Положение исторической науки, особенно в Центрально-Восточной Европе, в основном было обусловлено политическими обстоятельствами. Различные политические режимы и пропагандируемые ими идеологии, особенно национализм и марксизм, а точнее марксизм-ленинизм, по-своему модифицировали методы и задачи исторической науки. Национализм недоминирующих этнических групп, в том числе и литовский, начиная с XIX века конструировал свой исторический нарратив, который не только оспаривал общность исторического прошлого этих будущих наций с Российской империей, но и подразумевал притязания на независимость. С другой стороны, марксизм-ленинизм, как известно, интересовался историческим прошлым только как инструментом, который способен доказать правдивость одной политической теории. В советское время, после “интернационального” периода 1920-х годов, советский патриотизм стал окрашиваться в русские национальные тона. Особенно ярко этот симбиоз русского национализма и советского патриотизма проявился во время Великой Отечественной войны. Новый этап наступил уже после смерти Сталина, примерно с начала 1960-х гг., когда перед исторической наукой была поставлена задача доказать общность исторических судеб всех народов Советского Союза, а “заслуги” “старшего брата” отошли на второй план.^[1] Что касается Литвы, то вышеописанные процессы коснулись ее с началом советской оккупации в 1940 г. С этого момента литовская историография самостоятельно развивалась только в эмиграции.^[2]
Как известно, политическую элиту больше интересует не собственно наука, а ее влияние на массы. Имея в виду Литву, это влияние можно определить одновременно как национализацию и советизацию масс. Разумеется, эту работу должны были осуществлять не столько академические исследования, сколько популяризированные исторические концепции. Последние наиболее эффективно внедряются посредством школы, поэтому учебники истории для средних и высших школ являются благодарным объектом исследования, позволяющим проследить, каким образом изменялись задачи, которые ставились перед исторической наукой.^[3]
Данная статья посвящена анализу только одного аспекта, представленного в литовских учебниках истории – образу Российской империи XIX в. В нашем анализе основное внимание будет сосредоточено на понятии имперской “национальной политики” в Литве, поскольку именно эта тема доминировала в текстах об империи Романовых XIX в. Историографическая важность именно XIX века обусловливается рядом причин: во–первых, несомненно важно то обстоятельство, что Литва (т.е. Великое Княжество Литовское) была присоединена к Российской империи только в конце XVIII в., поэтому для учебников истории Литвы практически не представляют интереса более ранние периоды истории России. Между тем, например, в советский период история России и Советского Союза преподавалась по учебникам, переведенным с русского языка. Только в последнее десятилетие в учебниках всеобщей истории появились описания истории России и Советского Союза, принадлежащие литовским историкам. Следовательно, существует возможность последовательно проследить, как менялся образ Российской империи и ее “национальной политики” в XIX в. только по учебникам истории Литвы.
Конечно, образ империи зависел от того, как менялось понятие исторической общности, история которой писалась. Поэтому вопрос – чья история пишется (история нации, народа, общества, государства) – имеет принципиальное значение. Вместе с тем, при анализе литовских учебников необходимо обращать внимание на трактовку литовского опыта нациестроительства, которое принято называть “национальным возрождением”. Учет этих моментов облегчит наше понимание различных оценок характера “национальной политики”, осуществляемой властями Российской империи. В свою очередь, проблема, вынесенная в заглавие этой статьи, предполагает обращение к целому ряду более частных вопросов: как оценивалось присоединение к Российской империи Речи Посполитой (особенно Великого Княжества Литовского) в конце XVIII в.; были ли определены факторы, влиявшие на изменение внутренней политики России; как определялась политика России по отношению к этому краю (употреблялся ли термин “русификация” и если да – какой смысл в него вкладывался); каковы были последствия этой “национальной политики”?
Вне всякого сомнения, образ Российской империи в литовской историографии, в том числе и учебниках истории, менялся в зависимости от политического развития страны, уровня профессиональной подготовки историков и других обстоятельств. Эти соображения легли в основу предлагаемой нами периодизации:

• конец XIX в.^[4]-1940 г. Очевидно, что в этом периоде можно было бы выделить по крайней мере два подпериода, т.е. отдельно рассмотреть конец XIX – начало XX в., и только после этого – 1918-1940 гг., время существования независимого литовского государства. Однако в конце XIX - начале XX в. литовская историография была еще слаба, учебников по истории Литвы было написано мало (история Литвы как предмет не была допущена в школы даже после 1905 г.). Кроме того, и в конце XIX - начале XX в., и в межвоенный период преобладала одна и та же концепция истории Литвы (однако очевидность профессионализации исторической науки в 1918 – 1940 гг. не вызывает сомнения);

• 1940 (1945) – 1990 гг.;

• 1990 г. (после восстановления независимости Литвы) по сегодняшний день.

Конец XIX в. – 1940 г.

