Национальное государство основывается на правовых нормах, регулирующих вопросы подданства,^[1] оно устанавливает, кто должен принадлежать к нации, а кто – нет. Со временем между подданными национального государства устанавливается равенство гражданских прав и обязанностей. Таковы, если коротко, функции подданства и гражданства в национальном государстве.^[2] Как, однако, функционируют оба эти концепта в этнически гетерогенных и политически неоднородных империях? Каким смыслом наделяются этнические различия при определении правовых границ политического сообщества? Как используется представление о гражданском равноправии? И какую роль играют концепции нации и государства в дискуссиях вокруг этих проблем?^[3] Эти вопросы напрямую отсылают к различным точкам зрения на историю правовых норм, регулирующих вопросы подданства. Прежде всего, меня интересуют проблемы правового регулирования этнических различий^[4] и аналитического разграничения между правовой логикой, ориентированной на нацию, и правовой логикой, ориентированной на государство.^[5] Важный критерий такого различения – сохранение подданства за рубежом. Следующее национальной логике право сохраняет подданство за поколениями лиц, проживающих за границей, в целях их устойчивой эмоциональной привязки к национальному сообществу. Другой тип права исходит из этатистской логики и ориентируется на рациональные интересы государства, лишая подданства лиц, проживающих за пределами его территориальных границ. Предлагаемый мной анализ правовых и административных практик обращения с подданными за рубежом выявляет различные аспекты функционирования подданства и гражданства в имперских контекстах, и в этом смысле настоящую статью следует рассматривать как попытку включить имперские политии в рамки традиционной дискуссии о подданстве и гражданстве.
Историки Британской империи игнорируют имперскую ситуацию, практически полностью концентрируясь в своих исследованиях на Соединенном Королевстве.^[6] В некоторых работах утверждается, что имперские рамки усложнили британскую правовую систему и лишили ее однозначности.^[7] Отдельные исследователи даже усматривают в такой сложности и неоднозначности основу инклюзивности британского права и его открытости по сравнению со сложносоставными формами подданства.^[8] Тезис о правовой неоднозначности непригоден в рассматриваемом мною случае, поскольку он ничего не объясняет, а тезис об инклюзивности, с моей точки зрения, является политически безответственным, поскольку игнорирует значительную часть исторических реалий имперского прошлого, характеризовавшегося правовым исключением и дискриминацией. Я попытаюсь предложить адекватную модель анализа подданства и гражданства в имперских контекстах. Сравнение Британской и Габсбургской империй при этом позволит более точно оценить используемый материал и по возможности типологизировать его. Вначале я представлю общие соображения о функционировании терминов “подданство” и “гражданство” в британской и габсбургской правовых традициях и рассмотрю проблему сохранения подданства за пределами государственных границ на примере законодательства обеих империй. Затем я перейду к анализу отдельных административных практик обращения с подданными за рубежом. Выявленные в процессе этого анализа механизмы дифференцирования подданства помогут, на мой взгляд, расширить рамки дискуссий о подданстве и гражданстве. В заключении я попытаюсь обобщить и интерпретировать результаты моего компаративного исследования.

ПОДДАНСТВО И ГРАЖДАНСТВО В ПРАВОВЫХ ТРАДИЦИЯХ

Анализ британских правовых представлений свидетельствует, что национальная модель правового равенства всех граждан не была укоренена в британском законодательстве. Напротив, британская правовая традиция виделась как антипод модерного, наполеоновского права во Франции. Британские теоретики права подчеркивали, что понятие “гражданин” (citizen) чуждо британскому законодательству, для которого типично использование понятия “подданный” (subject). Римское право, к традиции которого апеллировала революционная Франция, по их мнению, являлось противоположностью британской правовой традиции, и прежде всего – англосаксонского обычного права (common law) как наследия феодальных отношений. Соответственно британское право говорило не о гражданстве (citizenship),^[9] а о верноподданстве (allegiance), подразумевая феодальные отношения между королем и подданным, в рамках которых один защищает, а другой повинуется. Именно поэтому статус британского подданного не предоставлял никаких широких гражданских, политических и социальных прав, а только право на защиту. Причем на подданных не распространялись никакие другие обязанности, кроме повиновения и лояльности. Из феодальной логики выводились как британский ius soli,^[10] согласно которому все лица, родившиеся “в доминионах Британской короны”, являлись британскими подданными, так и принцип наделения статусом британских подданных населения вновь завоеванных территорий.^[11]
Уже здесь очевидны отличия британской правовой системы от габсбургской, которая базировалась на диаметрально противоположных принципах. Как австрийское право, регулировавшее вопросы подданства и восходившее в своей основе к Гражданскому Кодексу 1811 года, так и венгерский закон о подданстве 1879 года основывались на ius sanguinis,^[12] согласно которому подданство предоставлялось детям, рожденным от австрийского или венгерского отца (для внебрачных детей определяющим было подданство матери).^[13] В случае Габсбургской империи территориальная экспансия не предусматривала приобретения населением аннексированных земель прав австро-венгерских подданных.^[14] В отличие от британского права, австрийское законодательство использовало понятие “гражданин”. Габсбургский Гражданский Кодекс 1811 года ориентировался на Кодекс Наполеона и являлся составной частью модернизационного проекта Иосифа II, целью которого было установление законодательного равноправия всех подданных. В отношении материального наполнения подданства правами и обязанностями также существовали очевидные различия между британской и габсбургской системами. В 1867-1868 годах на австрийских подданных параллельно с предоставлением конституционных подданнических прав была возложена и воинская повинность.
