“Сочинение” или “придумывание” Белоруссии началось сравнительно недавно, в конце XIX – начале ХХ в. Причём изначально это “сочинение” имело характер не научной рефлексии, а наукообразной мифологии. В 1891 г. появился “поэтический миф с названием ‘Белоруссия’”,^[1] – так описывает отправную точку такого “сочинения” белорусский философ В. Акудович. Начало ХХ в. включило в себя время конструирования и структурирования этого мифа, но процесс оказался не таким уж и лёгким. Даже сегодня авторские трактовки истории Белоруссии диаметрально противоположны.^[2]
С возникновением в начале ХХ в. белорусского национализма и его институциализацией “сочинение” Белоруссии продолжилось на уровне уже не отдельных лиц, случайно обративших внимание на Белоруссию, а целых политических и культурных организаций, имеющих свои периодические издания и печатную продукцию. Всё, что происходило до начала ХХ в., являлось лишь идеологической базой, которая была иногда додумана, иногда неправильно проинтерпретирована, а то и полностью сконструирована.
Итак, ХХ век легитимировал существование территории под названием “Белоруссия” и её населения под именем “белорусы”. Ранняя история края была благословлена как история Белоруссии именно в начале ХХ в. Хотя нужно заметить, что первой ласточкой этого было предисловие к сборнику стихов “Дудка белорусская” Матея Бурачка (псевдоним польского повстанца 1863 г. Ф. Богушевича). Двадцатое столетие смогло “состарить” белорусскую историю на десятки веков, причём не как историю территории, а как историю этноса белорусов и государства Белоруссия. Именно ХХ век является тем временем, с которого начался отсчёт белорусской истории, причём как в будущее, так и в прошлое.
Естественно, что ХХ в. стал достаточно привлекательным для исследователей. Истории этого периода посвящена и рецензируемая книга Евгения (Яўгена) Мироновича. Содержание книги вступает в конфликт с традиционным восприятием новейшего времени, которое началось с Октябрьской революции и окончания Первой мировой войны. Новейшая история у Мироновича – это, по сути, история ХХ в. с небольшим введением, описывающим события с конца XVIII в., со времени разделов Польши и вхождения белорусских земель в состав Российской империи.
Современных белорусов невозможно осознать без отрезка времени, начавшегося в 1772 г., когда произошел первый раздел Речи Посполитой и к России отошли земли восточной Белоруссии. До конца XVIII в. практически вся территория современной Белоруссии вошла в состав Российской империи. Однако переход территории в другое государство не изменил ситуацию в регионе. Вплоть до второго в XIX в. польского восстания (1863 – 1864 гг.) среди местной элиты доминировала польская идентичность, которая была настолько мощной, что с ее влиянием предпочитали не бороться даже высшие российские власти.^[3]
Если местное дворянство окончательно определилось со своей самоидентификацией ещё в период существования Речи Посполитой, то простое население над этим не задумывалось. Подавляющее большинство крестьян (более 70%) (С. 16) было подвержено идее западнорусизма, который был создан как интеллектуальный проект обоснования триединства русского народа. Главный идеолог западнорусизма профессор М. О. Коялович поставил этот концепт на научный уровень обоснования.
