Книга Тимоти Снайдера, профессора Йельского университета, “Реконструкция наций: Польша, Украина, Литва, Беларусь, 1569 – 1999 годы”, представляет собой интересное, хотя и противоречивое исследование истории политического становления наций Восточной Европы. Если же быть точным, то работа сконцентрирована на истории строго определенной части восточноевропейской территории, которая в советской науке была локализована названием Р(ж)ечь Посполита, в западной традиции для ее обозначения использовался термин Литовско-Польский союз (созданный в 1569 году для защиты восточных границ тогдашней Польши от тогдашней Московии). Именно через призму влияния Литовско-Польского союза (Речи Посполитой) на современную геополитику Снайдер рассматривает отношения поляков, литовцев, украинцев и белорусов в ХХ веке. Отсюда следует, что тематику книги можно определить двояко: через саморепрезентацию автора – “история Восточной Европы” (что на самом деле несколько широко для данной книги), либо через нарративные и дискурсивные политики текста, на которых я остановлюсь ниже.
Книга получила широкий резонанс и положительные отзывы в академических изданиях и Интернете,^[1] и это неудивительно, поскольку она посвящена странам Восточной Европы, которые долгое время оставались “белым пятном” для широкой западной аудитории и были известны преимущественно как “составляющие элементы” Советского Союза. В этом контексте отрадно появление книги американского профессора, цель которой – познакомить западную читающую публику с непростой, противоречивой и часто кровавой историей стран и регионов, являющихся самостоятельными и суверенными государствами уже более 15 лет.
Монография написана на широком историческом материале с привлечением большого количества архивных документов. В книге Снайдера представлены многочисленные исторические факты, малоизвестные не только на Западе, но и в странах Восточной Европы, и в этом аспекте его работа позволяет не только иностранцам, но и нам самим, жителям Белоруссии, Украины, Литвы, а также России глубже разобраться со своей давней и недавней историей, а потому исследования подобного рода, несомненно, следует приветствовать. Среди других достоинств книги можно назвать ясность и живость изложения, четкую структуру глав и подглав, высокую информативность, а также быструю смену исторических картинок и героев, обилие литературных и политических реминисценций, в результате чего фрагментами текст напоминает авантюрно-исторический роман в духе Пикуля или Дюма с той разницей, что героями в данном случае выступают не индивидуальности, а целые нации и города, в отдельных случаях – исторические фигуры. Мое наблюдение вовсе не умаляет исторической фактографичности и научной скрупулезности автора, но подчеркивает его стремление к стилистической занимательности. Кроме того, стремясь выглядеть научно непредвзятым, автор вводит в текст оппозиционые точки зрения и старается освещать позиции разных сторон в социальных и национальных противоборствах.
Очевидно, что появление книги и активные дискуссии о ней не были совершенно случайными – они активизировались на новой волне интереса Запада к постсоветским государствам и в контексте дебатов о политическом развитии в Украине и Белоруссии. Несомненно, что выбор будущего во многом зависит от того, как государство, нация и конкретные люди мыслят себе свое прошлое, какими событиями из прошлого маркируют современную идентичность и, таким образом, экстраполируют прошлое в будущее. Отсюда следует, что “реконструкция прошлого” всегда есть часть “конструирования будущего”. Поэтому, прочитав эту работу, современный украинец, белорус или россиянин может выяснить для себя, каким видят на Западе будущее его страны и нации, и это существенный аргумент в пользу того, чтобы Снайдера читать и переводить. В этом плане книгу можно рассматривать как аналог “зеркала”, отражения “я” (“моей национальной истории”) в восприятии “Другого” (Запада). Иными словами, каков образ Украины, Польши, Литвы, Белоруссии в академическом и политологическом сознании Запада?
