В формальном отношении монография Ребекки Кей является результатом полевых социологических исследований, проведенных в двух городах – Барнауле и Калуге, однако фактически это часть целого цикла исследований, посвящённых социологии гендера в современной России и основывающихся на гораздо более широком материале.^[1] Он включает в себя использование как традиционных для выпускников бирмингемского Центра российских и восточноевропейских исследований полевых наблюдений и интервью, накопленных автором за более чем 10 лет активной работы, так и опубликованных текстов, среди которых в данной книге фигурируют, например, письма читателей и читательниц в “семейные” журналы (“Сельская жизнь”, “Работница” и т.д).
Социологический интерес автора к мужчине объясняется не только явной диспропорцией в российских гендерных исследованиях, за редким исключением практически всецело обращённых к женщине,^[2] но и конъюнктурой современного англоязычного информационного пространства. Отправной точкой исследования и в некотором смысле его мотивацией является стремление критически подойти к широко распространенному в западных СМИ негативному стереотипу современного российского мужчины и весьма избирательным представлениям о современной российской действительности. Кей не пытается объяснить причины данной избирательности и не вступает в диалог с её апологетами. Она пытается понять: что значит быть мужчиной в современной России? И в поисках ответа обращается к контексту символических ресурсов – образам и идеалам настоящего мужчины, а также социальным условиям их институционализации – экономическим, культурным и идеологическим возможностям быть “настоящим мужиком” в реалиях постсоветского общества.
Автор работает в ключе общепринятого в данной области разделения между полом и гендером, между биологически различаемым мужчиной и социально конструированной мужественностью, изменчивым понятием того, каким должен быть “настоящий мужчина”. Кей придерживается методологической презумпции современного дискурс-анализа, согласно которому идеологические конструкты конкретной идентичности постоянно сталкиваются с невозможностью их полной реализации актуальными практиками социальных интеракций. Исследовательница отталкивается от понятия “кризиса маскулинности”. Обращаясь к близкому ей примеру из современной английской истории, автор указывает, что даже в относительно стабильных обществах события типа массового сворачивания тяжелой промышленности в период нахождения у власти правительства Маргарет Тэтчер, помимо массы экономических, политических и культурных последствий, имели результатом радикальную трансформацию гендерных отношений в пораженных экономической депрессией областях. В рабочих районах, жители которых обладали сформировавшимися в многолетней практике трудовыми навыками и определенной пролетарской гордостью, уволенные с угольных и сталелитейных предприятий мужчины оказались просто не способны работать парикмахерами, кассирами или рекламными агентами. Это не соответствовало их представлениям о мужской работе, о своем месте в жизни и о будущем собственных детей. Вспомним историю “Билли Элиота”.
Обращаясь к реалиям постсоветской России, Кей замечает, что здесь мы имеем основание говорить об общем кризисе маскулинности гораздо более широкого масштаба. По мнению автора, широта кризиса выражается не только в гораздо более глубоких социальных пертурбациях 1990-х гг., но также транслируется весьма специфическим идеологическим оформлением маскулинности в России, противоречия в котором достаточно явно прослеживаются на протяжении уже нескольких столетий.
Центральным моментом дискурсивного разлома здесь является вопрос акторства. В условиях авторитарного государства, стремящегося регламентировать как можно больше сфер жизни, ценность мужчины как главы семейства падает, поскольку многое из его обязанностей начинает напрямую контролироваться государством. Это, например, касается здоровья, образования, будущего детей. В то же время беспомощность мужчины в публичной сфере начинает активно компенсироваться установлением квазивластных отношений в сфере приватной. Отсюда, по мнению автора, идут традиции семейного насилия “Домостроя”. Кей показывает, что данный разлом отчетливо просматривается в публичном дискурсе в последние годы существования СССР. Она отмечает, что в силу разных причин в целом ряде областей мужчина оказывается вытолкнутым на периферию смыслового пространства, где он теряет свою однозначную идентичность. Наиболее явно дискурсивная маргинализация мужчин происходит в семейном дискурсе и дискурсе личной жизни. В ее основе лежат два направления официальной идеологии советского государства: государственный патернализм и доктрина форсированной эмансипации женщины.