Как известно, исторические концепции, сформировавшиеся в Литве в конце XIX – начале XX вв., невозможно было отделить от понятия национальности. В рассматриваемый период литовский национализм в первую очередь придавал особое значение этнокультурным ценностям, т.е. литовцем считался индивид литовского происхождения, говорящий на литовском языке, кроме того, он должен был активно участвовать в осуществлении “национальной идеи”.^[5] Литовский исторический нарратив (начиная от Симонаса Даукантаса /Simonas Daukantas/ в первой половине XIX в.) формировался в оппозиции к польскому, потому что первой и главной задачей литовского нациестроительства было отмежевание от польскости. Особенно ясно эта оппозиция ко всему польскому видна в литовском национальном дискурсе в конце XIX – начале XX вв. Дело в том, что польские националисты, особенно национал-демократы и консервативное крыло, оспаривали право литовцев на самоопределение. В лучшем случае ими признавался статус национального литовского меньшинства в будущем независимом польском государстве в его исторических границах. Такая политическая доктрина поддерживалась и историческими аргументами: все, что было связано с цивилизацией и культурой в Литве, приписывалось полякам и польским влияниям. Конечно, подчеркивая польскость этих земель (в то время официально это был “Западный край” России, а для поляков – Забранные земли), польский национализм в первую очередь соперничал с российской исторической доктриной, которая утверждала, что Великое Княжество Литовское (ВКЛ) от его создания до Люблинской унии было русским государством. Итак, литовский исторический нарратив формировался в явной оппозиции к польской исторической доктрине.
При таком подходе, несомненно, особое значение придавалось истории этноса (или нации), а не государства. Поэтому в прошлом литовские историки искали этнокультурные признаки нации, в первую очередь – использование литовского языка. Правда, это не означало совершенного отказа от традиций литовской государственности. В конце XIX – начале XX в. литовская историческая литература обычно обращалась только к истории ВКЛ до Люблинской унии (1569 г.), при этом подчеркивая, что государство создавали и им управляли лица литовского происхождения. Более поздние эпохи оценивались как период утверждения польскости, что было связано с полонизацией дворянства. Например, авторы работ, публиковавшихся в 1907-1918 гг. в издании Литовского научного общества “Литовский народ” (“Lietuviu tauta”), эпизодически “пересекали” грань 1569 г., однако это было связано с интересом к генезису литовской нации (= истории этнических литовцев), а не к собственно истории государства^[6] (в первую очередь искали следы литовского языка в Великом княжестве Литовском, либо писали о крепостничестве, т. е. о страданиях литовского народа^[7]). Конечно, процесс формирования литовской национальной истории не был беспроблемным, особенно если мы обратимся к периоду, которому были чужды категории модерного национализма. Проблемы возникали, например, с польскоязычной литературой. В одних ситуациях, согласно принципам этнолингвистического национализма, эта литература и ее авторы, а в первую очередь речь шла об Адаме Мицкевиче (Adam Mickiewicz), не попадали в литовский национальный пантеон, а в других она признавалась “своей”.^[8] Такую ситуацию, по моему мнению, можно объяснить двойственностью в конструировании национальной идентичности: с одной стороны, она была призвана гомогенизировать нацию, и в этом случае лингвистический критерий играл первостепенную роль, особенно на начальных этапах нациестроительства. С другой стороны, литовский национализм старался “притянуть” на свою сторону литовское дворянство, в большинстве своем уже не говорившее на литовском языке в описываемый период, и обосновать претензии на историческую столицу ВКЛ – Вильнюс (Вильно), где говорящее на литовском языке население составляло незначительное меньшинство. В этом случае лингвистический критерий в дефиниции нации уже не мог быть самым главным. Поэтому лидеры литовского национального движения выдвигали другие критерии литовскости, в первую очередь – этническое происхождение.
В межвоенный период ситуация изменилась. Хотя историки продолжали подчеркивать и отрицательно оценивать ополячивание почти всего дворянства после Люблинской унии, одновременно одобрительно отмечались усилия этого сословия по сохранению политической самостоятельности ВКЛ.
Учебники истории Литвы были лишь отражением этих тенденций. Несмотря на то, что их название звучало как “История Литвы”, однако во введении пояснялось, что речь идет об истории литовскoго народа (lietuviu tautos istorija).^[9] Правда, иногда все же уточнялось, что авторов учебника интересует и история государственности: “если... наука исследует и описывает историю не только литовского народа, но и его государства, обычно мы ее называем историей Литвы”^[10] (выделено авторами учебника – Д.С.).