С другой стороны, данная монография легко вписывается в рамки тех академических и политических дискуссий (“битв за историю”), которые развернулись и в Украине, и в России по поводу национальной идентичности, коммемораций, ее составляющих, ответственности за взаимные обиды в прошлом, а также вины славянского населения, связанной с участием в Холокосте. Примером такой недавней полемики на украинском материале можно считать публикации в “Критике”, посвященные западно-украинским политикам “забывания” о Холокосте, в противовес нагнетанию русофобского дискурса и подчеркиванию зверств НКВД перед началом Второй мировой войны.^[2] Подноготная политики “двойных стандартов” и попыток отрицания Холокоста украинскими “историками” были проанализированы в статье Дж.-П. Химки,^[3] участника дискуссии, спровоцированной недавними публикациями Карла Берxоффа и Марко Царынныка об участии ОУН-УПА в польских и еврейских погромах и коллаборационизме украинских националистов.^[4]
В данном контексте книга Снайдера интересна тем, что в подчеркнуто неэмоциональной манере анализирует события, которые болезненны для историков восточноевропейских наций, поскольку эти “события” не вписываются в идеальный образ нации (например, Снайдер подробно останавливается на участии литовцев и украинцев в Холокосте, уничтожении оуновскими формированиями поляков на Волыни в 1943 году и пр.). Несомненно, национальное примирение и консолидация нации невозможны без снятия завесы молчания по отношению к периодам и событиям, которые могут оказаться не только “славным прошлым”, но и “позором”, требующим национального покаяния.
В качестве предмета своего исследования Снайдер заявляет следующие проблемы: “истоки современных национальных идей” (на указанных территориях), “причины этнических чисток” и “условия национального примирения” (P. 3) – и пытается показать, какими сложными путями шло культурное, демографическое и политическое развитие территорий, которые в ХVI веке объединила Речь Посполита; в какой степени земли, называемые сейчас “польскими”, “украинскими” или “литовскими”, являются этнически населенными этими народами; как эти земли искусственным путем (путем “этнических чисток”) в ХХ веке превращали в этнически однородные. Фактически история, которую реконструирует Снайдер, – это “история границ”, история установления и движения (“moving”) этнополитических и культурно-языковых маркировок территорий, возникших в результате политических или военных акций.
Исходя из материала и подхода автора можно сказать, что жанр книги лежит на пересечении “политической истории”, “исследований геноцида” (genocide studies),^[5] “советологии” и теорий “национальной мифологии”. Под теорией “национальных мифологий” я имею в виду методологию Бенедикта Андерсона, влияние которой прослеживается в книге Снайдера. Критерии, которые он выбирает для описания наций: “этнический состав” территории, изменения государственных границ и символы памяти – являются непрямой отсылкой к известной книге Андерсона “Воображаемые сообщества”, где доказывается искусственный (и даже принудительный) характер формирования государством национального чувства, необходимого для консолидации народа.^[6] В постсоветской академии подход и критерии Андерсона были использованы В.Тишковым,^[7] который показал, как формировались (“сверху”) национальности в советский период. Однако различие в подходах Андерсона и Снайдера проявляется в том, что Андерсон подчеркивает искусственный и наглядный (политический) отбор данных критериев (карта и др.), их символический и знаковый характер, в то время как Снайдер репрезентирует эти критерии в качестве “объективных” и исторических характеристик.
Другой особенностью подхода Снайдера является тот факт, что, выделяя этнические чистки в качестве специальной задачи своего исследования, он пытается обосновать мысль, что именно они (“ethnic cleansing”)^[8] оказались едва ли не главным фактором формирования украинской, литовской и польской наций в ХХ веке. В этом можно увидеть применение методологии genocide studies к восточнославянскому материалу. Снайдер делает акцент на том, что именно предвоенные и послевоенные этнические чистки (фактически “этноцид”) на территории Польши и Галиции, а также Литвы позволяют говорить современным политикам о принадлежности той или иной территории к определенному этносу. В силу поставленных задач Снайдер уделяет немало страниц описанию беспощадной жестокости, имевшей место в ходе этих чисток (а также в ходе этнических карательных операций во время Второй мировой войны) на территории Галиции, Волыни, Польши и Литвы.