Вряд ли логичным можно признать тезис Мироновича о том, что одни из первых деятелей белорусского национализма – братья Иван и Антон Луцкевичи – стали таковыми по причине того, что их отец дружил с В. Дуниным-Мартинкевичем – польским писателем, использовавшим простонародную (т.е. белорусскую) речь в своих произведениях (С. 17). Белорусские националисты начала ХХ в., судя по всему, не рассматривали Дунина-Мартинкевича как персонаж белорусского национализма, т.к. они вообще отвергали наличие какой-либо белорусской идеи в произведениях шляхты XIX века.^[4] Однако в случае попытки “удревнить” белорусскую историю он вдруг оказывался белорусским писателем.^[5]
В целом проблема зарождения белорусского национализма раскрыта довольно поверхностно. Практически никто из исследователей не обращает внимания на поднятый в начале ХХ в. вопрос: откуда у белорусского национализма появляются средства на ведение своей пропаганды, ведь он имел влияние на абсолютное меньшинство населения, к тому же не обладающее серьезными финансовыми сбережениями. Не задается этим вопросом и Миронович, хотя и пытается как-то объяснить существование белорусского движения, указывая, что еще в 1895 г. Польская социалистическая партия считала возможным поддерживать любые сепаратистские движения, в том числе и белорусское (С. 17). Сами же белорусские деятели “польский след” в своей деятельности отвергали,^[6] хотя часть революционных листовок периода 1905 г. была подписана двумя партиями – Польской социалистической и Белорусской социалистической.^[7]
Пожалуй, главным маркером национальной идентичности по представлениям начала ХХ в. был именно язык. Национальное движение развивалось на белорусском языке, чтобы доказать крестьянам, что он имеет право на существование. Вместе с тем белорусский язык легитимировал существование и белорусского национализма. Однако “плебейский характер белорусского сообщества стал причиной того, что общественные, а не национальные вопросы определяли его сознание” (C. 23). Миронович предлагает именно это объяснение как наиболее существенное; отметим только, что вряд ли можно объяснить индифферентное отношение к “своему” национализму только социально-экономическими проблемами. На наш взгляд, более важным критерием является религиозный, или религиозно-идеологический. Подавляющее большинство белорусских националистов было выходцами из польской (ополяченной) шляхты, исповедовавшей католицизм,^[8] а более 80% местных крестьян исповедовали православие, воспринимали католицизм как польскость и были недовольны засильем помещиков-католиков. Именно поэтому более серьезным объяснением неприятия белорусского национализма белорусскими крестьянами следует считать религиозный фактор, который доминировал над всеми остальными. Это подтверждает и то, что практически все адепты белорусского национализма, вышедшие из крестьянской среды, концентрировались в традиционно католических регионах (части Виленской, Гродненской и Минской губерний).^[9] Также следует подвергнуть сомнению тезис Мироновича о том, что их активность спровоцировала “непрекращающуюся идеологическую войну” с белорусским движением. Ведь оно не воспринималось как серьезный фактор в регионе ни русскими организациями (например, в газете “Окраины России” основная масса публикаций по национальному вопросу посвящена полякам и евреям), ни политической полицией, следившей за ситуацией в регионе,^[10] ни немецкими оккупационными властями периода Первой мировой войны, видевшими в белорусском движении происки “нескольких археологов и литераторов”,^[11] оторванных от реальности. Первая мировая война застала белорусский национализм без конкретной программы действий в изменившейся ситуации (С. 25), что лишний раз подчеркивает факт отсутствия проектов на будущее у самих лидеров движения.
После Февральской революции национальные идеологии получили возможность широкого распространения. Белорусское движение заговорило о независимости, но из-за своих национально-романтических заявлений лишилось доверия единственной реальной политической и военной силы в регионе – большевиков. В начале 1918 г. подпольно был создан орган белорусской власти. После оккупации Минска немецкими войсками он вышел из подполья. Поскольку белорусские националисты не имели средств, они были вынуждены искать их у оккупационных властей. Однако немецкое командование совершенно не признавало какие-то новые “белорусские” границы и не церемонилось с самообъявившимся белорусским правительством. Тем не менее для борьбы с польским влиянием белорусским лидерам пришлось делать ставку на немцев, которые рассматривали Белоруссию как неотъемлемую часть России. Белорусский национализм вынужден был идти на сотрудничество с теми, кого народная масса воспринимала как оккупантов. Призрак коллаборации стал для белорусского национализма вполне реальным политическим проектом, без которого он попросту бы не выжил.
В феврале 1918 г. было объявлено о создании Белорусской народной республики (БНР) в границах распространения белорусских диалектов, очерченных до революции профессором Е. Ф. Карским. Он полагал, что если этнические литовцы говорили по-белорусски, то их следовало относить к белорусам, подчеркивая, что его как исследователя интересует ареал распространения диалектов, а не расселения народов и народностей.^[12] В марте 1918 г. правительство БНР объявило о независимости республики. Обе акции были обычными декларациями, поскольку объявление о создании государства уже подразумевает, что оно независимо.
Для того чтобы заявить о себе перед германским правительством, некоторые представители белорусского национализма отправили кайзеру телеграмму с благодарностью за освобождение от большевиков. Ответа на телеграмму не последовало, но она внесла раскол в ряды националистов, часть из них отказалась благодарить классовых врагов. Все попытки найти союзников на осколках Российской империи оказались провальными, т.к. новые республики претендовали не только на свою территорию, но и на территории соседей, что, естественно, вызывало непризнание их территориальных прав. Европа также не рассматривала Белоруссию как отдельное государство, белорусский национализм был выгоден только по одной причине – он являлся противником большевизма, служил своеобразным буфером. Но на белорусские территории претендовали и поляки, намного более эффективно строящие свою государственность, поэтому предпочтение автоматически отдавалось именно им как более способным создать кордон против большевизма.