При подобной расстановке приоритетов в истории Литвы XIX в. преобладала тема литовского “национального возрождения”. В ее рамках в первую очередь рассматривалось так называемое литуанистическое движение Жемайтийского дворянства, однако “подлинное” национальное возрождение связывалось с распространением национальной идеи в других европейских странах^[11] и отменой крепостного права (1861 г.), создавшей условия для публичной деятельности вышедшей из народа интеллигенции^[12] (правда, иногда отмечалось, что к национальному движению присоединилась и небольшая часть дворянства).^[13]
Поскольку в первую очередь писалась история литовцев, не вызывает особого удивления предлагавшаяся межвоенными учебниками этническая и национальная картина Литвы XIX в. Так, при описании периода конца XIX – начала XX в. кроме литовцев в учебниках упоминаются только поляки. Однако эти упоминания связаны не столько с желанием представить историю этой недоминирующей национальной группы, сколько с тем обстоятельством, что основной задачей литовского национализма в то время было отмежевание от польскости и поляков (поэтому так часто в это время писалось о литовско-польских конфликтах в костелах).^[14]
Включение Литвы в состав Российской империи в учебниках по истории Литвы оценивалось только отрицательно. Писалось о том, что Россия, присоединив Литву, ухудшила положение крестьян, однако положение дворянства осталось без изменений (дворянство только лишилось бывшей политической власти).^[15]
Прежде чем перейти к оценкам политики российских имперских властей, следует отметить, что в рассматриваемый период у большинства авторов не возникало сомнения в том, что литовцы столкнулись с “русскими властями”. При описании политики имперской власти отмечалось, что она не была неизменной. Обычно указывались следующие факторы, вносящие коррективы в “национальную политику” по отношению к литовцам: разница в установках царей (например, подчеркивалось, что Екатерина II была более радикально настроена интегрировать присоединенные территории, чем ее наследники);^[16] “вызовы инородцев”, как бы мы выразились сегодня (польские восстания, сопротивление литовцев, вызванное запрещением литовской печати латинским письмом);^[17] изменения международного положения,^[18] перемены в русском обществе (движение славянофилов).^[19]
Например, ксендз Антанас Алекна (Antanas Alekna), рассматривая политику России в конце XVIII – первой половине XIX в. (до восстания 1863 – 1864 гг.), в сущности только перечисляет дискриминационные меры, однако не говорит о том, какие цели преследовали власти. По отношению к периоду после подавления восстания 1863-1864 гг. он однозначно пишет о “русификаторской” политике.^[20] Хотя термин “русификация” остается без пояснения, однако вполне обоснованно будет предположить, что автор под этим термином подразумевал ассимиляцию (и уже не вызывает никаких сомнений, что именно так “русификацию” понимали учителя и ученики в литовских школах). Встречаются и такие авторы учебников, которые обнаруживали проявления “русификации” сразу после раздела Речи Посполитой.^[21]
Ключевым моментом в интерпретации “национальной политики” России в учебниках являлась оценка политики властей после восстания 1863–1864 гг. Можно начать с замечания, что все без исключения авторы учебников основное внимание уделяли репрессиям властей, направленным против литовцев (как будто эта недоминирующая национальная группа представляла собой исключительную проблему); параллельно признавалось, что дискриминационная политика была направлена и против помещиков и католического духовенства (также нередко утверждалось, что дискриминационные меры были направлены против католиков). Мнения авторов учебников не совпадали в оценке целей Муравьева и его последователей, особенно тогда, когда речь шла о крестьянской реформе и введении кириллицы в литовскую письменность. Одни авторы оценивали запрещение традиционной литовской письменности на латинице просто как попытку русифицировать литовцев,^[22] в то время как другие, в первую очередь Паулюс Шляжас (Paulius Šležas),^[23] утверждали, что власти, осуществляя в крае крестьянскую реформу и вводя кириллицу, стремились “отвлечь литовцев от поляков и приблизить их к русским.”^[24] Таким образом, сторонники второго мнения признавали, что власти, даже применяя такую дискриминационную меру, которая, казалось, была направлена только против литовцев, в действительности заботились о том, чтобы снизить влияние поляков. Кроме того, отмечалось, что власти, стремясь “отвлечь” литовцев от поляков, значительно меньше притесняли их в Королевстве Польском, где литовский язык даже был оставлен в гимназиях как самостоятельный предмет.^[25]
Оценка результатов политики “русских властей” в учебниках была достаточно однозначной: утверждалось, что “русификаторская” политика не принесла ожидаемых результатов, наоборот – “чем больше на литовцев оказывалось давления, тем сильнее они любили и ценили религию отцов и родную речь, поэтому политика русификации не достигла своей цели.”^[26] С другой стороны, отмечались отрицательные последствия дискриминационной политики для литовского национального движения: в борьбе против “русификации” литовцы “потратили немало сил и энергии, которая в нормальных условиях могла бы быть направлена в более плодотворное русло, на подъем культуры края”^[27]; кроме того, отмечалось, что запрещение литовской печати на латинице дало результат, противоположный тому, на который рассчитывали власти, т.е. вместо того, чтобы избежать влияния поляков, литовцы, лишенные привычных литовских молитвенников, пользовались польскими, а это в “полонизированных областях” привело к ополячиванию.^[28]

1940 (1945) – 1990 гг.

