Одним из итогов трансформации русистики в 1990-х годах (как собственно в России, так и за рубежом) стало почти полное исчезновение некогда весьма заметной и почтенной области исследований – экономической истории Российской империи и СССР. Резкое сокращение количества исследований по истории экономики осталось незамеченным на фоне бума дискурсивного анализа, истории национальностей, новой политической истории. За прошедшие полтора десятилетия полностью обновилась исследовательская программа бывшей “русистики”, появилось принципиально новое видение царской России и СССР как предельно гетерогенных обществ, легшее в основу такого исследовательского направления, как Новая имперская история. Между тем, имеющиеся в распоряжении историков старые работы по экономической истории говорят об “экономике России” и единой “финансовой системе”, оперируют недифференцированными категориями “крестьянство”, “капиталисты”, “рынок”… В этой ситуации особенно многообещающим выглядело появление двух книг Егора Гайдара, напрямую посвященных экономической истории.^[1] Действительно, кто, как не директор Института экономики переходного периода, может на уровне современной экономической теории предложить новое осмысление российского экономического пространства – “переходного”, “многоукладного”, “развивающегося”? Новое понимание современных экономических процессов должно было бы обогатить наше представление об экономике прошлого. Гайдар выбрал диаметрально противоположный вектор: на основании обобщения данных экономической истории объяснить события последних двух десятилетий в России (прежде всего, связанные с распадом СССР и началом экономических реформ в РФ). Теория исторического детерминизма (или ее более современное проявление – path dependency approach) столь же беспроигрышна в смысле убедительности выводов, сколь и бессмысленна: понятно, что корни современности всегда можно отыскать в прошлом, но post hoc non ergo propter hoc, и новое невозможно механически экстраполировать из прошлого. Однако самым неожиданным образом книги Гайдара действительно позволяют очень многое понять в нашем недавнем прошлом и современности – правда, в несколько ином смысле, чем предполагал автор.
Егор Гайдар написал ученые книжки, со всеми атрибутами солидного исследования: многочисленными ссылками на научную литературу, обширными таблицами и графиками. Но и сами эти атрибуты, и даже полиграфическая культура изданий выдает простую экономическую истину: в современном обществе Левша не может сыграть никакую сколько-нибудь заметную экономическую роль, поэтому в обозримом будущем невозможен передовой компьютер или автомобиль made in Russia – самый блестящий замысел бесплоден вне стабильного саморегулирующегося производства, в котором “прошит” механизм постоянной инновации и самонастройки. Гениальный процессор будет перегреваться, а у автомобиля не будет закрываться дверца. Недостаточно блестящей идеи, необходима система, которая постоянно выявляет и учитывает дефекты, выдвигая новый стандарт качества взамен старого. В исторической науке, к которой решил приобщиться Е. Т. Гайдар, это называется историографическим процессом. Это означает, что ни один исследователь, даже самый гениальный, не может существовать в безвоздушном пространстве: для того, чтобы его идеи оказались востребованы, он должен находиться в постоянном диалоге с предшествующей научной традицией и современными дебатами, говорить на языке профессии и предлагать ответы на вопросы, именно сегодня интересующие его коллег. Прямой диалог с вечностью не столько наивен, сколько бесплоден: конечно, историки всегда, в конечном итоге, говорят о власти и свободе, насилии и солидарности. Но эти вечные темы возникают в результате разговора “по поводу”, иногда кажущемуся слишком специальным и даже скучным, будь то алгоритм выкупных платежей крепостных крестьян или дебаты вокруг партийной программы. Разговор же о свободе “вообще” уместен в философском эссе, а в рамках исторического исследования просто компрометирует само обсуждаемое понятие, ибо история всегда уникальна и конкретна: если на армейских грузовиках насильно вывозят население с побережья за несколько часов до удара цунами, это нарушение свободы – или защита (свободного права на жизнь, материнство, детство)? Поэтому первым критерием формальной оценки труда Гайдара должна быть степень интегрированности в современную экономическую историю, умение вести диалог с этой дисциплиной и ее традицией, знание ее.