В структурном плане монография Снайдера состоит их трех глав, каждая из которых посвящена истории одной из наций из числа упомянутых в заглавии книги.
Первая глава, получившая название “Оспариваемое Литовско-Белорусское Отечество”, репрезентирует литовскую и белорусскую историю, которая, согласно концепции автора, должна пониматься как неразрывное целое. Однако любопытно, что само слово “Белоруссия” отсутствует даже в подзаголовках первой главы, а посвящена эта глава преимущественно истории польско-литовских земель начиная с 1385 года. Автор подробно останавливается на религиозной толерантности, традиционной, по его мнению, для этих земель, а также на культурных достижениях Великого княжества Литовского, известных в Московии еще до образования Российской империи. Снайдер неоднократно подчеркивает сложный полиэтнический, полиязыковой и поликультурный характер Великого княжества Литовского, ставшего впоследствии частью Речи Посполитой и сохранившего свою поликультурную специфику вплоть до ХХ века. Новизной подхода можно считать то, что каждый модерный этнос того периода он стремится соотнести с определенным социальным и языковым статусом и сообщает, что в результате захватов Екатериной II городов Полоцка (1772 г.), Минска (1774 г.) и Вильнюса (1795 г.) в состав Российской империи вошли дворянские элиты, говорящие по-польски, крестьяне, которые большей частью говорили на языке, который сейчас называется белорусским, и горожане, преобладающей частью которых были евреи, говорящие на идиш (в результате чего, попутно замечает Снайдер, Российская империя получила наибольшую часть европейского еврейства) (Pp. 25-27).
Вторая глава книги посвящена Украине, точнее этнополитической истории двух ее регионов, находящихся на западе современной территории украинского государства, – Волыни и Галиции. Именно с этой главой связано основное разочарование от книги и ощущение некоторого авторского “лукавства”. История, как известно, во многом конструируется вниманием к тому или иному предмету со стороны историка, который проявляет собственную субъективность в отборе фактов, героев и документов. В книге Снайдера, декларирующей “реконструкцию наций”, вся украинская нация и вся украинская история почему-то оказываются редуцированными до двух западных областей (?!), интерес автора к которым обусловлен тем, что некогда они составляли территорию Литовско-Польского союза…
В какой степени допустимо преподносить историю Галиции (составляющей приблизительно одну седьмую современной украинской территории) как историю всей Украины, для меня остается загадкой. Очевидно, сведение очень разноплановых по культуре, истории, языковой и религиозной ситуации регионов Украины – Крыма, Слободской Украины, Южной Украины (Одесса, Херсон, Николаев), Буковины и Центральной Украины (Киев, Черкассы) – исключительно к истории Галиции и частично Волыни, а также презентация этих регионов в качестве “образцовой” украинскости могут отражать определенную политическую конъюнктуру на Западе. Возможно, это подготавливает базу для установления “новых” культурных иерархий? Не является ли описание одного или двух регионов страны под громким лозунгом “реконструкции нации” способом создания нового “культурного” мифа, в котором одни “региональные истории” и идентичности должны получить привилегии над другими и “подмять” под себя культурную память и идентичность остальных территорий страны?
В этом аспекте вызывает некоторое сомнение и главный тезис автора, идея, ради которой, надо полагать, и написана эта книга. Она состоит в исследовании и нахождении того культурного “первоисточника”, который определил современную культуру Украины, Литвы и Белоруссии. В качестве такого первоисточника Снайдер называет культуру Речи Посполитой, выдвигая ее как противовес культуре Киевской Руси. Он, в частности, утверждает, что восточнославянские нации – русские, украинцы и белорусы – вовсе не являются наследниками общей и единой для них всех культуры средневекового государства Киевская Русь. Миф о Киевской Руси как едином культурном пространстве (объединяющем восточнославянские нации многие столетия вплоть до настоящего момента) был создан советской властью и тиражировался в советских учебниках истории. При этом пятисотлетняя польская экспансия на восток и влияние Речи Посполитой на Украину, Литву и Белоруссию сознательно преуменьшались. По Снайдеру, Речь Посполита стала источником формирования не единственно польской, но также и белорусской и украинской наций, в то время как источником формирования русской национальной идентификации была Московия. Впрочем, еще в первой главе Снайдер выдвигает идею, что не Киев, а именно Литва рассматривалась многими русскими дворянами ХIХ века как “мать городов русских” и именно литовские земли маркировались как истинные северо-русские земли, из которых произошла Россия (Pp. 49-51); не только для Волыни и Подолии родным языком оставался польский вплоть до ХХ века, но и Киев был польским городом по культуре и в течение двух столетий представлял загадку для московитов (Pp. 120-121).