Безусловно, советский период не был однородным. До смерти Сталина в 1953 г. в исторической науке, а следовательно, и в учебниках истории, несомненно, было больше догматизма, однако, несмотря на это, период 1940 (1945) – 1990 гг. следует рассматривать как единое целое. Такой подход, во-первых, диктуют некоторые общие для всего периода тенденции, связанные не только с искренним или поверхностным следованием марксистской методологии (точнее, русской форме марксизма, носившей тогда название марксизма-ленинизма). Во-вторых, довольно сложно однозначно определить, когда и в результате каких воздействий происходили в этот период существенные изменения, влиявшие на нарратив исторических учебников. В этом отношении влияние оказывали как перемены в советском режиме, так и ситуация в Литовской ССР, а также позиция отдельных историков (после Второй мировой войны догматическая линия в историографии Литовской ССР в первую очередь связана с именем Иозаса Жюгжды [Juozas Ziugžda]).
На протяжении всего советского периода происходила эволюция в определении основного объекта изучения истории. Так, если в 1953 г. авторы учебников писали, что “История Литовской ССР” (история Литовской ССР начиналась с первобытно–общинного строя!) – это “история трудящихся масс” и “история литовского народа”,^[29] позднее осталась только последняя часть формулы – история “литовского народа”. Во время перестройки в этой области снова произошли изменения: в учебнике 1988 г. (кстати, названном “История Литвы”, а не “История Литовской ССР”), вынесенное в заглавие понятие не комментировалось,^[30] словно оно было само собой разумеющимся.
Несмотря на столь различные определения объекта истории, можно выделить тенденции, общие для всех учебников: наряду с исключительным вниманием к “трудящимся массам”, борьбе пролетариата и истории распространения идей марксизма в Литве XIX в., авторы учебников интересовались только литовцами. Изредка в них рассматривалась “польская культура” первой половины XIX в., однако применительно к периоду конца XIX – начала XX вв. излагается только история литовской национальной культуры и литовского национального движения. Данная тенденция особенно ярко проявляется, когда речь идет о развитии литературы. Некоторое исключение делается для архитектуры и живописи (возможно, потому, что отдельных художников или некий архитектурный стиль труднее причислить к конкретной национальной культуре). Поляки или ополяченное литовское дворянство упоминаются как представители класса угнетателей, а евреи в Литве как будто и не существовали.^[31]
Литовское нациестроительство более или менее подробно рассматривается во всех учебниках советского периода. Как и следовало ожидать, основываясь на марксистском экономическом детерминизме, начало формирования литовской нации и литовского национального движения авторы учебников датировали концом XVIII – началом XIX в., т.е. временем, когда, “хотя и медленно, но формировались капиталистический способ производства и новые производственные отношения, шел распад крепостничества”. Позднее эти процессы ускорила отмена крепостного права в 1861 г. и “усиление национального угнетения” после подавления восстания 1863-1864 гг.^[32] Поскольку литовцы лишились собственного “класса феодалов”, литовское национальное движение оказалось народным движением, следовательно, его нетрудно было включить в разделы учебников под названием “Классовая борьба в конце XIX в.”^[33]
Характеристика власти, против которой выступало литовское национальное движение, также дается в классовых категориях: “Классовые враги народных масс – литовские феодалы и русский царь, несмотря на их национальные различия, объединились.”^[34] По сравнению с учебниками межвоенного периода здесь произошли некоторые изменения: имперская власть уже определялась не как “русская”, а как “царская власть” или “царизм”. Употребления национальных эпитетов избегали не случайно. Дело в том, что, хотя Россия, присоединяя земли Речи Посполитой, “преследовала реакционные цели”,^[35] первые послевоенные учебники превращение Литвы в составную часть Российской империи оценивали позитивно: ускорилось развитие капиталистических отношений, также была остановлена “национальная ассимиляция литовцев”, которую осуществляли “литовско–польские феодалы Речи Посполитой и католическое духовенство.”^[36] Иногда приводились конкретные факты, которые должны были показать, что большая опасность ассимиляции литовцев грозила не со стороны “царской власти”, а со стороны помещиков и “реакционного духовенства” (иначе говоря, поляков). Эта мысль иллюстрировалась описанием предложений местных властей и дворянства, касающихся реформы просвещения накануне восстания 1863-1864 гг.^[37] Начиная с 1960-х гг. в учебниках остается только одно обстоятельство, позволяющее положительно оценивать присоединение Литвы к Российской империи – ускорение экономического развития края.^[38] Правда, в учебнике 1957 г., написанном Юозасом Юргинисом (Juozas Jurginis),^[39] уже отсутствовал тезис о том, что присоединение к Российской империи позволило литовцам избежать ассимиляции.^[40] В сущности, начиная с 1970-х гг. учебники избегают оценочных суждений о данном факте, их авторы ограничиваются сухим пересказом преобразований, осуществленных после присоединения Литвы к России.