С этой точки зрения последние книги Гайдара служат лишним доказательством того, что у нас нет экономической истории (как и собственного конкурентоспособного автомобилестроения) – впрочем, как и современного научного книгоиздания.^[2] Перед нами очередной феномен a la Russe, славный своей нестандартностью самородок, асоциальный и атемпоральный. Гайдар считает, что Адам Смит (1723-1790) является современным экспертом по экономике рабства,^[3] называет Роджерса Брубейкера “У. Брубейкером”,^[4] а Мирослава Хроха (Гроха – в традиционных русских переводах) “Крохом”,^[5] ссылается на Макса Вебера в качестве авторитета по истории Древнего Египта^[6] и т.п. Эти формальные придирки являются на самом деле метками дилетантского подхода к предмету. Беда не в том, что Гайдара не примут за своего историки, говорящие на своем сленге и распознающие чужака за версту по одной неверной цитате или неправильной транскрипции иностранной фамилии. Проблема в том, что Гайдар понятия не имеет, как формулируются сегодня проблемы, о которых он берется рассуждать, каков статус идей и гипотез, на которые он ссылается. Хорошо это или плохо, но Адам Смит присутствует в современном историческом научном дискурсе не напрямую, как первоисточник эмпирических материалов или актуальный теоретик, а в “снятом” виде, как основатель некой интеллектуальной традиции, которая за два с лишним столетия вобрала в себя еще много других имен. Современные же исследователи совершенно иначе ставят вопросы и – что еще более важно – иначе идентифицируют научные проблемы.
Объемный труд Егора Гайдара производит впечатление неадекватности именно потому, что он неспособен определить актуальные цели и задачи исследования. Совершенно в духе тех партизан из анекдота, что продолжают пускать составы под откос спустя полвека после окончания войны, главным объектом научной атаки Гайдара становится нечто, давно уже не существующее: марксистская теория в формате истмата, сформированного советским обществоведением в раннесталинский период. Он посвящает целую главу из шести параграфов разоблачению марксизма,^[7] но и далее периодически не упускает возможности вступить в полемику с враждебной теорией.^[8] Бунт против марксизма был естественным и даже неизбежным этапом эмансипации отечественного обществоведения в конце 1980-х годов, но и эта война уже давно закончилась. Закончилась потому, что истмат не является сколько-нибудь влиятельной и актуальной научной парадигмой, заслуживающей критики, но также и потому, что разоблачение марксизма в истории или экономике сравнимо с разоблачением Эмиля Дюркгейма в обзорной работе по социологии или c яростной критикой Гегеля в курсе истории философии. Марксизм – неотъемлемая часть современного обществоведения, как проза была имманентной характеристикой речи господина Журдена, независимо от его желания. К сожалению, в случае научной речи Гайдара марксизм присутствует не только в форме структурного анализа и основных экономических концептов, но и в архетипической истматовской картине исторического процесса и даже его периодизации, поэтому его яростные антимарксистские инвективы есть не что иное, как “борьба борьбы с борьбой”.
Зато Гайдар совершенно нечувствителен к проблемным зонам, наиболее актуальным для современного обществоведения, – следствие “эффекта самородка”, ориентированного на добывание “абсолютного знания” и игнорирующего текущее состояние коллективного научного процесса. Наиболее фундаментальной проблемой для любого исследователя прошлого является описание “хронотопа” – уникального момента в определенных пространственных рамках. Для человека, предполагающего вывести мораль из событий прошлого и рекомендации для современности, важно использовать сопоставимые единицы временного ряда. Егор Гайдар так и поступает, не задумываясь оперируя такими понятиями, как “Европа”, “Западная Европа”, “Индия”. Автор, которого он, в принципе, упоминает, Иммануил Валлерстайн, задал в одной из своих работ сакраментальный вопрос: “Does India Exist?” (существует ли Индия?).^[9] Гайдар отвечает на него положительно только потому, что не подозревает об остроте этой проблемы. Когда он пишет, что “европейские институты и установления со времен античности обладают чертами, которые отличают их…”,^[10] остается неясным, что он имеет в виду: олигархический режим Спарты? Рабство? Германцы за Рейном не были частью античности, а что являлось “Европой” в VIII веке? А в XVIII (уж точно не Великобритания)? Когда Гайдар пишет, что “хотя после краха Римской империи Западная Европа не стала единым государством, многие аспекты культуры… сближали западноевропейские народы”,^[11] он в счастливом неведении удревляет концепт “Западная Европа” на полтора тысячелетия, создавая совершенно произвольно очерченный и фантастический исторический регион. И, конечно же, “Индия” (Иран, Китай и пр.) представляется автору единым политическим организмом, в границах современного нам государства – представление, которое в критике Валлерстайна и последующей колоссальной литературе об историческом пространственном воображении фигурирует скорее как риторическое обобщение разных методологических заблуждений.