Итак, активное вторжение государства в сферу частной жизни сняло с мужчины большую часть ответственности за здоровье, образование и безопасность членов семьи. “Моя милиция (а не, например, “мой муж”) меня бережет”, “Минздрав (а не, к примеру, “мой папа”) предупреждает...” и прочие лозунги позднесоветской эпохи наглядно демонстрируют девальвацию мужчины как актора в публичной сфере. Пропаганда же “семьи как ячейки общества”, культуры “материнства и детства” (опять же, заметьте, про отцовство – ни слова) открыто передавала всю ответственность за семейное счастье женщине, “выталкивая” мужчину из смыслового поля приватной жизни. “Женоцентричность” советского дискурса находит свое отражение в ряде фактов. Так, например, в СССР существовал целый ряд журналов для женщин и про женщин (“Крестьянка”, “Работница” и т.д.), однако не издавалось журналов про мужчин (“За рулем”, при всем его “культовом” статусе, соперничать с женскими журналами здесь не мог). На страницах “гендерно нейтральных” изданий, обращающихся к личным проблемам, женские вопросы обсуждаются гораздо шире, чем вопросы мужские. Кроме того, в этом же ряду стоит явный приоритет административной поддержки женского движения. В период перестройки на уровне муниципальной власти, гор-, обл-, и крайсоветов государство всячески стимулировало возникновение женских общественных организаций (женсоветы), создавая массу проблем мужским (вспомним историю “мапулечек”). В целом Кей отмечает, что, как это ни парадоксально, но, за исключением “защиты Отечества”, мужественность артикулируется достаточно узко, мужчина советскому дискурсу оказывается просто не нужен. Ему не находится места в смысловом поле проектов построения “светлого коммунистического будущего”. Если тема “советской женщины” является достаточно распространенным дискурсивным конструктом, фраза “советский мужчина” сама по себе как-то режет слух. Везде, где появляется мужчина, начинает артикулироваться его профессиональная (“рабочий”), партийная (“коммунист”), региональная (например, “сибиряк”) и прочие другие, но никак не гендерная (собственно “мужчина”) или семейная идентичность (“отец”, “муж”, “сын”).
Дискурсивная маргинализация мужчины как идентичности привела к интересной ответной реакции. Мужественность стала культивироваться альтернативными средствами. Она стала обретать социальную значимость в контексте неформальных мужских ассоциаций и практик, наиболее распространенной из которых становится коллективное мужское пьянство. Если последнее является достаточно универсальной альтернативной признаваемой значимости мужчин, специфические закрытые и изолированные от внешнего мира неформальные мужские “клубы по интересам” (“рыбаки”, “доминошники”, автолюбители), повсеместно распространенные в период позднего СССР, показывают специфику именно российского ответа кризису мужской идентичности.
Распад Советского Союза привел к радикальному изменению дискурсивной ситуации, что закономерно привело к трансформации мужской идентичности. Основным фактором, определяющим данную трансформацию, стало изменение социокультурного контекста того, что значит “быть мужиком”. Однако эти изменения не только не способствовали гармонизации роли российских мужчин, а, напротив, усугубили дискурсивный диссонанс их положения в семье и обществе. Во-первых, из многих областей жизни самоустранилось государство, оставив людей наедине с очень многими проблемами. Это артикулировало массу новых или ранее не актуализированных полностью требований к мужчинам, таких как финансовое обеспечение семьи, социальная и физическая защита ее членов. Во-вторых, как это ни парадоксально, на уровне публичного дискурса усилилась дискредитация “среднестатистического” российского мужчины как не соответствующего идеалам новой жизни.
В этих условиях стали вырисовываться новые области формирования маскулинности. В публичной сфере автор закономерно отмечает фиксацию образа мужчины как “защитника Отечества”, который, как отмечает Кей, несмотря на внушительную волну критики и дискредитации российской армии, продолжает оставаться достаточно привлекательным материалом маскулинности в новой России. Далее автор обращается к проблеме замещения функции социальных гарантий членам семьи, ранее всецело лежавшей на плечах государства. Как показывает Кей, очень часто основной функцией мужчины становится финансовое обеспечение потребностей своей семьи, что отражается и на уровне личных рефлексий, где “хороший муж”, в частности, рассматривается прежде всего как “приносящий в семью деньги”. Третьей областью, позволяющей российским мужчинам обрести свою гендерную идентичность, становится бизнес, и в особенности частное предпринимательство, где мужчина получает возможность реализовать свою инициативу и, что немаловажно, власть, как минимум в отношении работников своего предприятия.
В приватной сфере векторы артикуляции мужественности также претерпели некоторые изменения. У мужчин появилась возможность занимать более деятельную позицию в семейной жизни. Благо, теперь быть домохозяином, может быть, и не так престижно, но не осуждаемо и уж точно не уголовно наказуемо, как это было в советские времена. Кей показывает, что, несмотря на все давление традиции, игнорирующей смысл мужчины в домашних делах и воспитании детей, в современной России это все чаще становится ответом “сильного пола” на невозможность обретения своей гендерной идентичности в публичной сфере. Хотя и этот ответ является далеко не таким простым, как кажется.