При описании факторов и мотивов политики властей, конечно, отмечалось, что эта политика приобретала более дискриминационный характер после восстаний, приходилось учитывать рост революционого движения, сопротивление литовцев запрету письменности латинским письмом. Кроме того, в учебниках, изданных в 50-х гг. XX в., подчеркивался классовый аспект: “царизм” объединился с литовскими помещиками для угнетения народа.^[41]
Менялось и определение политики “царизма”. В учебниках, опубликованных в 1950-х и отчасти – в начале 1960-х гг., в действиях “царизма”, особенно в 60-х гг. XIX в., усматривалась “политика национального угнетения”^[42] или нечто подобное. То, что в определении этой политики отсутствовало понятие ассимиляции или русификации, легко объяснимо. Согласившись с тем, что власти стремились русифицировать “инородцев”, было бы трудно обосновать упомянутое утверждение о положительном воздействии на литовскую национальную культуру факта присоединения Литвы к Российской империи. Обычно в учебниках просто перечислялись дискриминационные меры властей. То, что между обоими положениями существует связь, подтверждает и упомянутый учебник Ю. Юргиниса (1957 г.), в котором, как уже говорилось, отсутствует утверждение о положительном воздействии на литовскую национальную культуру присоединения Литвы к Российской империи. В этом учебнике истории “Литовской ССР” политика “царской власти” после восстания 1863-1864 гг. показана как стремление “русифицировать” литовцев.^[43] Авторы более поздних учебников уже не сомневались в том, что власти стремились “русифицировать край.” Кроме того, отмечалось, что “царизм” руководствовался “гегемоническими интересами,”^[44] что могло характеризоваться как “монархический великогосударственный шовинизм.”^[45]
В учебниках, опубликованных в конце 1950-х – начале 1960-х гг., при обсуждении репрессий “царской власти” после восстания 1863-1864 гг. отмечались только дискриминационные меры, направленные против литовцев и их культуры.^[46] Дело в том, что восстание 1863-1864 гг. рассматривалось в первую очередь как восстание народа против власти и помещиков, а “польскому восстанию” отводилась второстепенная роль. И позднее подобным образом отмечалось, что “в Российской империи все нерусские народы дополнительно страдали от тяжелого национального угнетения,”^[47] однако подробно рассматривались только меры властей, направленные против литовцев, при этом особенное внимание уделялось запрету литовской печати на латинице. Однако были и исключения. В 1965 г., правда не в учебнике, а в сборнике научно-популярных статей,^[48] в котором обсуждались некоторые проблемы “Истории Литовской ССР”, Витаутас Меркис (Vytautas Merkys) представил более полную картину дискриминационной политики России после восстания 1863-1864 гг.,^[49] по которой можно было понять, что жертвами этой политики являлись не только литовцы. Учебник, опубликованный в 1988 г., был более полным, так как в нем ясно говорилось о том, что “царская власть” осуществляла дискриминационную политику по отношению к “полякам” и “иноверцам”,^[50] правда, и в этом учебнике основное внимание уделялось описанию политики, направленной против литовцев и их культуры.^[51]
О последствиях “национального угнетения” и “русификационных” устремлений писалось редко и кратко. Обычно утверждалось, что эта политика только стимулировала литовское национальное движение.^[52]
Настоящий обзор советских учебников по истории Литвы, как уже было сказано, не претендует на исчерпывающую полноту. Однако некоторые из отмеченных нами тенденций следует прокомментировать подробнее. Тот факт, что из учебников постепенно исчезал советский догматизм, не должен вызывать удивления. На вопрос, какую роль в этом сыграли конкретные историки, не желавшие оставаться исключительно слугами советской системы, должны ответить будущие исследования. Между тем, сравнивая интерпретации истории XIX в. в межвоенный и советский период, мы сталкиваемся, на первый взгляд, с парадоксом: в советских учебниках истории, особенно написанных в конце 1950-х – начале 1960-х гг., присутствует больше этноцентризма, чем в тех, которые были опубликованы в межвоенный период. В советских учебниках история Литвы – это история литовцев, XIX век (как и остальная часть истории) “очищен” от присутствия других недоминирующих национальных групп, словно в Литве не проживали поляки (конечно, полностью обойти поляков и польскую культуру было невозможно), не говоря о евреях. Одну из задач внутренней политики России на территории Литвы эти учебники формулируют как “национальное угнетение литовцев” и т.д.
Возможно, здесь сказались определенные геополитические соображения. Геополитическим претензиям России, а затем Советского Союза в Центральной-Восточной Европе явно препятствовала Польша, особенно тогда, когда она претендовала на всю территорию бывшей Речи Посполитой и стремилась сыграть главную роль в объединении этого региона. Литовское национальное движение, социальную базу которого составляло крестьянство и основная задача которого состояла в отмежевании от поляков и польской культуры, было подходящим партнером в борьбе с польскими амбициями. Разумеется, говоря это, мы не стремимся утверждать, что литовский национализм был создан российской властью (хотя в отдельных случаях имперские власти оказывали ему протекцию). В данном случае важно то, что при столкновении двух национализмов (в межвоенный период – двух государств) в интересах России было до определенной степени поддерживать литовский национализм для того, чтобы ослабить стратегического противника – поляков. Подобную логику в действиях Петербурга и Москвы можно обнаружить в XIX и первой половине XX вв. Существует вероятность, что подобные мотивы оказывали влияние и после Второй мировой войны при выработке концепций истории Литвы. Кроме того, явные или скрытые антипольские настроения прекрасно соответствовали антизападной направленности марксизма-ленинизма. В свете марксистско-ленинского антизападничества, особенно во время правления Сталина, именно Россия представлялась наиболее прогрессивным историческим регионом на протяжении всей истории. Следовательно, государственные интересы России и Советского Союза совпадали с социальным прогрессом. Поэтому вполне естественно, что в советских учебниках полякам в истории Литвы отводилась роль враждебной, угнетающей силы.