Снайдер подчеркивает, что история Речи Посполитой представляла собой пример, который очень хотелось забыть коммунистической власти, так как в этом первом домодерном государстве (в отличие от средневековых) сохранялись конституциональные традиции, репрезентативность власти и институций, кооперация поляков с восточными славянами, политическая толерантность по отношению ко всем национальностям (P. 210). В период советской власти углубление в историю первого модерного государства Европы таило в себе опасность того, что многолетний исторический миф о том, что Украина (так же как и Россия) является наследницей и продолжательницей культуры Киевской Руси, может быть оспорен. А это означало, что оспорена может быть и вся советская и постсоветская концепция единства украинской, белорусской и русской наций, их общих интересов в прошлом и, соответственно, совместного пути в будущее.
Так, Снайдер проблематизирует идею стабильности современных восточнославянских наций, противопоставляя средневековой Руси образ Речи Посполитой, которая, по его мнению, оказала гораздо более глубокое влияние на формирование, в частности, украинской культуры, чем присоединение восточных областей к Московии и “этнические чистки”, проведенные тоталитарными режимами в ХХ веке.
Однако именно эти утверждения автора вызывают некоторое недоверие у человека, мало-мальски знакомого с историей Украины и Восточной Европы. Во-первых, в оценке Брестско-Литовской унии существуют значительные расхождения в польской и украинской историографии: если для Польши и Литвы Речь Посполита являет ностальгический образ “великого героического прошлого”, то в украинском национальном сознании это был период потери национальной независимости, полонизации и католизации, когда ни о какой религиозной толерантности по отношению к украинскому населению речи не велось. Фактически сам Снайдер опровергает свои же рассуждения о “всеобщей толерантности” в государстве Речь Посполита, когда пишет о том, что она была государством “для дворян”, в котором украинские православные крестьяне все более впадали в нищету, и – Снайдер цитирует раннемодерного летописца Натана из Ганновера – “положение украинских православных крестьян напоминало положение ветхозаветных евреев в египетском плену”… (P. 124).
Именно по использованию ситуативных эпитетов можно определить, на чьей стороне лежат симпатии автора монографии, несмотря на подчеркиваемую им “объективность”. Снайдер пишет, что подобно тому, как итальянский Ренессанс оказал сильное и стимулирующее влияние на Польшу в ХIII–ХIV веках, так блестящая польская культура оказала чрезвычайно яркое и вдохновляющее влияние на украинскую знать ХV–ХVI веков: украинские женщины перенимали польские манеры, дети воспитывались в польском духе. Большинство украинских дворян украинского происхождения принимало польский образ жизни, и спустя многие годы поляки продолжали выступать в украинском сознании в нескольких ипостасях – как модель “для подражания”, как законодатели моды и культуры и одновременно как основные соперники (P. 125).
Однако, несмотря на то, что Польша в значительной степени “оплодотворила” украинскую культуру, украинские магнаты становились “все более польскими” и “украинская знать достигла новых вершин” в развитии “польской высокой культуры”, в тени этой культуры “таились мятежники” (P. 112). В образе “мятежника” в нарративе Снайдера выступает Богдан Хмельницкий, который возглавил атаку против Литовско-Польской унии и заключил союз с Московией. Очевидно, что если в дискурсе современной Польши Речь Посполита – это период расцвета польской государственности, то в традиционном украинском сознании это период борьбы за национальную и религиозную независимость. Поэтому и антипольские выступления в Украине 1648 года в полонофильской терминологии будут маркироваться как “мятеж” и “бунт”, в то время как в украинской историографии продолжают сохранять статус “освободительного движения”. Из этого следует логический вопрос: правомерно ли рассматривать в качестве единого источника модерных наций государство из далекого прошлого, статус которого имеет принципиально разную эмоциональную окраску в культурно-национальном сознании и политическом дискурсе разных стран?