Точно так же Гайдар верит (вернее, не знает, что существует альтернативная – доминирующая – точка зрения), что существует “ислам” как единый феномен с фиксированным набором свойств. В частности, “Ислам в большей степени, чем любая другая мировая религия, совмещает веру и право, санкционирует и детально регламентирует нормы семейных, общественных и экономических отношений.”^[12] Казалось бы, как экономист, знакомый хотя бы с современным общественным устройством, Гайдар должен знать, что роль ислама в Сингапуре и Афганистане очень разная. Впрочем, как и то, что некогда включенная в сферу античного мира Албания – такая же “европейская” страна, как и Швеция, к античному миру никогда не принадлежавшая. Без этого знания используемые им генерализации не имеют никакого самостоятельного объясняющего потенциала. Эти детали, в которых по одной поговорке скрывается дьявол, а по другой – Бог, избыточны для здорового позитивистского научного дискурса, присущего Гайдару. Но тогда крайне странно выглядит его увлечение теорией цивилизаций, пронизывающее все исследование:

“Историки спорят о том, сколько цивилизаций… можно вычленить сегодня. …чаще всего в последние годы специалисты говорят о китайской цивилизации… об индуистской, исламской, православной, западной, латиноамериканской и африканской. (Ссылка: См. например: Huntington S. P. The Clash of Civilizations…)”^[13]

Вероятно, экономист не обязан знать о том, что историки – как профессиональная корпорация и участники научной дискуссии – ничем таким не занимаются. Но удивительно, что человека со строгим логическим мышлением не насторожил абсолютно фантасмагорический способ вычленения “цивилизаций”:

“животные делятся на а) принадлежащих Императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух.”^[14]

Вычленение стабильных пространственных констант необходимо Гайдару для беспроблемного сопоставления исторических и экономических факторов в разных эпохах, и эта же логика приводит его к фактическому игнорированию второго элемента хронотопа: времени. Время как непрерывный поток меняющихся обстоятельств отсутствует в картине мира Егора Гайдара. Безусловно, основная часть двух анализируемых книг посвящена скрупулезному (а порой и не очень) отслеживанию накопления количественных изменений, но момент перехода “количества в качество” остается для автора тайной – во всяком случае, он предпочитает не замечать его. “Большое время” делится для Гайдара, в пределе, на два внутренне гомогенных отрезка: эпоху “аграрного общества” и модерный капиталистический период. Египет и Рим, Ниневия и Московия, государство Майя и Бургундия слипаются в единый клубок застойного, несправедливого, неэффективного, нерационального, не нашего времени (“тысячелетия статичного состояния общества”).

“Под аграрным обществом принято понимать тип социальной организации, сформировавшейся после неолитической революции… Такое общество доминировало в мире на протяжении тысячелетий. Оно просуществовало в мире до XIX в., начала современного экономического роста.^[15]

Характерная черта аграрного общества – долгосрочная устойчивость способов организации производства, расселения, занятости. Верность традициям, следование примеру отцов и дедов… В аграрном обществе монархия, опирающаяся на многовековую традицию, с понятным порядком престолонаследия – естественная политическая организация.”^[16]
Вдруг, deus ex machina, в XVIII веке медленно вызревавшие в недрах некоторых аграрных обществ “европейские” традиции одерживают верх, начинает победоносное шествие по миру совершенно иная модель общественного устройства.