1990 – 2001 гг.

После восстановления независимости Литвы в 1990 г., а в сущности, уже после 1988 г. в историографии утвердился плюрализм, перекочевавший и в учебники истории. Возродились старые исторические концепции. В конце 1980-х – начале 1990-х гг. особую популярность обрел романтический подход к прошлому, когда литовская история понималась как непрерывная героическая борьба литовского народа с различными внешними и внутренними врагами (отчасти этот романтический взгляд на историю сохраняет свою актуальность и сегодня). С другой стороны, литовская история все чаще начала представать в региональном или общеевропейском контексте.
Часть авторов новейших учебников по истории Литвы, подобно своим предшественникам, понимают ее исключительно как историю литовцев. Наиболее полно такая установка раскрывается в разделах учебников, описывающих ситуацию конца XIX – начала XX в. и прежде всего – развитие культуры: в них преобладает описание исключительно литовских партий, общественных организаций и деятелей культуры. Условия жизни, общественно-политическая и культурная деятельность поляков, евреев и других недоминантных национальных групп в них представлены очень кратко.^[53] На прошлое проецируется современное понимание “литовскости”: некоторых авторов новейших учебников по истории Литвы, пишущих о начале XIX в., интересует только территория, населенная литовцами, а остальная территория бывшего ВКЛ для них не существует.^[54]
Иной установки придерживаются Эгидиюс Александравичюc и Антанас Кулакаускас (Egidijus Aleksandravicius, Antanas Kulakauskas) в книге “Под властью царей. Литва в XIX в.”, изданной в 1996 г.^[55] Эти историки пишут “гражданскую историю Литвы.”^[56] В этой книге, как и в близком ей по духу учебнике Ремигиюса Цивинскаса и Каститиса Антанайтиса (Remigijus Civinskas, Kastytis Antanaitis), основным объектом рассмотрения являются литовцы, однако можно отметить и явно возросший интерес к евреям, татарам и особенно полякам и другим недоминирующим национальным группам.^[57] Правда, и этим учебникам, на наш взгляд, не хватает последовательности. Например, второй из упомянутых учебников создает представление, что политическую жизнь Литвы конца XIX – начала XX в. формировали только литовские и, в некоторой степени, польские партии, а еврейские как бы не существовали.^[58] Учебник сообщает только о литовском представительстве в российской Государственной Думе, следовательно, создается впечатление, что другие недоминирующие национальные группы вовсе не принимали участия в региональных выборах.
С другой стороны, авторы новейших учебников в определении территориальных рамок изложения придерживаются принципа историзма. Как уже отмечалось, понимание территории современной Литвы, определяемой по этнокультурному и этнолигвистическому критерию, нельзя переносить на конец XVIII – первую половину XIX в. Дело в том, что в общественном сознании того времени преобладало понятие исторической Литвы, т.е. края, охватывающего территорию бывшего ВКЛ. И только после того, как сформировался литовский национализм, произошел “раскол” территории бывшего ВКЛ на этнические Литву и Белоруссию.^[59]
В преподнесении истории литовского “национального возрождения” можно заметить немало общего между новейшими учебниками и предшествующей историографией как межвоенного, так и советского периода. Правда, встречаются и весьма романтичные описания этого процесса: “В наиболее тяжкий час жизни народа (tauta), когда казалось, что имя Литвы вот-вот будет забыто, нашлись светлые личности, духовные богатыри, которые с любовью и решительностью посвятили себя воскрешению Литвы и служению ей.”^[60] Однако в большинстве учебников преобладает более рациональная оценка. Большинство авторов придерживается мнения, что наиболее важным толчком к формированию литовской нации явились изменения в социальной структуре общества, особенно после 1861 г. Также подчеркивается вдохновленный романтизмом интерес к поиску этнических корней, проявившийся в начале XIX в.,^[61] а также влияние западноевропейских национальных движений.^[62] Однако необходимо отметить и принципиально новые оценки. В упомянутой книге “Под властью царей” подчеркивается, что “этническая культура различных регионов сохранялась не потому, что ее сознательно “хранили” крестьяне, а потому, что деревня в условиях крепостничества жила относительно замкнутой, оседлой общинной жизнью.”^[63] Таким образом, учебник покушается на особенно популярный в Литве миф о крестьянах, сознательно сохранивших литовскость. Кроме того, новейшие учебники стали обращать внимание на то, что на формирование литовской нации также оказала влияние сохраненная дворянством литовская политическая традиция.^[64] Периодизация “литовского национального возрождения” представлена в новейших учебниках по–разному, однако во всех случаях его начало датируется первой половиной XIX в. и связывается с деятельностью жемайтийского дворянства, которое интересовалось литовской народной культурой и популяризировало ее.