Второй удивительный момент связан с тем, что Снайдер практически не рассматривает исторические трансформации других украинских регионов с точки зрения их вклада в современное нациестроительство и, таким образом, провоцирует вопрос о политкорректности: почему галицкая культура и пребывание Галиции под польским протекторатом должны приниматься за образец украинских демократических традиций, в то время как традиции казацкой вольницы на Слобожанщине и Юге Украины полностью игнорируются? Почему специфическая галицкая идентичность, сформированная столь противоречивыми влияниями – из Варшавы, Вены и Кракова, – рассматривается как “чисто” украинская? И почему, противопоставляя далекой Киевской Руси “пятисотлетнее” влияние Польши на Украину (а фактически, на Галицию), автор практически не рассматривает “четырехсотлетнее” влияние России на юг, восток и центр Украины, которое хронологически происходило в одно время с польским? Нет сомнений, это были два соперничающих влияния, которые в разное время преобладали на территории Украины, каждое из которых имело свои плюсы и минусы и вызывало сопротивление со стороны украинцев, стремящихся к собственной государственности. Однако, называя только один источник влияния (Польско-Литовскую унию) в качестве наиболее значимого вклада в украинскую идентификацию, автор вызывает подозрения в некотором “двоемыслии” и натяжках, так как оставляет “за бортом” всю сложную и не менее противоречивую историю Юго-Восточной Украины, которая также является частью современной украинской идентичности и культуры!
Поэтому неизбежно актуализируется вопрос о методологии: какова метацель данной книги? Если она состоит в том, чтобы рассказать о том, какими путями шло развитие различных регионов и этносов после распада унии, то, очевидно, эта задача автором с блеском выполнена. Если задача была при помощи обращения к давней истории утвердить некие новые геополитологические концепции и ориентиры касательно восточноевропейских государств, то здесь “исторический” подход оказывается “криптосоветологическим” и может вызывать разнообразные реакции. Именно в силу контраста добротного фактического материала и нарративных политик, пронизывающих этот текст, складывается противоречивое впечатление от книги.^[9]
Впрочем, остановимся и на других аспектах работы Снайдера. Историю формирования современной украинской нации он начинает с того момента, когда восточнославянские земли, которые сейчас называют Украиной, перешли под Литовский доминион, а затем были разделены между Польшей и Литвой (1569 г.). Снайдер пишет, что подобно тому, как история средневековой Руси началась с крещения князя Владимира в 988 году, так и история раннемодерной украинской нации началась с ее связи с Варшавой и приобщения украинской знати к духовной культуре католицизма (P. 106).
Далее в книге прописывается концепция социального расслоения украинского общества в зависимости от религиозной принадлежности населения: поляки и украинская знать приняли римско-католическое вероисповедание, в то время как украинские крестьяне связывали себя с православием. Униатская церковь была представлена в раннемодерной Украине как религия меньшинства и занимала нишу между украинской элитой и дворянами. Когда в модерный период наиболее популярная религия и общий язык стали платформой для формирования единой национальности, в Польше в этом качестве выступили римско-католическая церковь и польский язык. В Украине ситуация была более сложной: когда православная церковь была легализована, она превратилась в церковь меньшинства, а в качестве единой платформы консолидации украинской нации, согласно Снайдеру, выступила униатская церковь, трансформировавшись из польскоговорящей в украиноговорящую (Pp. 110-111). Если комментировать данные тезисы автора, то очевидно, что они соотносятся с действительностью западноукраинских территорий, а под “консолидируемой нацией” автором книги снова-таки понимается преимущественно население Галиции, так как на восточноукраинских землях униатская церковь поддержки не имела и объединяющим центром выступать не могла.