1 января 1919 г. было объявлено о создании Советской Социалистической Республики Белоруссия (ССРБ), которая образовывалась в границах все той же лингвистической карты Карского, т.е. с претензией на чужую территорию. Однако поскольку белорусские большевики подчинялись решениям вышестоящих партийных инстанций, они были вынуждены удовлетвориться той территорией, которую им предложил Сталин. Миронович утверждает, что Советская Белоруссия создавалась в пику БНР, и этот шаг являлся демонстрацией интернационализма, права наций на самоопределение, он также был призван минимизировать влияние белорусского национализма за рубежом (С. 40). Однако если учитывать, что белорусский национализм был непопулярен у населения, а вся внешнеполитическая деятельность БНР оказалась непрофессиональной, то вряд ли можно говорить о том, что большевики боялись антисоветской деятельности белорусских националистов. Скорее, большевики в то время были попросту подвержены революционному романтизму и поддерживали то, что до революции игнорировалось. Большевики объявили об утере силы действия актов БНР, тем самым косвенно признав ее претензии. Но это признавали большевики белорусских секций ВКП(б), т.е. именно те большевики, для которых существование несоветской Белоруссии было актуальной проблемой.
В первой половине 1919 г. Белоруссию оккупировали поляки, которые претендовали на нее как на свою территорию. Тем не менее белорусская пресса благодарила Пилсудского за освобождение от большевиков (С. 43). Так белорусский национализм еще раз показал, что он рассчитывает удержаться только с чужой помощью. В состоянии полного кризиса белорусы шли на контакт со своими идейными противниками.
Коллаборационизм белорусской элиты проявился и в образовании контролируемой из Польши Срединной Литвы с центром в Вильно. На эту территорию претендовали одновременно поляки, литовцы и белорусы. Конфликт произошел между поляками и литовцами, у белорусов попросту не было сил вмешаться. Однако белорусские националисты В. Ивановский и Б. Тарашкевич заняли высокие посты в польской администрации. В свою очередь националисты, группирующиеся вокруг В. Ластовского, искали поддержки в новой литовской столице, Каунасе. Литве были переданы небольшие белорусские военные формирования, а сам Ластовский обещал влиять на исход референдума в Срединной Литве (если он состоится) в пользу литовского правительства. Таким образом, он обещал выступать за передачу Литве города, который белорусские националисты считали исконно своим (С. 60).
В целом белорусский национализм периода крушения России достаточно быстро смог убедиться в своей полной недееспособности. Белорусская идея могла развиваться только при поддержке заинтересованных лиц соседних государств. Перманентный финансовый кризис толкал его сторонников на сотрудничество с любыми государственными объединениями, которые теоретически могли допустить существование белорусского государства. Однако ставок на белорусский национализм не делалось, и его эксплуатировали лишь как политического попутчика для поддержания собственных интересов.
Национальные лидеры постепенно склонялись к поддержке советской власти, т.к. белорусский национализм стоял на левых позициях, и к тому же в самой БССР началась белорусизация. Белорусские исследователи оценивают ее как однозначно позитивное явление, которое было остановлено Сталиным в 1930-е годы. Однако следует признать: именно Сталин заявил, что белорусы имеют собственный язык и культуру, после чего белорусизация и стала возможна. Миронович воспринимает ее как процесс постепенного национального возрождения, который начал тормозиться в конце 1920-х гг. из Москвы (С. 63-66). Впрочем, он, как и большинство белорусских исследователей, не обращает внимания на то, была ли белорусизация популярна в массах и вообще хотели ли ее сами белорусы. Если обратиться к документам, то можно сделать вывод, что далеко не всегда она встречала поддержку местного населения. Зачастую к ней относились не просто индифферентно, но и враждебно. К сожалению, пока не существует исследований, позволяющих установить, насколько широко эта враждебность распространялась. Так, в некоторых регионах БССР к введению белорусского языка враждебно относилось более 80% населения.^[13] Для достижения целей власти использовали административный ресурс: иногда в мягкой форме, путём пропаганды, иногда применяя принуждение.