Прежде чем перейти к оценкам политического режима императорской России, следует отметить, что в учебниках сегодня соседствуют термины “царская власть” и “русская власть”, однако в их употреблении трудно найти какую-либо закономерность.
Не вызывает сомнения факт, что в учебниках, изданных в 1990 – 2001 гг., присоединение земель бывшего ВКЛ к России оценивается отрицательно. Встречаются довольно прямолинейные оценки такого рода. Например, Иозас Пумпутис (Juozas Pumputis) пишет, что после разделов “жизнь господ в Литве почти не изменилась”, а жизнь крестьян “заметно ухудшилась.”^[65] Между тем историки, самостоятельно исследующие историю XIX в., подчеркивают замедление социальной и экономической модернизации Литвы в результате разделов. Правда, одни авторы это связывают с “консервативной политикой царской власти,”^[66] а другие подчеркивают чужеродность социальной структуры России этому краю. В последнем случае отмечается, что навязанные социальные структуры были переняты поверхностно, поэтому “при сохранении верности ментальным особенностям общества бывшего ВКЛ, ни навязанные русскими, ни собственные социальные структуры не могли естественно развиваться.”^[67]
Авторы новейших учебников по-разному анализируют факторы, влиявшие на “национальную политику” России, однако различие в подходах во многом вытекает из специфики адресата и объема учебников. Нередко отмечается, что национальную политику центральной власти обусловливали “великодержавные имперские интересы.”^[68] Точно и концентрированно такой взгляд представили авторы учебника, изданного в 2001 г.: “Осуществление этой политики обусловливали международные факторы, внутреннее положение империи, взгляды монархов и господствующего слоя.”^[69] Можно сказать, что в учебниках истории, изданных в последнее десятилетие, приводятся одни и те же факторы, влиявшие на политику России. Когда речь идет о международной политике, упоминается русско-японская война и отмена запрета литовской печати на латинице; когда речь идет о внутреннем положении, имеются в виду восстания 1830-1831 и 1863-1864 гг., революция 1905 г., сопротивление литовцев запрету печати на латинице и т.д.; наконец, обращается внимание и на разногласия по вопросам национальной политики не только на уровне монархов, но и на уровне генерал-губернаторов, попечителей учебных округов и других должностных лиц. Кроме того, часть авторов отмечает, что унификационную политику также обусловливала потребность в усовершенствовании управления и улучшении деятельности администрации.^[70]
Перед тем, как приступить к обсуждению различных интерпретаций российской политики в Литве в XIX в., следует кратко упомянуть о том, что является общим для всех учебников. Большинство авторов, пишущих сегодня о политике властей после восстания 1863-1864 гг., отмечают различия между действиями власти в Северо-Западном крае, где дискриминационная политика была достаточно последовательной, и несколько более мягкой политикой, проводимой в Августовской, а позже – в Сувалкской губерниях. Также обычно отмечается, что власти не только осуществляли дискриминационную политику, но и пытались руководствоваться принципом divide et impera – “разделяй и властвуй”, стремясь восстановить литовцев (крестьян) против поляков (помещиков).
И тем не менее, анализ учебников показывает наличие существенных различий в оценках политики российских властей в XIX в. Часть авторов придерживается более традиционного и популярного в массах мнения, что уже на рубеже XVIII–XIX вв. власти стремились “ассимилировать литовский народ.”^[71] Соответственно, дальнейшее изложение концентрируется на политике властей по отношению к литовцам. Правда, сегодня уже не встречаются утверждения, что после восстания 1863-1864 гг. власти якобы осуществляли дискриминационную политику только по отношению к литовцам. Авторы всех учебников, одни больше, другие меньше, пишут о мерах властей, направленных против помещиков, духовенства, поляков и польской культуры.
Не так прямолинейно и упрощенно “национальная политика” России оценивается в книге “Под властью царей” и перенявших ее положения учебниках истории. В них подчеркивается, что главной целью российской власти “на окраинах” было стремление обеспечить политическую лояльность нерусского населения, добиться социальной стабильности. И действительно, нельзя утверждать, что в течение всего рассматриваемого периода власти стремились только к тому, чтобы ассимилировать нерусских и в первую очередь – литовцев. Авторы новых учебников предпочитают выделять этапы политики России в Литве. Например, Цивинскас и Антанайтис политику России в Литве до кончины Александра I называют “частичной унификацией”, далее, до восстания 1863-1864 гг. – политикой “деполонизации и интеграции Литвы в состав России”, а после восстания и примерно до революции 1905 г. – русификацией. Между тем, период 1905-1914 гг. уже не имеет однозначного определения, здесь только отмечается, что власти не вернулись к политике русификации, однако всячески ограничивали деятельность общества.^[72]
В данных учебниках ясно говорится о том, что главным врагом имперская власть считала поляков и польскость, что в годы правления Николая I “национальная политика” не была направлена против литовского языка, поскольку ему не придавалось общественного значения.^[73] Правда, также подчеркивается, что в те же годы власти были не в состоянии проводить последовательную политику деполонизации, на это не хватало людей и средств, а кроме того, власти не стремились к уничтожению господствующего сословия – дворянства.^[74]
И все-таки, на наш взгляд, в ряде случаев даже в лучших новейших учебниках при определении политики властей России употребляются термины, не отвечающие характеру эпохи. Наиболее ярким примером в этом отношении может служить интерпретация идеологемы “самодержавие, православие, народность”, принципы которой сформулировал придерживавшийся консервативных взглядов министр просвещения в эпоху Николая I Сергей Уваров. Авторы книги “Под властью царей” считают, что термин “народность” в этом случае соответствует аналогичному термину литовского языка “liaudiskumas”^[75] (т.е. то, что характерно для простого народа), между тем Цивинскас и Антанайтис трактуют “народность” как “идеологию русского народа,”^[76] как если бы речь шла о современном национализме.