Анализируя восстания ХVII века, Снайдер доказывает, что украинские казаки имели больше общего с польской шляхтой (с которой они были связаны предыдущим развитием), чем с московитами. Например, сам Хмельницкий, удостоившийся в украинской истории статуса “героя”, принадлежал к польскому дворянству в той же степени, что и его закоренелый враг, польский помещик Вишневецкий. Хмельницкий учился у иезуитов и в совершенстве владел латынью (как все польское дворянство того времени), а в быту казаки использовали польский язык и местное просторечие (которое позже легло в основу современного украинского языка); с московитами Хмельницкий переписывался на латыни, а в торговых сделках с ними казаки использовали переводчиков (Р. 116). В то же время, согласно автору книги, и Вишневецкий был наследником знатного православного клана и одним из величайших казаков всех времен. Поэтому Снайдер предлагает рассматривать борьбу казаков против средневековой Польши не как украино-польскую проблему, а как внутриукраинскую проблему, борьбу двух (нескольких) украинских кланов (лидеров) за передел Украины, в результате которого образовались современные Польша, Украина и Россия. Снайдер цитирует Шевченко: “Казаки наказали шляхту за то, что шляхта плохо управляла ими” (P. 117).
Переходя к истории Украины ХХ века, Снайдер сосредоточивает основное внимание на этнических чистках в Западной Украине и действия ОУН–УПА, посвящая этой теме значительную часть своей монографии – почти две главы (более 17 разделов). Он показывает, что источником украинского национализма стали земли, аннексированные Польшей после 1920 года. Хотя наиболее катастрофические события (и, отметим, ключевые для национальной памяти) происходили именно в восточной части Украины^[10] (искусственный голод 1932–1933 гг., репрессии против украинской интеллигенции, разрушение украинской церкви и украинской культуры), тем не менее, об этом было мало известно за рубежом, и украинские националисты считали Польшу (а не СССР) своим главным врагом.
Если обратиться к реалиям первой половины ХХ века, пишет Снайдер, то выяснится, что украинский национализм в его современном значении был рожден не во Львове, как принято считать. ОУН была учреждена в Вене как нелегальная конспиративная организация, целью деятельности которой было создание новой Украины, присоединившей бы все украинские земли (понимаемые очень широко), на которых будут жить только этнические украинцы (понимаемые очень узко) (P. 143). Снайдер подчеркивает, что, помимо ОУН, в Западной Украине перед войной существовали и другие партии, которые были привлекательны для украинцев того времени: Коммунистическая партия была запрещена, однако существовала “Украинская рабоче-крестьянская партия”, которую он называет “криптокоммунистической”. Между коммунизмом и национализмом лавировала и Украинская национально-демократическая организация, активисты которой поддерживали советскую Украину, рассматривая ее как этап в создании украинской государственности. Снайдер отмечает, что в 1920 – 1930-е годы для многих западных украинцев были гораздо более привлекательны социализм и аграрная партия, чем всеобъемлющий национализм ОУН. Львов оставался центром украинского национализма, но главными языками горожан были польский и идиш, поэтому у многих даже этнических украинцев существовал страх перед отсутствием этнической толерантности, проявляемой ОУН.