Западная часть Белоруссии оказалась в составе Польского государства. Многие белорусские исследователи независимо от политических и идеологических предпочтений при анализе положения белорусов во второй Речи Посполитой делают однозначные выводы, общая суть которых сводится к тому, что белорусское население имело самое бесправное положение и подвергалось перманентному ополячиванию. Укажем лишь, что вывод об угнетении белорусов представляется достаточно обоснованным. Польские власти действительно поддерживали белорусское национальное движение в период Российской империи, когда любая оппозиция, даже словесно покушавшаяся на целостность триединого русского народа, была выгодна польским националистам. Однако после образования независимого польского государства белорусская идентификация стала угрожать целостности Польши. Вряд ли процесс идентификации себя как белорусов можно было бы резко остановить, поскольку существовала БССР, непосредственно граничащая с Польшей, откуда на восточные польские территории не только распространялась пропаганда, но и переправлялись диверсионные отряды. Польские власти старались создать монолитность населения путем навязывания польской идентичности, но крестьяне в своей массе отвергали ее. А чтобы как-то определить себя как “не поляка”, белорусская идентичность подходила наиболее удачно, т.к. самые сильные антипольские настроения генерировались именно в среде белорусских националистов (в вышедшей из-под российского контроля Польше существование русских национальных объединений было вообще малореальным). Белорусские же группировки были немногочисленны и слабы.
Польское правительство постепенно разбавляло местное население приезжавшими из других районов страны поляками, которые являлись не только представителями титульной нации, но и источником кадров для местной администрации. Однако этот процесс не изменил облик региона (С. 82), т.к. он проводился на перспективу и был механизмом последовательного, неторопливого ополячивания. Нужно заметить, что польская элита периода позднего Средневековья и раннего Нового времени уже имела подобный опыт ополячивания: Великое княжество Литовское начиная с XIV в. медленно, но неуклонно перенимало сначала внешние атрибуты польскости, а потом и польское самосознание.
Белорусское население, с его антипольскими настроениями, естественно, поддерживало деятелей белорусского национализма. Однако вряд ли поддержку белорусских лозунгов крестьянами стоит списывать только на национальное сознание; скорее всего, привлекательность белорусских националистов была в их умеренных, но все же антипольских высказываниях. Об этом же свидетельствует и большое количество белорусских крестьян в составе пролетарской, по сути, Коммунистической партии Западной Белоруссии. Ее популярность, по мнению Мироновича, основывалась не на программных установках, а на социальных и политических лозунгах (С. 98). Скорее всего, популярность остальных белорусских группировок обосновывалась примерно тем же.
Существование БССР представляло для польского правительства определенную угрозу целостности территории, но вряд ли белорусская составляющая в этой угрозе серьезно оценивалась и польским, и советским правительствами. Во всяком случае, мы не располагаем свидетельствами того, что с постепенным сворачиванием белорусизации и развертыванием политики репрессий, направленной против деятелей советского белорусского национализма, отношение белорусского населения Западной Белоруссии к СССР изменилось в худшую сторону.
Вхождение Западной Белоруссии в состав БССР положительно расценивается исследователями, представляющими все политические и идеологические спектры белорусской исторической науки. В советской историографии воссоединение описывалось как реализация чаяний белорусского народа, который с радостью встретил советские войска. Миронович же подчеркивает, что население встретило Красную армию “с некоторой настороженностью и безразличием” (C. 108), а нескрываемую радость от изменившейся ситуации выразило большинство белорусских политиков – от националистов до коммунистов (С. 107).
На вновь присоединенной территории разворачивалась деятельность советского государственного и партийного аппарата. Поведение местного, особенно белорусского населения не всегда соответствовало требованиям к сотрудникам госорганов, поэтому местные кадры не могли претендовать на серьезную роль в структуре новой администрации. Именно из-за нехватки кадров в Западную Белоруссию стали прибывать специалисты из РСФСР, этим было положено начало реальной русификации региона. Советская власть не преследовала определенной национальной политики в подборе кадров для Западной Белоруссии.
