Теперь Сенату предстояло решать правомерность предъявленных доводов. Но гласного разбирательства так и не последовало. По Манифесту 22 августа 1826 года^[101] по случаю коронации Николая I все чиновники Казанской губернии, находящиеся под следствием по делам, “не заключавшим в себе смертоубийства, разбоя, грабежа и лихоимства”, были помилованы. Вопрос о предвзятости ревизии был снят и постепенно забыт. Вероятно, император не хотел громких слушаний по делу о дворянской фронде.
Для бывшего губернского советника С. А. Москатильникова различие между понятиями “оправдан” или “помилован” имело принципиальное значение. В его формулярном списке за 1832 год в графе “был ли под судом” читаем:

“По случаю сочтения его от гг. сенаторов, ревизовавших в 1819-1820 годах Казанскую губернию, участвовавшим в найденных ими беспорядках по губернскому правлению предан был суду, но впоследствии решением Правит. Сената, как оказавшийся не причастным никаким злоупотреблениям и упущениям, от суда и следствия оставлен свободным, с тем, чтобы время невинной бытности его под судом зачтено ему было в действительную службу.”^[102]

При действенной поддержке военного губернатора С. С. Стрекалова Москатильникову и бывшему асессору губернского правления Половинкину удалось вытребовать у министра финансов жалование за все годы их несправедливого осуждения. По решению Правительствующего Сената практически все чиновники казанской губернской администрации по расследованию итогов сенаторской ревизии были оправданы либо “всемилостивейше прощены”.^[103]
Пользуясь случаем, в надежде на пересмотр причин своего увольнения бывший казанский губернатор П. А. Нилов в 1827 году обратился к А. Х. Бенкендорфу. Его “записка” содержала анализ ревизии по прошествии пяти лет со времени его отрешения от должности. Экс-губернатор писал:

“...Прежде по одним умственным заключениям, а потом и по самым событиям обнаружилось:
1) Что хотя по Казанской губернии действительно злоупотребления происходили, но по существу их не настояло никакой надобности выводить их из общего порядка, представленного законами на суждение подобных дел. 2) Что из числа доносов, поставленных на вид правительству, способ дальнейшего открытия некоторых из них обнаружил в самих доносителях не только отдаление от цели благонамеренной, но наклонность употреблять средства, находить для своих выгод зло там, где его и не существовало. Наконец: 3) Что вообще учреждение Временной комиссии в отношении к своей цели раскрылось превратным домогательствам князя Тенишева и его сообщников...”^[104]

Впервые официально было заявлено о целенаправленном преувеличении “всеобщих злоупотреблений” по Казанской губернии и несоответствии примененных ревизорами репрессивных мер реальному положению дел.
В процессе изучения архивных материалов данной сенаторской ревизии меня не покидал вопрос о причинах столь суровой расправы над личным составом губернского правления, ведь впоследствии многие предъявленные обвинения оказались несостоятельными и были сняты в ходе судебных разбирательств. Удивляет и то, с какой легкостью сенаторы-ревизоры пошли на поводу у местных дворян, покровительствуя им во всех начинаниях даже по окончании ревизии. Их расположенность к казанскому дворянству проявлялась также в ходатайствах о восстановлении на службе ранее осужденных “ябедников” Столбовского^[105] и Пенкина^[106] как “заслуживающих уважение”. Возникшее у меня подозрение о личной корыстной заинтересованности инспекторов получило подтверждение в материалах статьи профессора В. Ф. Залесского “Гражданская практика Казанских судебных установлений первой четверти XIX столетия”.^[107] В разделе о “предвзятости и небескорыстии” казанских судей в качестве примера Залесский приводит разбор судебной тяжбы между наследниками помещика Кушникова. Уместно напомнить, что сенатор С. С. Кушников имел к этому делу непосредственное отношение. Из архивных документов явствует, что его дед после своей кончины оставил движимое и недвижимое имущество: имения в селе Кушникове и в деревне Шульгиной Чебоксарского уезда, имение в Симбирской губернии и каменный дом в Чебоксарах. Наследство это должно было делиться между тремя его сыновьями – Василием, Павлом и Сергеем. После смерти Сергея его доля отходила его сыновьям, одним из которых и был Сергей Сергеевич Кушников.^[108] Согласия в разделе имущества наследники так и не нашли, между ними произошли серьезные разногласия, дошедшие до Сената. Указом 14 февраля 1796 года Казанской палате гражданского суда предписывалось имение Кушниковых взять в опеку и произвести раздел судебным порядком, т. к. двухлетний срок полюбовного раздела истек. Палата сообщила об этом уездному суду указом от 29 июня 1811 года. В. Ф. Залесский сделал предположение, что Кушниковы, испугавшись разорения, которым при тогдашних порядках грозило взятие их имений в опеку, “приняли соответствующие меры в отношении секретаря суда, а может быть, и членов, потому что уездный суд стал всячески оттягивать исполнение указа Сената”. Прошло шесть лет, и в 1817 году Казанская гражданская палата, возглавляемая статским советником Пыхачевым, вновь сделала напоминание, но, не получив ответа, послала подтверждение в 1819 году. Губернское правление, следившее за выполнением сенатских указов, потребовало немедленного его исполнения, но от уездного суда было получено донесение о пропаже дела. В марте 1822 года палатою была получена из Чебоксарского уездного суда бумага следующего содержания

“...как со времени обращения из палаты в оный суд о имении Кушниковых дела, то есть с 29 числа июня 1811 года, в течение с лишком десяти лет, никто из участвующих по тому делу наследников Кушниковых о разделе между ими того имения хождения и иску в оном уездном суде не имел, из чего следует заключить, что оное имение между ими разделено полюбовно, то уездный суд как по сему, так и по неизвестности, где состоит имение Кушниковых, подлежащее в раздел, и где находятся Кушниковы, между коими следовало разделить имение, не имея возможности приступить к выполнению предписание сей палаты, полагает производство по означенному делу остановить.”