Далее Снайдер переходит к описанию национальных политик фашистского оккупационного режима на территории Волыни и Галиции, выясняя, какую роль сыграл национализм ОУН в последующих этнических чистках на территории Западной Украины и в создании напряжения между Польшей и Западной Украиной. После раздела Польши поляки не могли простить украинским крестьянам, что те встречали Вермахт с хлебом-солью в сентябре 1939 года, а украинские профессионалы пошли на службу к нацистам в качестве журналистов, профессоров, чиновников. Коллаборационизм западноукраинских элит может быть объяснен двояко: с одной стороны, после шести столетий управления Галицией из Кракова, Варшавы и Вены управление из Москвы было чем-то “новым” и “странным”, и галичане отказывались признавать русских как главную нацию, а русский язык – как язык власти и культуры (P. 203). С другой стороны, репрессии НКВД в Западной Украине привели к тому, что многие, не только украинцы, но и евреи, сходились во мнении, что немецкий режим не будет хуже советского. Однако полякам, первыми испытавшими на себе Освенцим (1939 г.) и нацистский оккупационный порядок, таких объяснений было недостаточно. После вступления фашистов на территорию Украины в 1941 году украинцы быстро лишились иллюзий по поводу немецкой благосклонности к ним и создания независимого украинского государства, однако их стигматизация как предателей, которые прислуживали наци в эсэсовской форме, в глазах поляков уже произошла (Рp. 155-156). Это и привело к озлоблению: в местечке Хельм и его окрестностях поляки уничтожили более трехсот украинских националистов, вменяя им в вину сотрудничество с нацистами. Так начала закручиваться спираль этноцида, и каждая новая кровавая акция провоцировала ответную с противоположной стороны, каждая сторона считала себя пострадавшей в большей степени, чем другая, и требовала моральных и иных компенсаций (P. 175).
Снайдер пишет, что последствия войны оказались особенно трагическими для западноукраинского общества, социальная и политическая структура которого была полностью разрушена. Наибольшим изменением в национальном составе волынского общества, произошедшим в годы войны, было уничтожение 98,5 процентов волынских евреев, в котором принимала активное участие украинская полиция, особенно молодежь, до этого уже инфицированная антисемитизмом. Подробно останавливаясь на теме Второй мировой войны, Снайдер показывает, что коллаборационизм местного населения и участие в Холокосте существовали не только в Украине. Польша и Литва, которые перед войной развивались как националистические государства, пренебрегающие интересами национальных меньшинств, фактически уже перешли к государственному антисемитизму в конце 1930-х годов, даже ранее, чем тоталитарный Советский Союз и нацистская Германия.
Весной 1943 г. молодые украинцы, перешедшие из немецкой полиции в партизаны УПА, продолжали делать то, чему их научили во время Холокоста, – убивать. Если ранее они применяли собственные навыки по отношению к евреям по приказу немецкой полиции, то теперь они использовали их уже самостоятельно по отношению к полякам Волыни. В целом, если до войны поляки составляли около 16 процентов населения Волыни, их количество уменьшилось до 8 процентов в 1943 году в результате действий украинских националистов. В течение всего 1943 года формирования ОУН цинично преследовали жителей польских деревень, уничтожая их самым жестоким и кровавым способом: поджигали дома, использовали вилы и косы, чтобы дорезать тех, кто искал убежища в церквях и лесах, и часто намечали свои акции на католические праздники. Наряду с поляками, оуновцы уничтожали и тех евреев, которые выжили после Холокоста на Волыни в 1942 году. Несмотря на то, что ОУН декларировала этнические чистки по отношению к “чужакам”, жертвами националистов становились украинцы в той же степени, что и поляки, часто жертвы выбирались по личным соображениям. Это в значительной степени относится к ситуации, связанной с конкуренцией между двумя ветвями внутри ОУН, которые уничтожали друг друга уже после ухода нацистов.
Героизация украинских националистов, замечает Снайдер, началась уже после войны и была связана с этническими чистками в Польше и массовыми убийствами украинцев польскими коммунистами и Армией крайовой. Советский Союз не был привлекателен для украинцев в Польше, однако опасность быть убитыми, исходящая от польских коммунистов, так же как и от польских националистов, делала пребывание украинцев в Польше нестерпимым. Подобно полякам в советской Украине, украинцы и лемки в Польше в начале 1945 года столкнулись с гневом националистов, с одной стороны, и коммунистической политикой гомогенизации в Польше, с другой. В первые 8 месяцев 1945 года 208 тысяч жителей украинского происхождения насильственно или добровольно покинули Польшу. Парадокс заключался в том, что поляки, которых “вычищали” с Волыни, часто говорили по-польски хуже, чем украинцы, терроризировавшие их, в то время как депортированные с Польши украинцы часто своим родным языком считали польский. Между тем, при встрече люди всегда знали, кто есть кто.