Таким образом, сравнительный анализ британских и габсбургских правовых представлений приводит к пересмотру традиционного различения между модерной Западной и отсталой Центральной Европой. В начале XX века британское право все еще продолжало следовать средневековой традиции, а законодательство Габсбургской империи претерпело в XIX веке радикальную модернизацию сверху. Ниже я вернусь к различиям между статусом габсбургских подданных, включавшим в себя материальные права и обязанности, и британским подданством, которое не имело конкретного правового содержания. В связи с вопросом о сохранении подданства за рубежом важно отметить, что в соответствии с британским принципом ius soli рожденные за рубежом потомки британских подданных не наследовали государственную принадлежность своих родителей, в то время как согласно австрийскому и венгерскому принципу ius sanguinis подданство было потомственным независимо от места проживания.

СОХРАНЕНИЕ ПОДДАНСТВА ЗА РУБЕЖОМ В ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ

Описанные выше британские и габсбургские законодательные принципы, которыми регулировался подданнический статус за рубежом, релятивизировались и изменялись под влиянием других законодательных установлений. Венгерский проект закона о подданстве 1879 года предусматривал автоматическую утрату государственной принадлежности после десятилетнего проживания за границей.^[15] Однако депутаты венгерского Парламента выступили против ратификации этого закона. Они неоднократно требовали, чтобы лишение прав подданства осуществлялось только с согласия и по желанию самих лиц.^[16] Этот протест в значительной степени обосновывался опасениями, что правительство будет применять закон о подданстве к нежелательным с его точки зрения политическим эмигрантам.^[17] Одновременно против автоматической утраты подданства возражали националисты. Так, например, согласно требованиям одного из депутатов, утрата статуса подданства не должна была касаться “подданных, рожденных в Венгрии”, в то время как другой депутат отклонял проект закона “в особенности с учетом проживающих на чужбине венгров-секеев”,^[18] состоящих в этническом родстве с венгерскими мадьярами. Помимо соображений, касавшихся международной гармонизации прав подданства и предотвращения правовых конфликтов, сторонники автоматической утраты подданства ссылались, прежде всего, на государственные интересы. Они считали целесообразным и естественным, “если бы государство время от времени запрашивало от мигрантов подтверждения их подданнического статуса; это тот минимум, который государство должно от них требовать”.^[19] В конце концов, стороны сошлись на упрощении процедуры и правил сохранения статуса венгерских подданных за рубежом и восстановления подданства для тех лиц, которые его утратили.^[20] В конечном итоге венгерское правительство считало эмигрантов, “сохранивших какие-либо связи [с родиной], по-прежнему венграми”.^[21]
Следует также упомянуть два других венгерских законодательных акта, регулировавших государственную принадлежность за рубежом. Во-первых, закон 1886 года “О массовой репатриации буковинских чанго-мадьяр”, изданный в рамках политики содействия репатриации и расселения упоминавшихся выше венгров-секеев. Он облегчал включение представителей этой этнической подгруппы мадьяр в сообщество венгерских подданных “независимо от времени эмиграции их самих или их предков”.^[22] В результате непродолжительной и единодушной парламентской дискуссии было решено придать новому закону обратное действие и включить в него право неограниченного наследования подданства за рубежом (на основании происхождения и языка). Таким образом, этот закон устанавливал позитивную этническую дискриминацию, поскольку он распространялся исключительно на чанго-мадьяр. Во-вторых, следует упомянуть закон об эмиграции 1909 года.^[23] Этот законодательный акт официально вводил контроль и имплицитно ограничивал эмиграцию или, говоря словами одного из парламентариев, был призван “остановить национальное кровотечение”.^[24] В этой связи в парламенте неоднократно поднимался вопрос о мерах по содействию репатриации эмигрировавших венгров. Хотя перечисленные меры предлагались в основном по экономическим соображениям, их сопровождали голоса, призывавшие правительство направить учителей и священников для заботы об эмигрантах и “прививания им венгерского духа”.^[25] Эти заявления иллюстрируют стремление поддержать наряду с государственной и национальную принадлежность венгерских подданных.