Фактографический анализ построений Гайдара является совершенно неблагодарной задачей: в конце концов, никто в здравом уме не доверит профессиональному историку управление паевым фондом и не удивится, если филолог неудачно проведет операцию на мозге. И уж точно нет смысла потом зачитывать в назидание бедным гуманитариям учебники по медицине или менеджменту! Важно другое: человек, который был не только свидетелем драматической исторической ломки, но и возглавлял этот процесс на протяжении некоторого времени, был в самой гуще событий, начисто лишен ощущения темпоральности (хотя следует отдать должное историческому оптимизму Гайдара, считающего нормой и константой опыт последних двух-трех столетий и пренебрегающего историческим опытом многих тысячелетий). Удивительная статичность мышления Гайдара проявляется даже на уровне синтаксиса: автор книг об исторических переменах старается свести до минимума употребление глаголов, он может написать целый абзац безглагольными предложениями:

“У власти относительно мягкий авторитарный коммунистический режим с необычной конструкцией. Сербы – самый многочисленный этнос в стране. Столица страны там же, где и столица Сербии. Отсюда неизбежное доминирование сербов в органах власти, в армии. При этом на протяжении десятилетий глава страны – хорват, понимающий необходимость борьбы с сербским национализмом для сохранения стабильности в полиэтнической стране.”^[17]

Кто субъект исторического процесса, какие силы привели к этой ситуации – неизвестно. Очевидно, безличные объективные законы истории. Этот механицизм мышления ярче всего проявляется в выявлении всевозможных циклов и закономерностей:

“Параллели между Россией и Веймарской республикой проводят часто… Но не все понимают, насколько они значимы. Мало кто помнит, что имперская государственная символика была восстановлена в Германии через 8 лет после краха империи…, в России – через 9 лет.^[18]
…Россию от стран – лидеров современного экономического роста… на протяжении последних полутора веков отделяет дистанция примерно в полвека, два поколения.”^[19]

С этим же связан бесконечный поток статистики, подчас корректной, подчас представляющей собой всего лишь ретроспективные и крайне приблизительные исчисления. Цифровые ряды замещают временную динамику, формальный показатель – влияние исторических факторов и акторов. Вне контекстуализированной интерпретации цифры остаются пустым знаком, не более осмысленным, чем “средняя температура по больнице”.^[20]
Большая часть двух последних книг Егора Гайдара, касающаяся исторических сюжетов, представляет из себя типичную фоменковщину. Различия поэтики или, скорее, авторского темперамента вторичны: Гайдар не выступает с революционным пересмотром устоявшихся исторических представлений, напротив, претендует на академизм своих штудий. Тем не менее перед нами феномен того же порядка: попытка человека с четким техническим мышлением упорядочить массив разнородного эмпирического материала с единственной целью обосновать некий изначально отстаиваемый тезис. Эта интеллектуальная традиция была заложена в публикациях 1960-х – 1980-х гг. на страницах научно-популярных журналов “Наука и жизнь” и “Знание – сила”, привлекавших широкие слои советских интеллигентов-технарей. Окостенение профессиональной историографии в СССР вытеснило слабый ручеек свободного научного поиска и дискуссии в маргинальную зону естественнонаучных популяризаторских журналов, которые публиковали статьи об НЛО и снежном человеке вперемежку с материалами, пересматривающими устоявшиеся истины о хазарах или Наполеоне.^[21] Фоменко и Ко продолжили традицию ревизионизма ортодоксальной историографии при помощи калькулятора и “Энциклопедического словаря”, в целом этим же методом руководствуется и Гайдар, убежденный в том, что “история” – всего лишь набор “фактов”, и для усидчивого человека не составит проблемы написать хорошее историческое исследование. Но, в отличие от советского инженера, у Гайдара вряд ли есть избыток свободного от службы времени, которое можно посвятить любительской историографии. Ради чего же он написал свой двухтомный opus magnum?
Автор не скрывает своей целевой аудитории – это “те, кто работает или рано либо поздно будет работать в органах власти”.^[22] Также очевидна и цель, формулируемая с поистине параноидальным упорством раз за разом: доказать, что предъявляемые ему обвинения в развале Советского Союза беспочвенны, что СССР был обречен на крах всем ходом всемирной истории, со времен неолитической революции. Нужно сказать, что эта цель не очень соответствует средствам: те люди во власти и среди широкой публики, кто верит, что Советский Союз рухнул в результате личного вредительства Е. Т. Гайдара, вряд ли способны осилить почти 1100 страниц ученого текста двух книг. Те же, кто способен оценить написанное, вряд ли подозревают Гайдара в заговорщицкой деятельности. Но если с личным алиби у Егора Гайдара все в порядке, написанный исторический труд совершенно неожиданно выдает его с другой стороны. То, что Гайдар оказался никудышным историком, не беда: и без него в стране существует огромное количество отвратительных профессиональных историков, постепенно растет число хороших специалистов. Проблема в том, что Гайдар, которого и поклонники, и политические противники считают наиболее выдающимся российским экономистом нашего времени, на 1100 страницах расписался в своей ограниченности аналитика-экономиста. Его выдало именно иррациональное раздражение против империи, которое по интенсивности затмевает критику авторитаризма, социализма, милитаризма. Спору нет, империя не является особо привлекательным историческим феноменом, но это всего лишь форма, которой, кстати сказать, Гайдар не потрудился найти сколько-нибудь комплексного определения. Британская империя была парламентской, Третий Рейх – тоталитарным, Вторая империя во Франции – рыночной, Государство Чингисхана – кочевым. Что именно вызывает отторжение у Гайдара? Кроме империи, история знает форму национального государства (например, эпохи апартеида в ЮАР), феодальной политии (например, Московию) или потестарного племенного вождества. Какой из этих образцов Гайдар, как ревнитель формальной стороны организации государства, предлагает для современной России?
