Перевод подзаголовка рецензируемой книги вызвал определенные затруднения. Очевидна неполнота и неточность таких вариантов, как “Исторический персонаж русской культурной памяти” или (более изощренный) “Память об исторической фигуре в русском культурном сознании”. В поисках терминологической ясности рецензент обратился к тому разделу рецензируемой книги, где речь идет о теоретических основах и дефинициях (S. 14-26) и где была встречена ожидаемая отсылка к пионерскому труду французских исследователей “Les lieux mйmoire”.^[1] Идеи Пьера Нора и его единомышленников с энтузиазмом были восприняты молодыми европейскими исследователями, и среди них Фритьофом-Беньямином Шенком, историком и культурологом, который в настоящее время работает в Мюнхенском университете.
Ключевое понятие для Шенка – “Erinnerungsort” (место памяти), что является буквальным переводом с французского. Оно определяется в работе как “близко стоящее к греческому понятию топос”. Далее автор поясняет: “Место памяти – это место в географическом, временнóм или символическом пространстве” (S. 17). Пояснений, почему использовано именно это понятие, а не более распространенное в немецкой исторической науке “Gedächtnisort”, автор не дает, хотя обосновать это теоретически было бы не лишним, ибо эти понятия близки, но не синонимичны. Впрочем, теоретико-методологические построения не слишком интересуют Шенка, хотя он и постоянно, порой избыточно, оперирует такими понятиями, как “коллективная // культурная // коммуникативная память”, “коллективная идентичность”, “мы – они”, “символическая кодировка” и проч. Использование этих понятий в последние годы стало едва ли не стандартным и общеобязательным, и одно это делает книгу Шенка современной и “правильно” выстроенной, как бывают “правильными” фильмы, специально сделанные на “Оскар”.
Подводя итог сказанному, можно предложить перевод подзаголовка, вполне современный и, как кажется, передающий авторское понимание исследовательских задач: “Культовая фигура в русской культурной памяти”.
Такой фигурой является Святой Благоверный князь Александр Невский, память о котором, по мнению автора, постоянно присутствовала в русском – российском – советском общественном сознании и символическое значение которого неизмеримо возросло в постсоветское время. Для Шенка не подлежит сомнению, что Александр Невский – “брат по духу” Жанны д’Арк и в символическом ряду русских “мест памяти” он занимает то же место, что Дева Франции (S. 17). Исторической критики такое сравнение не выдерживает. Александр Невский скорее подобен Карлу Мартеллу, который в 732 г. разбил арабское войско при Пуатье и тем самым не только остановил мусульманскую экспансию в Западную Европу, но и спас, если использовать общие места, слабые ростки западной культуры от уничтожения. Дело, однако, не в исторических аналогиях, а в культурной памяти, которая является основным объектом исследования.
В своей книге Шенк решал два комплекса вопросов. Первый: как менялся образ Александра Невского на протяжении более семисот лет и что именно влияло на изменение этого образа. Второй: какие составляющие коллективной идентичности выявляются в разнообразии “воспоминаний” об Александре Невском (S. 13).
Понятно, что и хронологический размах, и практически не подлежащая ограничению тематика ставили перед автором трудные задачи, которые он решил вполне достойно. Книга Шенка – итог большой и плодотворной архивной работы, изучения огромного количества нарративного материала, от летописного до современного газетного, иконографии и фильмографии. Автор продемонстрировал навыки умелого исторического и культурологического исследования, мастерство историографического анализа. Он показал себя эрудированным специалистом и в области русской литературы, и в истории советского кино. Шенка можно поздравить с хорошо задуманной и добротно сделанной работой, в которой он, помимо чисто научных задач, должен был, обращаясь к немецкому читателю, заботиться и о его историческом просвещении. После Шенка, надо надеяться, станет невозможным появление таких монстров, как созданный около сорока лет тому назад проф. В. Гитерманном. Описывая советскую пропаганду периода Отечественной войны, специалист по истории России утверждал: “В то же время историки стали возвеличивать, отчасти следуя марксизму, отчасти национально-патриотически, таких деятелей, как Петр Великий, Иван Грозный и Александр Донской (?!)”.^[2] В самом деле, почему бы и не слить воедино Александра Невского и Дмитрия Донского. Исторически немыслимое вполне возможно в штампах культурологии.
Как сделана книга Шенка? Да, хорошо и умело, но и – умно. Автор не стремится к роли первооткрывателя и там, где это возможно и необходимо, опирается на труды своих предшественников; он не просто цитирует, но нередко прямо следует за оценками Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева и даже М. Н. Покровского. От этого его выводы делаются весомее, убедительнее, а для историка России и привычнее.
Следуя проблемно-хронологическому принципу, автор дает самый сжатый исторический очерк об Александре Невском (S. 35-55), где предлагает в деятельности знаменитого князя выделять два периода: новгородское княжение и владимирское великое княжение. Наблюдение не новое, но справедливое и важное для дальнейшей структуры книги.
В следующем, третьем разделе от описания собственно исторических событий происходит плавный переход к изложению мотивов и этапов превращения реальной исторической фигуры в мифологизированный образ. Речь идет, прежде всего, о сакрализации Александра Невского, который первоначально стал местночтимым святым во Владимире и святость которого на протяжении XIII – XV вв. превратилась в общерусское достояние. Шенк показывает, как различные интерпретации княжеского образа способствовали борьбе за новгородские вольности и против них (S. 71-82), как память о “святом старце” служила Руси в ее сопротивлении татаро-монгольскому игу и как она использовалась для легитимации власти его потомков – великих князей московских.