Судя по всему, Западную Белоруссию правительство воспринимало как территорию, застрявшую на уровне развития 1920-х гг., поскольку ее не стали сразу же подтягивать до уровня Восточной. Так, с учетом ошибок ускоренной коллективизации в Западной Белоруссии она проводилась медленнее. Подобным же образом большая часть западнобелорусских школ оказалась белорусскоязычной, в то время как в Восточной Белоруссии большинство детей обучалось в русскоязычных школах. Но русификация образования началась быстро, т.к. большинство учебников было на русском языке (С. 117-118). Кроме того, уже к концу 1940 г. практически вся печать выходила на русском языке (С. 119). Причем каких-то возмущений населения по этому поводу не было зафиксировано, что показывает достаточно индифферентное отношение белорусской массы к белорусизации. Наверное, единственным аспектом политики, который новая власть попыталась реализовать как можно быстрее, оказались репрессии. Судя по всему, советское руководство беспокоила “буржуазно-кулацкая прослойка”, которая в случае конфликта с Германией могла бы стать источником коллаборационизма. Массовые репрессии по социальному признаку начались сразу и не прекращались до начала Второй мировой войны. Именно она и вскрыла латентные проблемы советской власти, существовавшие на западе Советского Союза.
БССР с первого дня войны оказалась зоной боевых действий. Миронович избегает использования термина “Великая Отечественная”, заменяя его другим – “советско-немецкая война” (C. 124). Такая терминология появилась в эмигрантской историографии как попытка оправдать деятельность белорусского национализма, который эту эмиграцию и пополнил. Если признавать войну “Отечественной”, тогда нужно принять и тезис, что белорусы были патриотами тоталитарного советского государства, что с точки зрения белорусского национализма является неприемлемым, т.к. по их логике белорусы должны были бороться за свою независимость против всех.
Миронович не упоминает о советском патриотизме белорусского населения, но утверждает, что белорусы не имели групповой мотивации для сотрудничества с немцами (С. 133), местное население не изъявило желания идти на службу к оккупантам, поэтому немцы были вынуждены опереться на белорусскую эмиграцию.^[14] Немецкие заявления о спасении белорусского народа “из-под советского ярма” не вызывали каких-либо эмоций в массах. Кроме того, немцы уже с первых недель войны вели себя не как освободители, а как захватчики. Сопротивление оккупантам было серьезным уже в первые месяцы войны, что подтверждает первая карательная операция против партизан, начавшаяся 19 июля и продолжавшаяся до 31 августа 1941 года.^[15] Правда, пострадали от нее не партизаны, а в основном мирные жители. Советские репрессии, в первую очередь, касались элиты, а немецкие – конкретно каждого (С. 134), поэтому отношение к немцам было намного более негативным. Искренними союзниками немецкой оккупационной администрации стали лица, не раз менявшие своих покровителей. Например, лидером белорусского движения стал Р. Островский, который прошел классический путь националиста – сначала сотрудничал с большевиками, потом с поляками и, наконец, с немцами. Немцы в 1942 г. не обнаружили особого “белорусского самосознания” (С. 140), несмотря на почти двадцатилетнюю белорусизацию, и, естественно, не делали никаких ставок на белорусов.
Миронович отказывает белорусам в чувстве советского патриотизма, заявляя, что местные шли в отряды только из желания отомстить немцам за личные обиды или боясь их репрессий. Небольшая часть белорусов была втянута в профашистские организации, в том числе и военизированные. Эти организации оказались небоеспособными и часто переходили на сторону партизан.
По данным, которые использовали советские историки, партизаны контролировали около 60% территории БССР в 1943 г.,^[16] по данным же Мироновича – только около 20% (С. 150). Впрочем, на той же странице Миронович утверждает, что “в большей части оккупированной республики немецкая власть удерживалась только в городах”. Учитывая то, что города в Белоруссии занимали все-таки не 80% территории, цифра 20%, вероятно, слишком занижена. Антинемецкое движение было намного сильнее, чем его хочет представить Миронович. Таким образом, белорусский национализм в очередной раз встал не на ту сторону, и все, “что могло повлиять на идею белорусской независимости, было скомпрометировано сотрудничеством с противником” (C. 159).
Советский послевоенный период в Белоруссии вплоть до конца 1980-х гг. протекал в общесоюзном контексте. Борьба за увеличение экономических показателей, расширение затрат на культурное развитие (естественно, рассматривавшегося сквозь призму идеологии), постепенное повышение уровня благосостояния граждан и медленное нарастание системного кризиса – все это часть истории всех союзных республик. Однако Белоруссия обладала рядом особенностей, к которым можно отнести, например, остатки белорусизации и последующую русификацию.