С удивительным упорством Гайдар называет “империей” все негативные исторические феномены, подчас прямо противоположные по сути. Заявляя, что “характерная черта империй – отсутствие [всеобщего] избирательного права”,^[23] Гайдар фактически зачисляет в империи вообще все политические образования Земного шара до начала ХХ века. С другой стороны, в СССР, априорно классифицируемом Гайдаром как империя,^[24] всеобщее избирательное право существовало, а дискуссия о том, насколько эффективной была реализация этого права в СССР (или в США), является отдельной проблемой. Для чего нужно вообще вспоминать об империи, если это понятие используется как простой синоним системы политического неравенства? Егор Гайдар не сформулировал четко своей “теории империи”, но эмпирически понятно, что он имел в виду. “Империя” противостоит “норме” модерного, рационального, гомогенного, демократического общества, во всех уголках которого – и на всех уровнях социальной иерархии – одинаково действуют одни и те же экономические и политические закономерности. В этом обществе торжествует принцип “один человек – один голос”, а также действуют общепонятные уравнения: социальный статус x = экономический достаток y = культурный горизонт z. В России же, как всегда, эти переменные складываются в неприличную трехбуквенную формулу. Ибо истопник котельной может оказаться гениальным писателем, губернатор – троечником, а выдающийся ученый может получать нищенскую зарплату. Более того, специалисты идентичной квалификации, но разной этнической принадлежности имеют совершенно разные карьерные шансы в разных частях страны. Одна и та же деятельность приносит совершенно разный доход в столице и провинции, в городе и деревне. В разных частях страны действует разная валюта – как буквально, так и в смысле совершенно различной покупательной способности одной и той же денежной единицы. Именно это иррациональное устройство и выводит из себя обычно столь уравновешенного интеллектуально Е. Т. Гайдара.
Но возмущающий его (бес)порядок сложился не в 1991 г.: в исторической Российской империи общество было предельно гетерогенным, представляя собой не только конгломерат территорий и народов, но и экономик и укладов жизни. Причем переплетение экономических и “неэкономических” факторов являлось таким же неотъемлемым свойством этой системы, как и инвариантность сословного статуса, конфессиональной принадлежности, экономического положения и этничности. История парадоксальной экономической рациональности имперского пространства еще не написана. Будущий историк имперской экономики должен профессионально прокомментировать гипотезу Джона ЛеДонна о том, что польские магнаты в конце XVIII в. настолько зависели от российского рынка сбыта пшеницы (точнее – от потребностей российской армии), что это оказалось существенным фактором в разделах Польши и даже в начале Кавказских войн.^[25] Никто до сих пор не сумел убедительно оспорить или подтвердить давний тезис Петра Струве об экономической эффективности крепостного сельского хозяйства.^[26] Дискуссия о “цене империи” находится в самом зачаточном состоянии.^[27] Перечислять актуальные исследовательские проблемы экономической истории Российской империи можно долго, но Е. Т. Гайдар проблем не видит. По его мнению, аграрный кризис преодолевается при помощи принципа майората при наследовании имущества, а специфика индустриализации в России сводится к государственной интервенции.^[28] Не больше сложностей доставляет ему и социалистическая система. Вероятно, не нужно быть директором Института экономики переходного периода, чтобы таким образом описывать специфику экономики социализма:

“Социализм – это, как давно доказано, экономика дефицита. Объяснить, как он работает, тем, кто с ней не сталкивался, трудно… как для семьи важно иметь знакомого продавца…”^[29]