Как данная группа авторов учебников оценивает цели “национальной политики” России после подавления восстания 1863 – 1864 гг.? Ранее уже отмечалось присутствие в учебниках тезиса о том, что власти в XIX в. стремились обеспечить лояльность подданных. Александравичюс и Кулакаускас в книге “Под властью царей” дают понять, что после восстания 1863 – 1864 гг. власти все-таки пытались ассимилировать нерусскую часть населения Северо-Западного края.^[77] В других учебниках цели центральной власти определяют следующим образом: “Власть надеялась, что русским учителям посредством русских начальных школ удастся вовлечь литовцев в русскую культурную жизнь и привить им русское политическое сознание.”^[78] На наш взгляд, в этой цитате не до конца ясно, что авторы имеют в виду, говоря о “вовлечении литовцев в русскую культурную жизнь”. Какой бы смысл ни вкладывали в это авторы, в данном случае следует подчеркнуть, что подобные расплывчатые определения целей “национальной политики” России, несомненно, могут подтолкнуть учителей и учеников к предположению, что после восстания 1863-1864 гг. власти и не преследовали ассимиляционных целей.
Результаты “национальной политики” России в новейших учебниках истории чаще всего оцениваются так же, как в межвоенный период. В них утверждается, что, с одной стороны, “отсутствие печати тормозило развитие литературного языка, светской и религиозной литературы, духовной культуры народа” и что “отчасти цель была достигнута – немало литовцев отказалось от родного языка.”^[79] Однако все авторы приходят к выводу, что национальная дискриминация стимулировала сопротивление литовцев, следовательно, властям не удалось осуществить “своих политических и идеологических целей.”^[80] Кроме того, нередко современные авторы, как и их предшественники в межвоенный период, отмечают, что эта политики принесла плоды, противоположные тем, на которые надеялась власть: на землях этнического пограничья литовцев, в первую очередь, в Виленской губернии, польскость получила еще большее распространение.^[81]
Авторы некоторых учебников не ограничиваются констатацией того, что дискриминационная политика российских властей тормозила формирование литовской нации или, напротив, усиливала враждебность литовцев по отношению к царизму, но рассуждают о воздействии данной политики на ориентацию литовского национального движения. Александравичюс и Кулакаускас отмечают, что политика центральных властей “оказывала косвенное влияние на этнополитическую ориентацию загнанного в подполье литовского национального движения”, т.е. усиливала его антипольскость.^[82] К подобному выводу авторы приходят также при обсуждении последствий “национальной политики” в начале XX в. Они отмечают, что власть, исходя из своей социальной и политической природы, а также стремясь воспрепятствовать сотрудничеству литовцев и поляков, более терпимо относилась к литовским католическим организациям, чем к организациям либерального и левого толка, что объективно поощряло обострение литовско–польского конфликта, ибо правым литовским партиям был присущ бoльший этноцентризм.^[83] Подобным же образом последствия политики российских властей пыталась представить и другие авторы учебников, однако в их интерпретации это звучит несколько иначе: “Деятелям политики русификации удалось добиться одной цели – разделить национальные движения литовцев и поляков и отчасти посеять между ними вражду.”^[84] Этот вывод звучит по меньшей мере двусмысленно: получается, что литовское национальное движение возникло и приобрело антипольский характер только благодаря политике России (как утверждали некоторые польские авторы в конце XIX – начале XX в.).

Вместо заключения

Итак, изменения, произошедшие в литовской историографии последнего периода и нашедшие отражение в учебниках, показывают, что по крайней мере часть историков понимает историю Литвы как “гражданскую историю”, т.е. историю общества, охватывающего все социальные, конфессиональные, этнические и национальные группы.^[85] Видимо, только такой подход позволит объективно раскрыть последствия присоединения Литвы к Российской империи, характер, цели и средства “национальной политики”, осуществляемой властью в XIX в. Только такой взгляд позволяет увидеть, что с позиции властей наибольшую опасность для империи в Литве представляли не литовцы, а поляки и евреи. Понимание этого присутствует в современных учебниках по истории Литвы. Однако оно сосуществует с другой тенденцией, согласно которой российские власти в Литве XIX в. были наиболее озабочены дискриминацией литовцев.