Принцип ius sanguinis модифицировался также и в австрийском законодательстве: подданство утрачивалось в результате десятилетнего пребывания за границей.^[26] На практике утери подданства можно было избежать путем внесения своего имени в метрические книги австрийского консульства. Однако сохранение подданства за границей и в особенности его восстановление после утери не были упрощены в Австрии в той же степени, как это произошло в Венгрии. В юридической публицистике велись жаркие дебаты вокруг вопроса об утере подданства. Их участников можно разделить на два лагеря. С одной стороны, превалировало мнение, что сообщество подданных должно более или менее совпадать с населением государственной территории. Это мнение обосновывалось соображениями равенства прав и обязанностей подданных в отношении прохождения военной службы. Соответственно, предлагалось усиление элементов ius soli в законодательстве, направленное на облегчение получения статуса подданного внутри государства и ограничение подданства за границей.^[27] С другой стороны, раздавались призывы отменить автоматическую утрату австрийского подданства при эмиграции. В “интересах государства и нации” выдвигалось требование “не порывать тех уз, которые связывают [эмигранта] с его родиной”. В данном случае сохранявшаяся связь между родиной (с учетом двойственного характера австрийского государства и его многонациональности) и мигрантами противоречила военным интересам государства.^[28] Схожая расстановка сил сложилась в начале ХХ века и на межминистерском совещании по закону об эмиграции.^[29] По мнению австро-венгерского министерства торговли эмиграцию следовало “проектировать так, чтобы она стала более выгодной для монархии”.^[30] Министерство стремилось к повышению экспорта продуктов и денежному реимпорту и в этой связи предлагало усилить социально-политическую заботу об эмигрантах, обеспечивающую их устойчивую связь с родиной. Приверженцы этой точки зрения выступали за индивидуальную колонизацию: “Поскольку Австрия отказалась от государственной колонизации или приобретения политических колоний, она должна проводить заморскую экономическую и внутреннюю колонизацию”.^[31] Автором этого колонизационного проекта являлось австро-венгерское Колониальное общество – единственное, по заявлению его руководства, “не конфессиональное и не национальное объединение, осуществляющее попечительство над эмигрантами”. Оно настаивало не необходимости ограничения военных интересов в эмиграционной политике, требовало “облегчения обязанности явки в военно-призывные пункты и на военные сборы для эмигрантов, находящихся за границей на заработках”.^[32] Подобные требования не встретили поддержки в австро-венгерском Военном министерстве. Министерство находило неприемлемым, что “проект значительно расширяет свободу индивидуумов, защищает и поощряет эмигрантов”, создавая для них дополнительные стимулы к отъезду. Проект закона об эмиграции, по мнению министерства, отвечал “в первую очередь экономическим интересам и интересам рабочих”. В свою очередь, министерство требовало “в интересах вооруженных сил” ограничения свободы выезда и применения строгих административных мер, которые бы затруднили и предотвратили эмиграцию.^[33] С другой стороны, сохранение подданства за рубежом ни в коем случае не должно было достигаться путем изменения военного законодательства. В ходе совещаний утвердилась точка зрения Военного министерства. В конце 1913 года проект закона об эмиграции приобрел гораздо более ограничительный характер по сравнению с изначальной версией. Кроме всего прочего, согласно новой редакции полностью воспрещалась вербовка переселенцев за исключением европейских стран, правительства которых “гарантируют [эмигрантам] сохранение национальности и конфессии, а также неограниченное право возвращения австрийских подданных на родину”.^[34] Из этой формулировки явствует, что сторонники запретительной эмиграционной политики также выступали за сохранение национальной идентичности австрийских подданных за рубежом как гарантии их возможного возвращения в Австрию. Интересно, что обе позиции – pro et contra облегчения сохранения подданства за рубежом – обосновывались интересами наднационального государства, а именно требованием экономической экспансии и укрепления обороноспособности. В обоих случаях достижение этих целей предполагалось при помощи как национально-нейтральных, государственных мероприятий (социально-политическое попечительство и уравнение прав и обязанностей подданных в отношении прохождения военной службы), так и национализирующих мер (упрочение связей с родиной путем сохранения национальной идентичности за рубежом).
Согласно британскому акту о натурализации 1870 года подданство независимо от места пребывания утрачивалось только в случае смены гражданства за рубежом, т.е. при отказе или (у женщин) при вступлении в брак с иностранцем. Тем не менее встает вопрос о фактической возможности передачи статуса британского подданного по наследству и связанном с этим устойчивом сохранении подданства за рубежом. Принцип ius soli англосаксонского права, которое не предусматривало передачи подданства за рубежом, восходил к положениям статутного права. Начиная с XVIII столетия дети, рожденные за пределами владений британской короны, получали статус британских подданных в том случае, если их отец или дед по отцовской линии были рождены на британской территории. Британская правительственная комиссия по реформированию законодательства о подданстве в 1901 году рекомендовала ограничить наследование подданства одним поколением. Это предложение обосновывалось тем, что вследствие неограниченного сохранения статуса подданных за рубежом все большее количество лиц будет приобретать двойное подданство.^[35] Одновременно британский Форин Офис внес контрпредложение: дипломаты требовали законодательного регулирования неограниченной передачи прав британского подданства в тех местностях, где британская корона осуществляла юрисдикцию над британскими подданными. Предложенное дополнение к закону должно было обеспечить привилегированный правовой статус британских подданных и их потомков в Оттоманской империи.