По мысли автора, практически все идеалы мужественности в современной России так или иначе оказываются сопряженными с огромными проблемами, встающими на пути их актуальной реализации. Основной проблемой является “практическая” невозможность реализации собственной мужественности в обеих сферах – в приватной и публичной. Если ранее мужчина просто игнорировался как актор приватной сферы, то сейчас он стал агрессивно выталкиваться из области приватных отношений требованиями новой маскулинности. Элементарнейший пример: мужчина, который, следуя стратегии “хорошего мужа”, вынужден работать сразу в нескольких местах, проводя на работе вечера и выходные, просто физически оказывается не в состоянии реализовать себя, например, как “отец”. Стереотипное представление о том, что “мужчина совершенно бесполезен дома”, теперь оказывается подкрепленным реальной неспособностью мужчины что-то этому противопоставить, поскольку доступные публичные стратегии достижения своей идентичности начинают противоречить перспективам исполнения мужской роли в личной жизни.
Тем не менее, как отмечает автор, несмотря на все трудности, российским мужчинам все-таки удается находить выход из сложившегося положения. На примере того же публичного дискурса Кей находит множество иллюстраций “настоящих мужчин”, более или менее полно реализующих свою мужественность в самых разных областях: от бизнеса и службы отечеству до семейных отношений – в роли “крепких хозяев” и заботливых отцов. Автор показывает, что разговоры о порочной природе российских мужчин представляют собой не более чем безосновательные обвинения. Проблем у мужчин в России действительно много, гораздо больше, чем, например, у мужчин в современной Великобритании или в Западной Европе в целом. Однако виной этому является не их природа, и приводимые Кей примеры это наглядно подтверждают, а трагедия исторического момента. Не случайно подзаголовок книги называет российских мужчин “павшими героями постсоветских трансформаций”. На смену женоцентричному публичному дискурсу позднего СССР пришел дискурс “настоящего мужчины”, требующий зачастую слишком многого от индивида, мужественность которого ранее просто не замечалась.
Исследование, проведенное Кей, весьма интересно и поучительно не только потому, что идет вразрез с распространенным на Западе да и в самой России стереотипом неполноценности российских мужчин, но и тем, как автор подходит к анализу самого феномена мужественности и его конкретного преломления в реалиях постсоветского общества. Рассмотрение гендерной идентичности в контексте символических ресурсов маскулинности, ее идеологического оформления, помещенных в контекст возможностей их реализации в сфере актуальных социальных отношений, является достаточно новым подходом не только в российских гендерных исследованиях, но и в социологических исследованиях современного российского общества в целом.
Тем не менее, имеет смысл обратить внимание на некоторые вопросы, возникающие при чтении книги. Пожалуй, главной проблемой кажется некоторая избирательность сфер публичного дискурса в данном исследовании, занимающего важное место в формировании мужской идентичности. Как уже указывалось выше, автор активно работает с прессой и официальными текстами, “программными” работами, способными дать некоторое представление о роли и месте женщины в советском обществе. Однако совершенно парадоксальным образом Кей избегает прямого обращения к текстам культурного характера, художественным произведениям – книгам, фильмам, визуальным образам рекламы и другим дискурсивным конструкциям, которые, на мой взгляд, оказывают гораздо большее влияние на формирование образа мужественности, нежели газеты и журналы при всем их влиянии на советскую и современную российскую культуру. Было бы крайне интересно посмотреть, как проблемы и решения кризисной маскулинности отражаются, например, в современном российском игровом кино,^[3] или проследить трансляцию моделей новой мужественности в области популярной культуры и в особенности в музыке. Можно сравнить саморепрезентации поп-групп “На-На” и “Любэ” или исполнителей Бориса Моисеева и Петра Мамонова, чтобы увидеть все богатство образов мужественности, транслируемых популярной культурой. В этой связи весьма интересным также кажется обращение внимания к вопросам гомосексуализма и гомофобии, которые в связи с событиями вокруг планируемого гей-парада в Москве в 2006 г. и дискуссиями, развернувшимися вокруг присвоения Борису Моисееву звания “заслуженного артиста РФ”, стали обретать все большую социальную значимость и которые практически полностью игнорируются в работе британской исследовательницы.
Тем не менее, данные проблемы ничуть не умаляют значение и ценность представленной работы. Книга Кей – первое по-настоящему серьезное социологическое исследование феномена российского мужчины, и, не будь ее, нам вряд ли удалось бы артикулировать вышеозначенные проблемы, которые намечают новые ориентиры исследований маскулинности в современной России. Кроме того, отметим, что отдельного внимания заслуживает последняя часть книги, где автор обращается к деятельности Алтайского кризисного центра для мужчин. В последнее время в России и за рубежом ведутся жаркие дискуссии о судьбах российского гражданского общества и перспективах деятельности неправительственных организаций. В основном в их эпицентре находятся крупные международные организации, занимающиеся разного рода “помощью” и “содействием установлению демократии”. Вероятно, они также составляют элемент искомого общества, однако, по мнению Кей, настоящая гражданственность формируется не на страницах обличающих отчетов и горячих репортажей, а в обществах вроде Алтайского центра, образованного “снизу”, не имеющего связей с крупными международными фондами и ведущего рутинную работу по оказанию реальной помощи и поддержки реальным людям даже в таком сложном вопросе, как кризис мужской идентичности.