Если учесть, что все эти события разворачивались на фоне сенаторской ревизии, возглавляемой лицом, непосредственно заинтересованным в нужном исходе семейного дела, то проясняются и многие детали развития самой ревизии. Становится понятным, почему осмотр начался с Чебоксарского уезда, отчего исправник этого уезда Дмитрий Томилин подвергся самому суровому наказанию – лишению чинов и дворянства с высылкой в Сибирь. Почему после удаления председателя Гражданской палаты Пыхачева, обвиненного сенаторами в чрезмерном накоплении 211 дел, ее возглавил (с 1820 по 1823 гг.) Лохтин, ревизовавший все тот же Чебоксарский уезд, бывший сотрудник астраханского губернатора Тенишева, затем член Временной казанской комиссии. Круг замкнулся: явившиеся в облике беспристрастных представителей высших государственных интересов ревизоры оказались связанными с местным дворянством не только солидарностью граждан дворянской “республики”, но и вполне корыстными классовыми и экономическими интересами. Тем легче было им обвинять представителей коронной администрации в преступлениях против государственных законов. В этом свете доводы П. А. Нилова о том, что злоупотребления по Казанской губернии умышленно преувеличивались, приобретают иное звучание.

* * *

В сенатском архиве отложился любопытнейший документ под банальным заголовком: “Дело департамента министерства юстиции”.^[109] В нем содержится оправдательное решение Временного департамента казанской уголовной палаты от 2 июня 1826 года. Оправдывались взяткодатели Свияжского уезда, обвиненные в ходе ревизии 1819 года командированными следователями Рудневым и Филипповичем. В марте 1826 года 22 служилых татарина Большекушмановской волости деревни Бурундук, 15 человек Кургузинской волости села Утякова, 75 ясашных крестьян Майдановской волости села Майданы на многочисленных очных ставках с деревенскими выборными представителями о злоупотреблениях по рекрутскому набору дружно отрицали дачу взяток для дальнейшей передачи губернатору, прокурору и другим должностным лицам. Через шесть лет судебного разбирательства общее собрание московского Департамента Правительствующего Сената утвердило оправдательное решение по этому делу. Но в нем не было и речи об опороченном имени губернатора Толстого. Вследствие существующей практики российского судопроизводства оправдательный финал по обвинению казанского губернатора в “причастности к взяткам” был предан забвению. Громкий голос подозрения был услышан и использован властями, а тихие нотки установленной невиновности потухли в делопроизводственной рутине и в пыли столичных архивов. Между тем, в судопроизводстве факты “пристрастности” ревизоров были общеизвестны и даже отмечены в именном указе Госсовету “о положении преграды неосновательным донесениям ревизоров, делая оные гласными обще с оправданием удаленных от должностей чиновников”.^[110]
Подведем итоги ревизии 1819-1820 гг. Как правило, все сенатские инспекции завершались смещением провинившихся чиновников. По уточненным исследовательским подсчетам, число отданных под суд по этой ревизии достигло 1307 человек, за вычетом недолжностных лиц – 822 человека. Из них 321 служил в губернских и уездных учреждениях и только около 200 состояли на государственной службе. Судебному наказанию были подвергнуты 82 человека.^[111] В основном это были чиновники уездного и волостного уровня. Как уже отмечалось, практически все губернские учреждения были “обезглавлены”. В ожидании своей участи многие покинули Казань, кто-то умер от старости и болезней, не дождавшись развязки событий, некоторые упорно добивались реабилитации, а в результате их места уже были заняты другими чиновниками.
Ревизия нанесла ощутимый удар кадровому составу губернской администрации.^[112] Даже спустя полтора десятка лет кадровый вопрос по-прежнему оставался злободневным. Неслучайно правление генерала С. С. Стрекалова (1831-1841гг.) началось с решительных перестановок личного состава губернской администрации. Официальной мотивацией тому послужило наследие последней ревизии – “Существование между дворянами и чиновниками партий способствовали всякого рода неустройствам, а сильно распространенная ябеда лишала возможности самых благонамеренных из должностных лиц действовать сообразно своему назначению”.^[113] Под “должностными лицами” подразумевались, надо полагать, предшествующие ему губернаторы.
По логике ревизорского контроля смена одних чиновников другими должна была способствовать прекращению незаконных поборов с государственных крестьян. Но ревизия не в силах была разрешить проблем экономического их положения. Недоимки государственной деревни продолжали расти. По отчету С. С. Стрекалова за 1836 год они достигли по Казанской губернии рекордной величины – более 3 млн. рублей.^[114]
Сенаторская ревизия как постоянно действующий механизм установления государственного порядка в обход местной администрации показала свою несостоятельность. “Общество”, на которое Александр I возлагал надежды в деле установления правового режима, оказалось самостоятельной социальной силой, чьи интересы не всегда совпадали с интересами как местной администрации, так и верховной власти. Попытка построить правовое государство на основе личных качеств конкретных людей, пусть и преданных императору, окончилась неудачей. Стала очевидной необходимость создания эффективного бюрократического аппарата и детального и комплексного законодательства. Оказалось также, что “гражданство” всегда коллективно (будь то сословная или региональная солидарность), и отдельно взятый добродетельный гражданин и верноподданный зачастую ставил групповые интересы выше государственных, понимаемых им по-разному в зависимости от того, был ли он губернатором, предводителем дворянства или столичным ревизором.