^[36] Однако содержавшаяся в законе об иностранной юрисдикции 1891 года приписка “там, где корона осуществляет юрисдикцию над британскими подданными” распространяла его действие наряду с Оттоманской империей и на другие государства с экстерриториальной консульской юрисдикцией, такие как, например, Китайская империя или Сиам, а также на все британские протектораты, например в Восточной Африке, или на так называемые индийские княжества, которые в узком юридическом смысле не принадлежали к подвластным территориям британской короны. Форин Офис предлагал предоставить неограниченное право наследственной передачи статуса британского подданного на всех перечисленных территориях. Против этого проекта выступил Индийский Офис, указав, что предложенные правила позволят потомкам британских подданных неограниченно наследовать подданнический статус в протекторатах и в индийских княжествах независимо от того, “являются ли они азиатами или европейцами”.^[37] Индийское правительство решительно сопротивлялось увеличению числа “азиатских” подданных британской короны. Позиция Индийского Офиса становится понятной в контексте параллельной дискуссии о реформировании законодательства, регулировавшего вопросы принятия в подданство. И в этом вопросе индийское правительство также сопротивлялось проектируемым нововведениям, которые бы привели к увеличению числа “азиатских” подданных. Британская империя не могла гарантировать уравнение в правах “азиатов” с “европейскими” подданными, так как “самоуправляющиеся английские колонии, по всей очевидности, решительно не желают распространять гражданские привилегии на китайцев и других азиатов”.^[38] Среди индийских подданных британских колоний ширился протест против “расовой” дискриминации, прежде всего в миграционном законодательстве доминионов. Правительство в Дели не желало увеличения числа недовольных. Однако, по его мнению, это неизбежно произойдет, если многочисленным “азиатам” будут обещаны права британских подданных и это обещание натолкнется на протест “белых” доминионов. Одновременно правительство Индии противилось дискриминации “азиатов” в практике применения законодательства о подданстве.^[39] Индийский Офис в Лондоне отклонил это возражение, приведя интересный аргумент. В рукописном примечании к цитированному выше отношению из Дели чиновник Офиса отметил, что “гражданство” – это “двусмысленное выражение, которое, возможно, вносит путаницу в ход мысли”. Британский статус подданства, как подчеркивал автор примечания, не следует путать с понятием гражданства и связанной с ним идеей равноправия всех граждан. Хотя лондонское правительство неоднократно высказывалось против эксплицитного упоминания “расовой” дискриминации в законодательстве, регулирующем вопросы подданства,^[40] Индийский Офис не возражал против запретов на въезд/переселение в доминионы. По мнению Офиса, эти запреты не имели ничего общего с подданническим статусом и строились исключительно на “расовых” категориях: “такого рода поражение в правах обычно применяется к лицам определенных рас независимо от того, являются ли они британскими подданными или нет”. С точки зрения Индийского Офиса, планируемое дополнение к закону о подданстве, несомненно, разъяснит, что британский подданный не может исходить из того, что все подданные британской короны имеют равные права.^[41] Этот ответ подразумевал, что дополнение к закону прежде всего отрегулирует вопросы сохранения подданства и укрепит права “европейских” подданных. Еще более отчетливо эта цель была сформулирована в отношении Генерального прокурора Капской колонии, в котором он излагал свои соображения по поводу проектируемого закона. Необходимо пояснить, писал он, что “относительно туземных и неевропейских народов” подданство не приобретается в результате рождения в одном из протекторатов; одновременно, однако, следует обеспечить в этих областях передачу британского подданства среди “европейских” британцев по наследству.^[42] В конечном счете Акт о британском подданстве и статусе иностранцев 1914 года (British Nationality and Status of Aliens Act) реализовал эти установки. Хотя новый закон и вводил неограниченное право передачи подданства по наследству “повсеместно, где Его Величество осуществляет юрисдикцию над британскими подданными”, он в то же время предоставлял законодателям и правительствам всех британских территорий право юридической дискриминации “разных классов британских подданных”.^[43]

АДМИНИСТРИРОВАНИЕ ПОДДАННЫХ ЗА РУБЕЖОМ

Ведение консульского регистра в Сиаме демонстрирует логику британской политики, состоявшую в облегчении сохранения британского подданства за рубежом для “европейских” подданных и в затруднении такового для “неевропейцев”. Сиам представляет собой интересный пример, так как здесь наличие британского подданства давало порой решающие привилегии, такие как доступ к консульской юрисдикции и свободу от сиамского налогообложения и воинской обязанности. Поэтому британские подданные демонстрировали повышенный интерес к регистрации в консульстве – свидетельство о такой регистрации служило подтверждением британского подданства и предоставляло защиту от вмешательства сиамских властей. Эти власти, в свою очередь, были заинтересованы в получении персонального суверенитета, в особенности над “азиатскими” подданными-британцами. Соответственно, сиамские власти пытались затруднить регистрацию таких британских подданных. Этот конфликт вынудил британские власти всерьез озаботиться тем, должны ли британские подданные в Сиаме регистрироваться, и если да, то при каких условиях. Ситуацию усложняли еще и этноправовые коллизии. Граничившая с Сиамом Бирма в 1886 году была официально включена в Британскую империю и утратила независимость. Отсюда возникла проблема: следует ли рассматривать лиц, въехавших в Сиам из Бирмы до 1886 года, как подданных Британии? Эти мигранты увеличивали и без того самую большую группу “азиатских” британских подданных в Сиаме. В 1896 году в Форин Офисе пришли к заключению, что таких мигрантов не следует регистрировать как британских подданных, так как “расширение наших списков британских подданных (азиатов), находящихся под защитой, нежелательно”. Конфликт с сиамскими властями возник еще по одному поводу. Сотрудники Форин Офиса и сами отказывали сертификату о регистрации в какой-либо юридической силе. В обращении находилось огромное количество фальшивых сертификатов, процветала торговля этими подделками, так что от сиамских судов нельзя было требовать признания сертификатов настоящими документами. В особенности если за британской защитой на основании таких сертификатов обращались “азиаты”, само собой подразумевалось, что им не будут доверять.