Каждый год в России и за рубежом выходит в свет значительное количество книг о Петербурге – исторических, культурологических, архитектурных, научно-популярных. Эта волна стала особенно многочисленной в канун трехсотлетнего юбилея города. Рецензируемая книга стоит несколько особняком в этом ряду. Это едва ли не единственная работа, исследующая Петербург постсоветский. Основной ее замысел – повернуть дискуссию о Петербурге в новое русло, добавив социологическое измерение и критический взгляд на современное развитие города. Автор иронизирует по поводу российской традиции “петербурговедения”, отмечая также, что не ставит целью написание “культурной истории” города. Вместо этого выбирается “постмодернистская” перспектива рассмотрения, позволяющая изучать процессы “постмодернистской урбанистической идентификации”. Монография написана в жанре “cultural studies”. Источниками являются газетные и журнальные публикации, музейные каталоги, публицистические заметки, литературоведческие эссе, интервью с властями, деятелями культуры, арт-менеджерами, жителями города, уличные опросы, наблюдения. Полученный материал анализируется с точки зрения семиотики.
Этой книге присущи достоинства и недостатки, которые обычно приписываются исследованиям, выполненным в традиции “cultural studies”. Методологическая и методическая эклектика, намеренная “антидисциплинарность”, субъективность и произвольность в выборе сюжетов являются одновременно и сильной, и слабой стороной. Согласно традиции “cultural studies”, субъективная авторская точка зрения и биографический опыт не остаются “за кадром”, а органично вписываются в текст и в концепцию. Автор книги, профессор Елена Хеллберг-Хирн, ныне работающая в Институте Ренвалл (Renvall Institute) при Университете Хельсинки, родилась и училась в Ленинграде. Периодически она включает в текст собственные воспоминания, отрывки из дневника. Автору присущ иронический взгляд, который проявляет себя в выборе иллюстраций (фотографий, плакатов) и в описании городской жизни.
Очевидно, что основной адресат – это читатель-иностранец, как специалист-русист, так и любой заинтересованный. Книга живо написана, красиво издана, качественно иллюстрирована. Будь это произведение написано для российского читателя, оно, скорее всего, было бы построено иначе: эпилог стал бы прологом, третья глава стала бы первой, а первая – последней. Для того чтобы оценить по достоинству эту книгу, я бы посоветовала читать её с конца.
Эпилог, который называется “Десять дней, которые не потрясли мир”, будет полезен всем тем, кто интересуется социологией массовых праздников. Он содержит подробное описание и анализ юбилейных торжеств мая 2003 года, основанное как на личных впечатлениях автора и приглашенных автором к сотрудничеству других наблюдателей, так и на анализе газетных и Интернет-публикаций этого периода. Пройдет несколько лет, отмечание юбилея Петербурга сотрется из памяти свидетелей, и тогда ценность этих десяти страниц для тех, кто изучает роль юбилеев в городской культуре, станет ещё более весомой. Здесь описаны декорации, юбилейные события, их восприятие жителями города, протесты и курьезы. Приведена численность прибывших в город гостей, а также численность милиционеров, привезенных в Петербург из всех регионов России. На основе подробного описания происходившего автор делает вывод о том, что трехсотлетие было в основном политическим юбилеем, предназначенным в большей степени для внешних наблюдателей, а не для жителей города. Правители имели целью показать, что они – наследники имперской России, однако сквозь имперские декорации и квазиевропейский гламур повсеместно проглядывало плохо замаскированное постсоветское бытие. Жители города, ждавшие признаков наступления новой эры, были скорее разочарованы...
Третья часть книги, “Виват Санкт-Петербург”, состоящая из трех глав, помещает сказанное в эпилоге в исторический, политический, социальный и культурный контекст. Трехсотлетие сравнивается с предшествующими юбилеями города: пятидесятилетним, столетним, двухсотлетним и двухсотпятидесятилетним. Также анализируется подготовка города к трехсотлетию в период с 1998 г. и состояние города на рубеже ХХ – ХХI веков: соотношение массовой и элитарной культуры в предъюбилейном городе, особенности публичных пространств, символически значимые места, “репетиции” юбилея, проводившиеся ежегодно в День города 27 мая. Акцентируется изобретение традиций, например, попытки внедрения в Петербурге карнавалов на основе европейского опыта, создание нового гимна. С теоретической точки зрения автора интересует роль ритуалов в современном городе. Трехсотлетие и сопутствующие события рассматриваются как “ритуалы перехода к постсоветскому периоду”. Автор ставит вопрос о том, какие символы выбираются для осуществления этого перехода, и показывает, что юбилей есть гимн имперскому городу, то есть старому Петербургу дореволюционного периода. Это и есть основной нерв повествования. Книга, главным образом, изучает то, какую роль играют имперские отпечатки в повседневной жизни и в мировоззрении петербуржцев и в управленческих стратегиях политиков и культурных менеджеров.
Во второй части, озаглавленной “Постсоветские идентификации” и состоящей из пяти глав, исследуется ключевая для жизни города проблема: новая история, создаваемая на наших глазах, оказывается оторванной от всего того, что важно для памяти горожан. Коллективная память о Ленинграде фактически не востребована в официальной предъюбилейной стратегии, которая основывается преимущественно на напоминаниях об имперском величии старого Петербурга. Советский период и его отрицаемое наследие – это основной символический конфликт, значимый для постсоветской трансформации, и он практически не находит отражения в транслируемых СМИ новых культурных кодах, которые окружают сегодня жителей.