У Гайдара нет сколько-нибудь внятной аналитической модели социалистической экономики как феномена sui generis (а не болезненной девиации от нормы), он не может выйти за рамки переживаний обыденного опыта. Между тем, социалистическая система не была лишь плодом фантазии фанатических революционеров и решала определенные проблемы в определенных обстоятельствах. До конца 1960-х годов тупиковость советской системы была далеко не очевидна многим крупным обществоведам на Западе, отнюдь не симпатизировавшим коммунистической идеологии. Понятно, что советский социализм оказался неспособным воспроизвести модель динамичного общества массового потребления, но насколько эффективно эта модель – по сравнению с другими возможными сценариями социально-экономического развития – решала задачу, поставленную политическим режимом и поддерживающуюся частью общества в 1920-х – 1930-х годах: произвести структурную перестройку экономики и обеспечить высокую степень мобилизации ресурсов без потери внешнеполитической независимости? Речь в данном случае идет не о том, благая ли это была задача, а о том, насколько “рационален” был выбранный путь ее решения. Представляя социалистический режим одним большим театром абсурда, Гайдар не видит собственно исследовательских проблем в истории советского периода и не считает заслуживающими внимания работы своих предшественников, например изощренные теории функционирования неденежной экономики, разрабатывавшиеся С. Струмилиным или А. Чаяновым. Социализм канул в прошлое, а методики оценки трудовых ресурсов вне рыночной “стоимости” – нет. Современные гендерные исследования применяют эти методики для того, чтобы выяснить и оценить колоссальный вклад “непроизводительных групп населения” – домохозяек, бабушек, нянчащих внуков, – в реальный рост экономики.^[30] Для Гайдара же совершенно легитимный и актуальный с точки зрения историографии вопрос о механизмах функционирования социалистической экономики как режима перераспределения власти и капитала (в том числе символического) в обществе просто не стоит.
Казалось бы, опыт радикальной экономической трансформации и реальной многоукладности российской экономики 1990-х годов должен был послужить для него ключом к пониманию истории России, высветив научные проблемы, прежде игнорировавшиеся историками. То, что Гайдар воспринял экономическую историю России как морализаторскую притчу, а не как исследовательскую проблему, говорит не о том, что он плохой историк, а о том, что он поверхностный экономист. И то, что он не увидел проблем в далеком прошлом России, свидетельствует о наличии у него определенных “слепых зон” в оценке современных условий. Так, например, становятся понятнее истоки приписываемой Гайдару легендарной фразы о том, что в результате реформ старики как обуза экономики вымрут. Егор Гайдар не производит впечатления бездушного робота, он заботливый отец, наверняка у него есть родственники преклонного возраста. Но в той экономической модели, которую он рассматривает как единственную норму, нет такой проблемы – “старики”. Предполагается, что в развитом капиталистическом обществе люди производят значительные выплаты в пенсионные фонды и отчисления на приобретение пакетов ценных бумаг в течение трудового периода, чтобы в старости сочетать личные накопления с социальным пособием. Нет для Гайдара – и многих его единомышленников – и проблемы социальных “льготников”. Их убеждение в том, что “на Западе” льготников не бывает, основано на весьма неполном знании, но, действительно, масштабы этой категории населения в России несравнимы с масштабом системы льгот (в том числе и “натуральных”, не денежных) в Западной Европе и США. Если же нормативная теория Гайдара не описывает феномен нищенствующих стариков и бедствующих льготников – их для него нет или им быть не полагается. Но статистически и физически они есть – и как им не быть, ведь российскому капитализму всего полтора десятка лет, и даже в эти годы не было той стабильности в экономике, которая позволила бы произвести накопления! Однако эмпирическая реальность не может поставить под сомнение теоретические представления ученого. Лично Гайдар, скорее всего, никого никогда не хотел вычеркнуть из жизни – но его теория вычеркивает “иррациональные” феномены, отказывая им в праве на существование. Отсутствие интереса к проблемам экономики социализма – дело личного выбора; непонимание того, как натуральное общинное крестьянское хозяйство, социалистическое производство или нянчащая внука пенсионерка участвуют в производстве ВНП – свидетельство неполного профессионального соответствия.