^[44] Вместе с тем, эта практика предоставляла сиамским властям возможность эффективно реализовывать свои претензии на персональный суверенитет над всеми “азиатскими“ подданными Британии. Британская же сторона добивалась того, чтобы подобная практика не распространялась на белых подданных Великобритании в Сиаме. По вопросу о государственно-правовом статусе бирманцев, въехавших в Сиам до 1896 года, юристы британского правительства, правда, пришли к заключению, расходившемуся с цитировавшимся выше документом Форин Офиса. По инициативе правительственных юристов представители Форин Офиса и Индийского Офиса в конце концов согласились, что в результате аннексии Бирмы все бирманские подданные приобрели британское подданство, включая тех, кто к тому времени проживал в Сиаме. Но это решение не могло стать окончательным по двум причинам. Во-первых, не существовало никакого бирманского законодательства о подданстве, которое позволяло бы установить, кто являлся бирманским подданным в 1886 году. Во-вторых, оставался открытым вопрос, могут ли те лица, что превратились в британских подданных в результате аннексии Бирмы, передать это подданство своим потомкам, родившимся уже в Сиаме. Британские эксперты в области права рекомендовали, чтобы вопрос о том, кто в Сиаме должен считаться британским подданным, а кто – нет, решался в каждом случае отдельно, по согласию между британскими и сиамскими властями.^[45] В 1899 году между британским и сиамским правительствами было достигнуто соглашение, по которому “уроженцы Бирмы или Британских государств Шан, проживавшие в Сиаме на 1 января 1886 года” не должны рассматриваться как британские подданные. Сиамское правительство уступило британским властям регистрацию всех остальных “лиц азиатского происхождения, рожденных во владениях Королевы”.^[46] При внимательном чтении можно установить, что Британское правительство тем самым отказывало в регистрации рожденным в Сиаме – то есть за пределами британской короны – потомкам “небелых” подданных. Они, таким образом, не могли подтвердить свое британское подданство, хотя и имели право на него согласно закону. Разумеется, это не означало, что британские власти отказывали в защите всем “азиатским“ подданным. Как неоднократно указывалось, право на решение о предоставлении статуса британского подданного оставалось за чиновниками консульства. От такой бюрократической свободы выигрывали, во-первых, воспитанные и образованные по-английски бирманцы, работавшие на британские компании в Сиаме, а во-вторых, племенные старейшины и вожди (“headmen”), которые были самыми первыми союзниками британцев в этом регионе. За этих людей британские власти вступались и подтверждали их британское подданство, поскольку опасались падения престижа британского правительства.^[47] Во всех иных случаях британские власти признавали первенство сиамской администрации и по большей части беспрекословно соглашались с отказами сиамцев признавать сертификаты о регистрации.^[48]
Было ли что-либо подобное в Габсбургской монархии? Существовала ли и в этом случае дискриминация в обращении с подданными за рубежом, при которой привилегии одной группы защищались, в то время как другая группа подданных по сути теряла права на подданство? Такая административная практика действительно существовала. Она касалась в особенности евреев, которые проживали в Болгарии в качестве лиц, находившихся под защитой австрийских властей. Коллективная защита являлась категорией, включенной в законодательство о подданстве. Изначально она распространялась на все немусульманские народы, проживавшие в Оттоманской империи и находившиеся под защитой Габсбургской империи. Со временем из такой формы коллективной защиты развилось своего рода подданство для лиц, проживавших за пределами Габсбургской империи. После обретения независимости от Оттоманской империи молодое болгарское государство пыталось ограничить привилегии подзащитных короля и кайзера и привлечь их к службе в болгарской армии. Начиная с 1880 года болгарское правительство выдвигает претензии к проживавшим в Болгарии евреям, которые якобы незаконно уклонялись от болгарской военной службы как лица, находящиеся под юрисдикцией Австрии. Габсбургский консул в Рущуке поддерживал эти претензии, ссылаясь при этом на “известное отвращение восточноевропейского еврейства к исполнению воинского долга”. Вследствие этого земельному правительству в Сараево было указано, чтобы в будущем болгарским евреям выдавали свидетельства о (боснийском) происхождении только по предоставлении надежных доказательств, что в конечном итоге привело к отказам в австрийских паспортах.^[49] В 1911 году австрийско-болгарской консульской конвенцией протекция была отменена. Посольство в Софии еще пыталось облегчить получение подданства в Цислейтании бывшим своим протеже и сохранить их правовые привилегии, но министерство внутренних дел в Вене не было расположено к сотрудничеству в этом вопросе.^[50] Даже после 1911 года австрийские власти предпринимали попытки оградить своих бывших подзащитных от вмешательства болгар, но в конечном итоге австрийцы пришли к заключению, что не следует рисковать “конфликтом с болгарскими властями”, который может привести к политическим потерям, и что “в любом случае для нашей репутации будет лучше вовремя закрыть подобные вопросы по собственному почину”.