После окончания боевых действий на территории БССР начало восстанавливаться народное хозяйство. Поскольку большинство специалистов из местного населения находилось или в эвакуации, или на фронте, для восстановления направлялись специалисты из других республик. Это помогло не только достаточно быстро восстановить разрушенную инфраструктуру, но и привлечь в БССР огромное количество высококлассных специалистов, которые были преимущественно русскоговорящими и не обладали никакими признаками носителя национальной идеи. Для того чтобы удержать специалистов, власти Белоруссии были вынуждены допускать все большее проникновение русского языка в каждодневную жизнь. Разумеется, приехавшая элита (“прыхаднi з Расеi”, по замечанию Мироновича) передавала свой опыт местному населению тоже на русском языке. Таким образом, общегосударственный язык стал доминировать над белорусским, а если учитывать, что белорусизация до войны не дала таких успехов, которые хотели бы видеть белорусские руководители, то логично сделать вывод о достаточно быстром окончании этого процесса. Нехватка школьных учителей также восполнялась ресурсами из РСФСР (С. 177), и естественно, что вузы вынуждены были перейти с белорусского языка на русский. Кроме того, после войны были основаны новые вузы в западных регионах БССР – Бресте и Гродно. Поскольку своих специалистов не было, их состав комплектовали из представителей других союзных республик. Постепенно власти Белоруссии уменьшали количество печатной продукции на белорусском языке (С. 175-176), поскольку она становилась все менее и менее востребованной. К тому же, белорусская литература так и не явила миру когорту ярких прозаиков и поэтов (С. 197).
Миронович, критикуя развитие тяжелой промышленности на территории БССР, заявляет, что “промышленные инвестиции… и вид продукции не вытекали из потребностей страны [sic!] и ее жителей. Большинство инвестиций финансировалось центральным бюджетом с расчетом на потребности советской империи” (C. 184). В данном случае Миронович рассматривает БССР не как часть Советского Союза, а как самодостаточное государственное образование, что вряд ли представляется логичным исходя из реалий послевоенного СССР. Проблема представления БССР как некой автономной от других союзных республик территории достаточно часто встречается в современной белоруской историографии. Советский Союз отходит на второй план, и все явления, характерные для СССР в целом (послевоенное восстановление, ХХ съезд КПСС, перестройка и др.), рассматриваются так, как будто кроме БССР они нигде не происходили. Можно предположить, что такая постановка вопроса происходит из желания вычленить Белоруссию из общесоюзного контекста, подчеркнуть ее особенность и тем самым подвести мысль о вполне логичном получении независимости в конце 1991 г. Тем не менее, сам Миронович подчеркивает, что население БССР воспринимало республику как часть Советского Союза и мыслило общесоветскими категориями (С. 197). Постоянное выделение административной территории и фрагментарный показ связей с остальной страной в современном представлении закрепляют образ независимости, прошедший через всю историю (по крайней мере, через историю ХХ века).
Последняя часть книги посвящена периоду независимости. Данный период сложно анализировать, поскольку он продолжается, и замечания автора могут расцениваться не только как выводы из анализа конкретной ситуации, но и как политически окрашенные декларации. Миронович критикует политику нынешних властей, находя в ней антинациональные элементы. Однако он не замечает того, что, как и в начале ХХ в., для белорусского населения наиболее актуальными являются не национальные, а социальные лозунги. Это смог понять А. Лукашенко и, видимо, до сих пор не понимают оппозиционные политики.
Очередная неудача белорусского национализма, представленного оппозиционными группировками, вынуждает его искать поддержки не внутри республики, а за ее пределами, призывая на помощь международные организации и т.п. Иностранные контакты очень удачно критикуются властями, что может подтолкнуть рядовых граждан Белоруссии к выводу о коллаборационистской природе белорусского национализма. Видимо, белорусское националистическое движение, в который раз пытаясь добиться власти, совершает одну и ту же ошибку.
В целом книга Мироновича – достаточно добротное и профессиональное исследование, хотя то, что касается истории развития белорусского национального движения, можно подвергать критике или поставить под сомнение. Преувеличение значения белорусского национализма в структуре ценностей белорусов, видимо, является “системной ошибкой” современной белорусской историографии. На самом деле история белорусского национального движения, равно как и история Белоруссии, рассматриваемая сквозь призму национализма, становится актуальной в периоды появления перспектив у нынешнего поколения националистов или у лиц, ищущих свою идентичность.