Точно так же понятно, в чем причина крайне эмоциональных обвинений Егора Гайдара в непатриотизме. В отличие от своих обличителей, которые никому не нужны за пределами России и даже за рамками узкой и слякотной стези “профессионального патриотизма”, Гайдар может успешно самореализоваться в любой стране мира и даже обеспечить себе более высокий экономический статус. Сознательно выбирая жизнь и работу в России, он тем самым демонстрирует патриотизм как акт личного свободного выбора, а не как последнее прибежище ущербного субъекта. Но в своем научном анализе, отвергающем эмпирическую реальность ради неуклюже заимствованной теории, Гайдар занимает высокомерную позицию по отношению к объекту своего исследования. Если он не соответствует нормативной модели – тем хуже для объекта. Конечно, не Гайдар развалил СССР; но, подобно хирургам времен Крымской войны, его научный подход знает лишь один способ врачевания ран: ампутацию. Все, что не вмещается в прокрустово ложе довольно наивной утрированно-либеральной нормативной схемы Гайдара, – “ампутируется”, выносится за скобки, становится фигурой умолчания, не анализируется. Там нет места субэкономике работяг, оказывающих простые услуги населению “за бутылку”; нет места “непроизводительным” работникам “домашнего фронта”; нет места нереформированному сектору сельского хозяйства, но нет места и регионам, не вписывающимся в жесткую структуру идеальной нации-государства. Гайдар не “разваливал” СССР, но его анализ не допускает существования “иррациональных” гетерогенных и симбиотических социально-экономических пространств, а потому настоятельно требует их деконструкции – не в смысле вскрытия внутренних механизмов, а в смысле механического разрушения, чтобы более ладно подогнать “остаток” под лекала нормативной теории.
Эта теория, в жертву которой приносится реальность, довольно проста – в части своих социально-политических оснований. Она имеет такое же отношение к реальному “Западу”, как штатнические представления поколения Василия Аксенова о стране длинных машин и рок-н-ролла – к реальной Америке. Исповедуемую Гайдаром доктрину невозможно однозначно соотнести с конкретным политическим проектом в Северной Америке или Западной Европе. Гайдар кажется наивным в своем методологическом рыночном экстремизме и удивительно архаичным в упорном игнорировании сферы политического как неотъемлемого компонента экономики. Многократные упорные заявления Гайдара о том, что он рассматривал свою роль в правительстве (и после) как роль технического эксперта, имеют под собой глубокую теоретическую основу: судя по его историческим штудиям, он действительно не видит, каким образом политическая система оказывается интегрированной частью экономики (помимо злополучного “административного ресурса”), и не умеет включить в свой анализ проблему взаимной конвертации символического, политического и финансового капиталов. Непримиримый борец с марксизмом, певец “чистой” рыночной экономики, существующей с государством в параллельных мирах, Егор Гайдар – типичный носитель “западничества”, выученного комсомольцами-аспирантами заочно, по отрывочным публикациям в начале 1980-х годов. Представители этой когорты – такие разные, как Е. Гайдар, А. Чубайс, А. Илларионов – во многом ответственны за то, что идеалы западного общества в постсоветской России оказались скомпрометированы. Олицетворяя собой определенную социальную программу и ценности, они оставались верными идеализированному образу нормативной реальности, запечатленному в их сознании с юношеских времен, и с пренебрежением относились к “исходному материалу”, который надлежало реформировать. Они натолкнулись на политическую оппозицию, во много раз превышавшую их силы, но главный урон либеральной идее в России нанесли они сами тем, что не могли или не хотели корректировать абстрактную модель в соответствии с местной спецификой – в сфере политики и не умели анализировать ситуацию вне своей нормативной научной схемы – в сфере исследовательской.
Империя в России – это не только и не столько двуглавый орел и мытье сапог в Индийском океане, сколько попытка сохранить неустойчивое равновесие и баланс социальных групп и интересов в крайне разношерстном обществе. С точки зрения реальной политики, возможно, и нет необходимости в том, чтобы в одних политических границах существовали малые народы Севера и республики Кавказа, центральноазиатские и прибалтийские регионы. Однако исследователь, изучающий такую сложносоставную политию, реально существовавшую в прошлом или существующую в настоящем, не может игнорировать ее реальность лишь на том основании, что его аналитический инструментарий не позволяет помыслить это единство иначе как иррациональную химеру. “Деконструкция империи”, предпринятая Егором Гайдаром, не выполнила исследовательскую задачу комплексной аналитической интерпретации имперского [экономического] прошлого. Вместо этого Гайдар взялся за сугубо политическую задачу, приличествующую национально-освободительным движениям, но никак не академическому ученому, претендующему на роль ментора политической элиты пока еще территориально целостной страны. Если на следующем витке истории Россия претерпит очередное “усечение”, ответственными за это будут не только бездарные политики, но и интеллектуальная элита, непрофессиональная по характеру организации научного процесса, оперирующая гибридными аналитическими моделями, где архаический язык обществоведения нации-государства a la начало ХХ века причудливо переплетается с новейшими теориями постиндустриальной эпохи глобализации.