^[51] Тем не менее, приведенный пример не иллюстрирует общую тенденцию исключения евреев из состава подданных Австро-Венгрии. Так, регистр габсбургского консульства в Иерусалиме свидетельствует, что евреи там активно регистрировались, причем в очень большом количестве, что давало им возможность сохранить австрийское и венгерское подданство.^[52] При этом, разумеется, большую роль играла заинтересованность государства в исполнении подданными воинского долга – обстоятельство, подтверждаемое тем, что иерусалимское консульство занималось в основном вопросами призыва новобранцев. Военная регистрация затрагивала всех подданных мужского пола независимо от этнической принадлежности. Венгерское правительство именно так и реагировало на жалобы из Иерусалима. Проживавшие там евреи жаловались, что им не выдают паспорта. На эти жалобы министерство отвечало, что новые правила о паспортах были изданы в интересах законодательства о воинской обязанности и распространяются в том числе и на еврейскую общину в Иерусалиме.^[53] Хорваты были еще одной группой, недовольной дискриминационной практикой дипломатических представителей Габсбургов, в данном случае в США. По этой причине в 1904 году дело дошло до парламентского запроса. В запросе указывалось, что сотрудники консульств не владели хорватским языком, предоставляя немцам и венграм преимущества. От правительства Цислейтании требовали устранить причины жалоб, на что оно, от имени габсбургского министерства иностранных дел, обещало нанимать больше сотрудников, владеющих хорватским языком.^[54] Подобные жалобы раздавались и в адрес венгерского представительства в Нью-Йорке. Генеральный консул Габсбургов постановил, что с данного момента “любой приехавший из Венгрии независимо от национальности получит совет, защиту, помощь и поддержку. Имеет место не столько предоставление преимущества мадьярским приезжим, сколько дискриминация славян, хорват, немцев или румын – подданных Венгрии”.^[55] В то же время от габсбургских представителей в США требовалось, чтобы они обеспечили исполнение воинской обязанности до сих пор уклонявшимися от нее подданными Австрии и Венгрии. На консульском совещании в США в 1911 году отмечалось, что национально гомогенным государствам легче обеспечивать исполнение воинской обязанности. Хотя в случае многонациональной, гетерогенной Габсбургской империи национальные объединения за рубежом и “помогают сохранять национальные особенности наших переселенцев“, они не могут служить в качестве “агентств по исполнению гражданского долга” в отношении Родины.^[56].
Как показывают все эти примеры, практика габсбургских дипломатических представителей преследовала супранациональные интересы государства. В идеале консульская практика обязана была соблюдать национальный нейтралитет. По меньшей мере, этот идеал заявлялся публично, а уж насколько он соответствовал реальности, сказать сложно. Во всяком случае, жалобы евреев и хорватов указывают на существовавшие проблемы.
Исследуя развитие правовых норм, регулировавших вопросы подданства и его этнической компоненты, можно прийти к следующему выводу: в британском случае “европейским” подданным за пределами британских владений всячески облегчалось сохранение подданства и связанных с ним привилегий, тогда как на “неевропейских” подданных большинство прав и привилегий не распространялось. Эти механизмы дискриминации противоречили как провозглашавшемуся лондонским правительством этническому нейтралитету, так и идее правового равенства всех подданных, которую провозглашали власти Индии. Тот факт, что согласно британской правовой традиции статус подданного в материально-правовом отношении не имел последствий, вел к установлению “расовой” дискриминации в британском праве о подданстве. В случае Габсбургской империи следует отличать ситуацию в Венгрии от Австрии. В венгерском праве сохранение подданства за границей существенно облегчалось, усиливая тем самым связь подданных с родиной. Со временем эта правовая связь все более и более приобретала национально-этнический оттенок. Напротив, в австрийском случае главную роль играли интересы наднационального государства. Сохранение подданства за границей не облегчалось. Сохранение национальных идентичностей (во множественном числе) за рубежом поддерживалось лишь как средство реализации государственных интересов. Власти принципиально демонстрировали, что обращаются с подданными одинаково, вне зависимости от их национально-этнической принадлежности.

ДЕБАТЫ О ГРАЖДАНСТВЕ

Логика вышеописанной динамики становится яснее, если мы поместим ее в контекст более широких рамок дискуссий о гражданстве. В британском случае решающей являлась концепция, согласно которой гражданское равноправие возможно лишь внутри этнически гомогенных групп. Это убеждение ярче всего выражалось в политике доминионов. Новая Зеландия, которая в международном плане была первопроходцем введения политического и социального законодательства о гражданстве, эксплицитно связывала эту политику правового уравнения с “расовой” и исключающей политикой иммиграции.^[57] Ведущим теоретиком этой политики был Ричард Джебб, описавший стремление “белых” переселенческих колоний к политическому участию в пределах империи и построение законодательства о гражданстве внутри этих колониальных наций. Джебб продемонстрировал взаимозависимость этой политики с “расовой” исключительностью. “Расовая” гомогенность создавала предпосылки правового равенства. Эта предпосылка, как показал Джебб, “работала” и для территорий с “небелым” большинством. В частности, Индия должна была трансформироваться в индийское национальное государство под защитой Британской империи и при ее помощи.^[58] Параллельно с идеей отдельных национальных государств, которые должны развиться из имперского союза и стать этнически гомогенными, существовало еще и представление о сообществе “белых” британских подданных как нации. В то время как колониальный национализм по рецепту Джебба был центробежным, представители “белого“ имперского национализма выступали за единство империи. Для того, чтобы обезопасить это единство, следовало, по их мнению, теснее связать друг с другом “белых“ подданных, дать всем им возможность участия в политических решениях на уровне империи и предоставить равные права. Эта идея появляется уже у Дж. Р. Сили, желавшего превращения Британской мировой империи в национальное государство. Примечательно, что Сили не замечал существования в этой империи “небелых” этнических групп.