Депортация украинцев из Польши проводилась частями Советской армии, в которую часто входили польские офицеры из Волыни, и они еще хорошо помнили уничтожение поляков в 1943 году. Однако именно этот кровавый во всех отношениях период стал источником “глорификации” ОУН-УПА в галицийской региональной исторической мифологии. Подобно тому, как украинцы, депортированные из Польши, помнили варварскую резню польских националистов, так и поляки, выехавшие из Волыни и Галиции в Польшу, помнили жестокую бойню, устроенную в 1943 году в Волыни и в 1944 в Галиции украинскими националистами. Если для галицийских украинцев ОУН-УПА стало частью их национальной идентичности, то выжившие поляки даже спустя десятилетия вспоминают оуновцев как самую страшную банду убийц, садистов и мародеров (P. 204).
Снайдер подробно останавливается на том, что истории украинцев и поляков об одних и тех же событиях совпадают по форме, так как обе стороны говорят о разрушенных жизнях и принудительном выселении, но в то же время противоречат в оценке одних и тех же событий, определении героев и жертв. Историческая память сторон остается конфликтующей и болезненной, поскольку каждая считает другую сторону ответственной за начало (или возобновление) кровавого цикла. В качестве печального окончания этой истории Снайдер замечает, что по прибытии в Советский Союз часто и те, и другие (и украинцы, и поляки) немедленно высылались в лагеря. Память о прошлом объединении поляков и западных украинцев у многих возобновлялась в Сибири, в ГУЛАГе, когда каждый приглашал своего соседа на рождественский обед…
Учитывая, что в советской академической науке “национальному сознанию” отказывали в праве на существование, а слово “национализм” использовалось как идеологический маркер, интерес к данной монографии в постсоветском обществе активизирован жаждой самопознания: “кто мы?”, “какова наша национальная история?” и, в конце концов, что является основой и “скрепляющим” элементом нации. Многие события в истории Украины, Белоруссии, России до сих вызывают горячие дискуссии, поэтому для постсоветской читающей публики мнение с “другой стороны” может оказаться важным и даже “целительным”. История, как известно, существует на нескольких уровнях: на уровне школьных учебников, где имеет очень мало общего с историческими фактами и используется для воспитания “патриотизма” в новом поколении; история массового сознания (очень близкая к “исторической мифологии”); история, которая существует в архивах, документах и исторических журналах. Эти уровни могут пересекаться, и тогда история, которую преподают в школах, превращается в “героико-патриотический эпос”, а историки, сидящие в кабинетах, выполняют “государственный заказ”. Поскольку политики памяти в сегодняшних Украине, Белоруссии и России продолжают колебаться между коммунистической и националистической (шовинистической?) историей (P. 210), главный позитивный потенциал данной книги мне видится в том, что она в полной мере откровенно и подробно показывает, какие ужасы испытали общества, стремящиеся к моноэтничности; как работает машина геноцида и насколько она беспощадна по отношению к простым людям, разъединенным средневековой мифологемой “крови” (М. Фуко) и “языка” (Р. Барт).
Этноцид обычно трудно остановить, когда колесо уже начало раскручиваться, поэтому единственный путь предотвращения взаимоуничтожений – это создание в обществе атмосферы, препятствующей распространению расистских, националистских, антисемитских взглядов, способных занять место государственной идеологии. Так, история ХХ века убеждает, что в ситуации восточных славян тезис “одна нация – одно государство – один язык – одна религия” приводит к совершенно непредсказуемым, кровавым и тяжелейшим последствиям для народов, населяющих эти территории. Поэтому очевидно, что только вариант мультикультурного общества, в котором национальность определяется не по “крови”, не по “языку”, не по “религии”, не по этничности и не по месту проживания, а по гражданству и участию в развитии (много)национальной культуры, является наиболее приемлемым для сохранения мира и согласия в постсоветских государствах.