Весьма интересен анализ роли культуры и культурных институций, политических сил и отдельных лиц, занимающихся созданием современного имиджа города. Новые властные отношения подразумевают переопределение значения пространств и мест города и того, что считается культурным наследием. Возникает новая “топография власти”, “география страха”, гендерно окрашенные анклавы, места суеверного поклонения. Анализируется роль музеев и новых памятников в популяризации имперской истории. В итоге мы видим, как в постсоветском Петербурге традиции изобретаются, собираются из кусочков старого мира, который никто из ныне живущих не видел и не знает.
Первая часть, “Личности, места и истории”, рассматривает набор “историй” (“stories”), которые современный Петербург унаследовал от прошлого и которые по-прежнему актуальны для его современной идентичности. Употребляя слово “stories”, автор намеренно расширяет круг авторов и адресатов этих историй, включая в них максимально широкий круг их создателей и трансляторов. Первая часть включает в рассмотрение петербургские мифологии, которые образованные русские читатели уже знают: город всегда развивался “от противного”, конкурируя с Москвой, отличаясь от всех российских городов, был окном в Европу, мостом от России к Западу, оставаясь всегда при этом “недо-Европой”, он славен искусственным изобретением традиций и презрением к коллективной памяти. Все эти известные российским читателям “истории” здесь однако же оказываются весьма полезными, потому что они дают эффект отстранения от настоящего, позволяя таким образом его объяснить. Интересно также то, что прослеживается генезис возникновения некоторых петербургских мифологий.
Недостаток этой книги заключается в слабом присутствии в ней сравнительной перспективы. Широта обозрения, детальность описания не дают возможности проанализировать глубоко многие из затронутых тем. Ряд тенденций, отмеченных автором применительно к Петербургу, представляет собой общероссийский феномен (тенденция заменять старые советские праздники Днями города, искать современные идентификации в истории далекого прошлого, отмечать юбилеи для внешних наблюдателей, а не для жителей, получая огромные федеральные дотации и кредиты). Автор отчасти грешит тем, что сама же критикует, а именно – рассматривает Петербург как вещь в себе, предпочитая в своём анализе уникальное типичному. Книга бы сильно выиграла, если больше включилась в дискуссии о других “модернистских” и “постмодернистских” городах.
Надо отдать должное автору, что термин “постмодернистский” применительно к постсоветскому Петербургу несёт в себе вполне определённое содержание. Если модернистский город характеризуется тем, что государство ставит на город свою печать (планируя город, реконструируя его, разрабатывая систему полицейского контроля, узаконивая социально-пространственную сегрегацию), то в постмодернистском городе на передний план выходит культура. Автор утверждает, что это характерно для современного Петербурга (переход “от культуры власти к власти культуры”). Трансформация этого города проходит под знаком кризиса общества в целом, ослабления идеологии, размывания представлений о целях и ценностях, усиления социального расслоения. На этом фоне возникает множественность идентичностей и идентификаций. Эта множественность детально исследуется автором, не скрывающим своей симпатии ко всему тому, что исходит из “периферии”, а не из властного центра или подвластных культурных институций. Но при всём при том автор показывает, что Петербург – “политически манипулируемый город”, который “остается иерархически структурированным имперским пространством”, что имперские репрезентации, спущенные “сверху”, доминируют и находятся в противоречии с другими видениями города. Кроме того, из книги очевидно, что по-прежнему весьма сильны многие советские структуры и советские подходы к управлению, которые представляются малосовместимыми с тем, что подразумевает понятие “постмодернистского города”. Учитывая также и то, что Петербург по сравнению с крупными европейскими городами не может похвастаться многообразием субкультур, обилием публичных пространств, где проявляют себя эти субкультуры, а также наличием постмодернистской архитектуры, тезис о “постмодернизме” выглядит весьма спорным, и вопрос о полезности понятия “постмодернистский город” для изучения российских городов остается открытым.
Самым большим вопросом останется для читателя определение “имперского” или “постимперского” города. Автор (возможно, намеренно) не дает четкого определения этого феномена. Однако по прочтении книги у читателя появляется достаточно поводов для рефлексии на эту тему. Итак, что такое имперский город? Это “stranger”, чужак, фантастический, загадочный и подчас враждебный для его жителей, озабоченный взглядом извне, работающий на урегулирование внешних по отношению к самому городу проблем. Имперский город – это символ. Он символизирует, воплощает империю. В этом качестве он может служить, даже когда империи не будет. Архитектура, мифы, история создадут основу для создания туристического центра... Постимперский город живет воспоминаниями о былом величии. Это могут быть или воспоминания об утраченном величии империи в целом, или об утрате столичного статуса самим этим городом. В случае Петербурга присутствуют оба эти элемента. Поэтому он и является идеальным объектом для такого исследования.
Хеллберг-Хирн отмечает в “Неубедительном заключении” к книге, что видит свою задачу в том, чтобы не столько дать определенные ответы, сколько открыть дискуссию. И это ей определенно удаётся. В российской социологии ощущается острая нехватка критического анализа современной ситуации, очень мало исследований, выполненных в традиции современных “urban studies”, и сама эта традиция по-прежнему мало известна в российском гуманитарном пространстве. Поэтому ценность этой книги для российских читателей в том, что она осваивает новое поле исследований и намечает темы и проблемы, требующие дальнейшего углубленного изучения.