^[59] В 1892 году Альберт Шоу рекомендовал федерализм американского типа как принцип политической организации Британской империи. Шоу считал “universality of citizenship”^[60] одним из главных преимуществ этой модели. То, что именно “эти англичане, шотландцы и ирландцы, демонстрирующие мужество и предприимчивость, достаточные для того, что идти вперед и строить Британскую империю”, лишены гражданских прав и политического участия, представляло собой, по его мнению, нездоровую аномалию в британском праве. В свою очередь, он предложил образ “империи, состоящей из самоуправляющихся групп британцев, в которой каждый из ‘англичан Божиих’ будет иметь права настолько же широкие, как права любого соотечественника”. Очевидно, для “небелых” британских подданных в этой федеральной республике не находилось места, во всяком случае, их отношение к предложенному имперскому гражданскому равенству Шоу ни разу не упоминает как проблему – существование индийских и африканских британских подданных он просто замалчивал.^[61] Неоднократно провозглашавшаяся лондонским правительством “расовая” толерантность в законах метрополии и доминионов следовала той же модели. Общепринятая гипотеза, что идея равноправия подразумевала всех британских подданных независимо от этнической принадлежности, вводит в заблуждение.^[62] Приведенные мной данные показывают, что в создании “расовых” механизмов дискриминации принимали участие не только доминионы, но и правительство в Лондоне. Британское правительство неоднократно подчеркивало, что статус британского подданного вовсе не предполагал никакого правового равноправия. Внешняя не артикулированность “расовой” дискриминации вытекала из логики, согласно которой понятие “British subject”^[63] автоматически связывалось с цветом кожи, а существование “небелых” подданных Британии отрицалось и замалчивалось. Именно эта логика воодушевляла тексты, цитировавшиеся выше. Одним из преимуществ умолчания о “расовой” дискриминации (при ее самоочевидности) была возможность избежать открытой дискуссии с противниками дискриминации, защищавшими правовое равенство всех подданных империи. Именно этого боялись, в частности, власти Индии, что заставило их принять участие в дебатах о подданстве – они опасались разрастания протестов против неравноправного обращения с индийскими подданными.^[64]
“Расовые” иммиграционные ограничения доминионов, прежде всего в Южной Африке, и широкая оппозиция этой политике со стороны индийских британских подданных в значительной степени способствовали возникновению и популяризации индийского национального движения. Неравноправное обращение с индийскими подданными в Канаде, Восточной или Южной Африке в Индии становилось значительной политической проблемой.^[65] В 1910 году Гопал Кришна Гокале, апеллируя к иммиграционной политике Наталя, поставил перед законодательным собранием в Дели следующие вопросы: “Во-первых, каков же наш, индийцев, статус в этой империи? Во-вторых, в какой степени имперское правительство принимает на себя ответственность за то, чтобы обеспечить нам справедливое, гуманное, а постепенно даже и равное обращение в этой империи? И, в-третьих, насколько самоуправляющиеся члены этой империи связаны ее основными принципами?”.^[66] Вследствие того, что представители индийского национального движения настойчиво требовали исполнения обещанного равноправия, а доминионы продолжали придерживаться политики “расовой” дискриминации, в начале XX века британскому правительству пришлось более четко формулировать не артикулированную ранее политику “расовой” дискриминации.
В австрийском случае положение о том, что гражданское равенство должно иметь в качестве предпосылки этническую гомогенность, вступало в прямое противоречие с конституционным законом об общих правах подданных 1867 года.^[67] Статья 19 этого закона устанавливала право на этнокультурную автономию.^[68] Сначала эта статья обеспечивала лишь индивидуальное право на использование родного языка в общении с властями и в школьном образовании.^[69] К концу XIX – началу XX века происходит коллективизация права на национальное различие, национальности все чаще выступают как действующие лица в политико-правовой сфере, требуя национальной автономии.^[70] Разделение по национальной принадлежности школьного совета в Богемии в 1890 году, электората в Моравии в 1905 и в Буковине в 1910 иллюстрируют этот процесс.^[71] При этом обсуждались два организующих принципа национальной автономии: территориальный и личный. Согласно территориальной модели в федеральном государстве границы отдельных федеративных государств должны были приводиться в соответствие с районами компактного проживания определенных национальностей.^[72] Эти территориальные варианты решения, по крайней мере отчасти, соответствовали идее этнической гомогенности как предпосылке гражданского равенства. Совсем по-иному выглядел личный принцип, который был применен уже в богемском Компромиссе 1890 года. Разделение населения на немцев и чехов производилось на личном уровне, независимо от места проживания того или иного человека. На практике личный принцип вел к созданию системы национальных списков, метрик и кадастров, которые обеспечивали фиксацию национальной идентичности.^[73] Вследствие этого становилось возможным регулировать доступ к гражданским правам по национальному признаку. Пример моравского Компромисса доказывает, что этот механизм дифференциации был направлен на то, чтобы гарантировать равноправие национальных групп и предотвратить превращение этнического меньшинства в этническое большинство. Самое влиятельное изложение личностного принципа принадлежало Карлу Реннеру, который предложил разделить империю с одной стороны по государственно-территориальному, а с другой – по лично-национальному принципу. Реннер хотел “наложить на карту двойную сетку, экономическую и этническую… организовать население двумя способами, национальным и государственным”.^[74]