Плодотворной представляется попытка Шенка, пусть и запоздалая, на нескольких страницах заключения, сравнительного изучения Александра Невского в ряду других правителей Средневековья, причисленных к лику святых. Он сопоставляется с французским королем Людовиком IX Святым, с германским императором Генрихом II и особенно последовательно – с чешским королем Вацлавом (S. 479-485). Здесь, быть может, недостает Святого Стефана, венгерского короля, но общая картина от этого не меняется. Вывод очевиден: цивилизационная и культурологическая встроенность средневековой Руси в общий, хотя и не единый мир христианской Европы. Правда, сам автор этого вывода не делает.
Дальнейшие разделы книги отражают этапы трансформации культовой фигуры Александра Невского. Названия разделов точно передают смысловое содержание этих этапов: “Русификация” (XV – XVII вв.) – “Огосударствление” (XVIII в.) – “Национализация” (или “Служение нации”), XIX в. – “Детронизация” (1917 – 1937 гг.) – “Советизация” (1937 г.). Далее следует центральный раздел книги, посвященный великому фильму Сергея Эйзенштейна, затем – “Военное служение” (1939 – 1945 гг.) – “Консолидация и критика” (1945 – 1985 гг.) – “Плюрализация памяти” (1985 – 2000 гг.). Содержательно разделы неравноценны, а два последних, посвященные в основном пересказу трудов советских историков и публицистов и разнородных материалов времен перестройки и постмодерна, кратки и не слишком внятны по своим выводам. К примеру, вряд ли можно согласиться, что образ Александра Невского служит “патриотическому консенсусу”, который автор наблюдает в последние годы (S. 454-469). Но есть разделы действительно интересные.
На XV – XVII вв. приходится “русификация” Александра Невского. Оперируя понятиями “церковный” и “династический” дискурс, автор прослеживает этапы канонизации Александра Невского (S. 88-108), что, среди прочего, использовалось “русской православной церковью в деле внутренней консолидации и отграничения от внешнего мира” (С. 108). Под “внешним миром” понимались прежде всего “безбожные латыняне”. В рамках “династического дискурса” формулировалась государственная доктрина Великого княжества Московского, политические и религиозные составляющие которой равно позволяли видеть в Александре Невском патрона русской земли. Цари московские естественным образом становились продолжателями дела Александра Невского, отстаивая землю русскую от супостатов.
XVIII век – своего рода вершина служения “культового героя” Российскому государству. Исключительно ценно основанное на богатом фактическом материале сопоставление Александра Невского и Петра I (S. 125-142). События Северной войны давали ее современникам богатую пищу для размышлений, и Александр Невский делался частью имперского дискурса, служил желанному единению государства, церкви и нации. Здесь с выводами Шенка нельзя не согласиться, как и с его наблюдением, что кризис и упадок имперской государственности XIX – начала XX вв. сопровождался оттеснением нашего культового героя на второй план, превращением его едва ли не в фольклорный персонаж.
“Реабилитация” Александра Невского, по мнению Шенка, пришлась на 1937 г. и вызвана была необходимостью выработки твердых исторических основ советского патриотизма (S. 270-282). Может быть, материалы, используемые здесь автором для подтверждения своих выводов, иногда и выглядят случайными и второстепенными (брошюры А. И. Козаченко), но в рамках авторского подхода они естественны.
Раздел, посвященный кинофильму “Александр Невский”, словно выламывается из книги, будучи цельным и самодостаточным, но вместе с тем он служит ее оправданием и объяснением (S. 288-373). Здесь сходятся исторические нити, культурологические наблюдения и выявленные автором в предыдущем изложении дискурсы. Подробнейший рассказ об истории создания фильма в контексте биографии Эйзенштейна, анализ образной системы картины, взгляд на фильм как на интертекст – все это дает возможность сосредоточиться на главном, на том, чему призвано было служить гениальное произведение искусства.
Шенк в буквальном смысле слова рисует картины-схемы (S. 350-354). Целостная структура фильма, где Александр Невский является вершиной треугольника, другие части которого – русские воины и простой народ, а всем им противостоят внешние и внутренние враги – немецкие рыцари и изменники-бояре, воспроизводит структуру Сил Небесных и Земных, во главе которых – Бог в трех своих ипостасях, ему же противостоят силы зла, Дьявол. Шенк рисует и третью схему, где вершиной треугольника является Сталин-Отец, которому служат сыны и дочери “большой советской семьи”, а всем им противостоят враги внешние и внутренние. Получилось на свой лад красиво, даже логично, но неубедительно. Ни эти схемы, ни содержание книги в целом так и не дают ответа на главный для Шенка вопрос: чем объяснить тот несомненный факт, что образ Александра Невского на протяжении столетий не меркнет в русской–российской культурной и общественной памяти. Не предлагая своего ответа на данный вопрос, полагаю уместным ограничиться констатацией данного факта и выразить надежду, что ответ будет найден в дальнейших историко-культурологических исследованиях.