Третье направление в дискуссиях о гражданстве делало упор на политическом аспекте: доступ к избирательному праву должен быть организован независимо от национально-этнической принадлежности. Таким образом, национальные противоречия будут сняты на уровне общего, наднационального государства, и “фантом национальной идеи” будет изгнан с политической сцены социальными классами.^[75]
Дискуссии о гражданском равенстве в Венгрии можно оценить на примере обсуждения реформы избирательной системы в 1908 году, в рамках которой должно было быть введено всеобщее избирательное право для мужчин. Одним из основных вопросов этого обсуждения являлась проблема политического влияния, которым будут обладать различные национальности в будущем парламенте. Представляя законопроект, габсбургский министр внутренних дел Юлиус Андраши подчеркивал наднациональный характер венгерского государства и настаивал, что реформа должна передать власть без различения национальностей тем, кто обладал разумом и культурой и поддерживал идею “исторического характера государства”. Однако немадьярские депутаты Рейхстага реагировали на формулировки Андраши о “венгерском государстве” и “политической нации” “тревожным шумом на скамьях национальностей”. Причины такой реакции проясняет приведенная самим же Андраши статистика: согласно прогнозам правительства мадьяроязычное население получало непропорционально большое влияние на политику, особенно по сравнению с немцами, румынами, сербами или словаками. По словам Андраши, закон гарантировал, что “в парламенте будет господствовать та часть нации, которая всеми своими традициями и чувствами связана с отечеством и которая в своем историческом характере создает великую силу венгерского государства”. Ни у кого не возникало сомнений, что в данном случае имелись в виду именно венгры.^[76] Вопрос о том, какая национальность получит большинство, обсуждался в основном в контексте территориального деления избирательных округов. Именно в этом контексте цитируемый ниже в качестве примера газетный комментарий однозначно объявлял целью реформы обеспечение мадьярского большинства: “Учитывая особое расовое разнообразие Венгрии, избирательная реформа, покоящаяся на принципе всеобщего избирательного права, является еще более деликатной задачей, поскольку здесь поддержание равновесия в общественной жизни возможно лишь при соответствующих гарантиях исторического характера государства и расовой гегемонии венгров”.^[77]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Существенной характеристикой британского варианта является различие между “белыми” и “небелыми” внутри сообщества подданных империи. В Австрии, напротив, наднациональный нейтралитет государства и возникновение политики признания этнических различий были основными признаками, в то время как в венгерском случае можно говорить о привилегированном положении одной этнической группы в возникающем национальном государстве. В Британской империи концепция нации применялась к “белым” подданным империи, привилегированное положение которых по сравнению с “небелыми“ подданными, по сути, вело к системе империалистической дискриминации в праве, которая, тем не менее, в концептуальном плане не осмысливалась. В Австрии же главная концепция наднационального государства делала возможным правовое уравнение граждан, невзирая на национальную гетерогенность. Хотя в Венгрии также придерживались концепции наднационального государства, все более заметным там становилось этнически эксклюзивное национальное государство. Учитывая эти различия, я хочу предложить типологию различных форм подданства и гражданства в имперском контексте. Венгерский случай я бы охарактеризовал как национализирующий, австрийский – как этатистский, а британский – как империалистический.
О национализирующем государстве речь может идти тогда, когда правовая дифференциация внутри сообщества подданных упраздняется, происходит правовая унификация внутреннего пространства, сопровождающаяся усилением механизмов этнической дискриминации. Таким образом, гомогенизированное и ограниченное пространство можно назвать национальным, когда, во-первых, принадлежность к нему персонифицирована и становится независимой от места жительства или пребывания индивидуума, а во-вторых – когда подчеркивается индивидуально-эмоциональная связь с нацией. Этатистское сообщество подданных определяется территориально. Это означает, что иммигранты в правовом смысле интегрируются в государственный народ, тогда как эмигранты теряют принадлежность к государству. В этатистском случае особое значение придается воинской повинности, которая, подобно другим обязанностям гражданина, характерным образом легитимируется интересами государства. Такое этатисткое государство либо игнорирует этнические различия и обращается со всеми подданными одинаково этнически нейтрально, либо принимает на себя роль надэтнического мирового судьи, который разделяет подданных по этническому критерию, чтобы, следуя политике признания различий, гарантировать всем группам равноправие. Наконец, империализация наблюдается тогда, когда внутри сообщества подданных проводится дискриминирующее разделение, и при этом привилегии даются лишь определенным группам. Вопрос о том, кто принадлежит к привилегированным группам, а кто – к обездоленным, может накладываться на формально-правовой вопрос подданства. Соответственно, империалистические механизмы дискриминации могут применяться вне правовых рамок, как административные решения и практики.
В заключение я хотел бы в качестве одного из главных выводов моего сравнительного исследования указать на то, что обращение с этническими различиями в имперских контекстах зависит от того, укоренено ли гражданское равенство в праве и насколько релевантен проект наднационального государства. Чем более значимы эти факторы, тем более вероятно возникновение политики признания этнических различий; отсутствие этих факторов с большей вероятностью ведет к возникновению механизмов дискриминации.