“Cемен Акимыч Анский совмещал в себе еврейского фольклориста с Глебом Успенским и Чеховым. В нем одном помещалась тысяча местечковых раввинов – по числу преподанных им советов, утешений, рассказанных в виде притч, анекдотов и т.д. В жизни Семену Акимычу нужен был только ночлег и крепкий чай... Русско-еврейский фольклор… в неторопливых, чудесных рассказах лился густой медовой струей. Семен Акимыч, еще не старик, дедовски состарился от избытка еврейства и народничества: губернаторы, погромы, человеческие несчастья, встречи, лукавейшие узоры общественной деятельности в невероятной обстановке минских и могилевских сатрапий, начертанные как бы искусной гравировальной иглой. Все сохранил, все запомнил Семен Акимыч – Глеб Успенский из талмуд-торы. За скромным чайным столом, с мягкими библейскими движениями, склонив голову на бок, он сидел, как библейский апостол Петр на вечери”, – так писал в эссе “Шум времени” Осип Мандельштам.^[1] Настоящее имя человека, который носил литературный псевдоним Семен Акимович Ан-ский, было Шлойме-Занвл Раппопорт.
Для богатой яркими личностями русско-еврейской жизни рубежа XIX – начала XX веков Ан-ский являлся фигурой уникальной и за свою недолгую жизнь (1863 – 1920) оставил яркий след в самых различных сферах общественно-политической и культурной жизни России. Он был личным секретарем влиятельного народнического мыслителя Петра Лаврова, стоял у истоков партии социалистов-революционеров, первым стал изучать фольклор шахтеров, явился автором гимна Бунда; обратившись к изучению еврейского фольклора, написал программную статью “Еврейское народное творчество”, организовал этнографические экспедиции в черту оседлости, создал Еврейский музей в Петрограде, написал и по сей день самую известную еврейскую пьесу “Диббук”, был депутатом Учредительного собрания, создал в Вильно Еврейскую историко-этнографическую комиссию, редактировал целый ряд русско-еврейских литературных, научных и художественных изданий, переводил на идиш русских поэтов, писал статьи по истории Франции и книговедению, был автором множества литературных произведений на русском и идиш, составивших соответственно пять и пятнадцать томов его Собрания сочинений.
Личность и творчество Ан-ского стали предметом международной научной конференции, состоявшейся в 2001 г. в Стэнфордском университете (США). Доклады, прочитанные на конференции, легли в основу глав, написанных для рецензируемой книги, которую можно без всякого преувеличения рассматривать как коллективное исследование удивительно многогранного наследия Ан-ского. Это не традиционная монография. Взгляды и концепции различных авторов этой книги дополняют друг друга, вступают в диалог, а иногда опровергают уже сказанное.
Научное наследие Ан-ского оказалось разбросанным по разным странам, архивам и библиотекам. Это издание было бы вряд ли возможно без документов, фотографий и других материалов, полученных из Национальной библиотеки им. Вернадского в Киеве, Института еврейских исследований в Нью-Йорке (ИВО), Государственного архива РФ и Российского государственного архива литературы и искусства в Москве, Отдела рукописей Национальной публичной библиотеки в Санкт-Петербурге, Российского этнографического музея и Центра “Петербургская иудаика”, других архивов и библиотек. Открывает книгу подробная, расписанная по годам (а отчасти и по дням) биография Ан-ского. Биографическую хронику, которую можно было назвать “Труды и дни Ан-ского”, составила Габриелла Сафран (один из редакторов книги). Ее дополняет библиография основных изданных трудов Ан-ского и исследовательской литературы о нем.
Введение к сборнику, “Ан-ский и маски модерной еврейской культуры”, написал Стивен Ципперштейн. Он отмечает некоторые личные качества своего героя, интеллектуальную гибкость, позволявшую ему быть своим в русских и еврейских политических партиях, пользоваться уважением в бундовских кругах, а также в среде их оппонентов – сионистов. Обширный материал, собранный этнографическими экспедициями Ан-ского, и по сей день продолжает анализироваться и далеко не полностью введен в научный оборот в области восточноевропейских еврейских исследований (Р. 5).
Многие авторы рецензируемой книги по сути задаются одними и теми же вопросами. Кем был Ан-ский: профессиональным фольклористом или любителем, мастером-беллетристом или мечтателем, выросшим из русского шестидесятника XIX века? Остается неясным и то, был ли он прежде всего общинным деятелем, политиком, писателем-беллетристом и мемуаристом, или автором пьес и репортажей, или, как уже отмечалось, фольклористом? Что оставалось наиболее важным для него в критические моменты его жизни? Какое начало объединяло всю его деятельность и его энтузиазм? При ближайшем рассмотрении многое из того, что мы знаем об Ан-ском, пишет Ципперштейн, является ненадежным, сомнительным и гипотетическим или носящим характер скорее агиографии, чем биографии. В немалой степени этот “миф Ан-ского”, разнообразные интерпретации его общественной деятельности и творчества продолжают привлекать исследователей самых различных направлений.
В сравнении с более идейно последовательными современниками, такими как Семен Дубнов, Хаим-Нахман Бялик, Ахад Гаам, Ан-ский остается необычной фигурой. Неопределенность идейного центра, разнообразие интересов, искренняя отдача своему делу, искрометность, неформальность, иногда совершенно рискованные устремления, интеллектуальные, политические, литературные и даже романтические, – все это создает вокруг его личности необыкновенную ауру. Его жизнь была наполнена не только головокружительными деяниями и достижениями, но и многими нереализованными замыслами. Ан-ский умер в тот момент, когда он вынашивал многочисленные планы по созданию новых организаций и политических партий, музеев, изданий. Оставаясь мечтателем, он, тем не менее, смог открыть школы, создать общинные программы, организовать в годы Первой мировой войны масштабную кампанию помощи еврейскому населению. Несомненно, Ан-ский страдал от своей бездомности. Ему приходилось писать в кафе, дешевых гостиницах, в квартирах друзей и почти всегда в дороге. За короткий период (1918 – 1920), между бегством из большевистской России и переездом в Варшаву, где он умер, Ан-ский успел создать виленское историко-этнографическое общество, прочитать лекции в защиту традиционного хедера и заявить о создании новой еврейской политической партии, сочетавшей социалистическую, сионистскую, идишистскую и гебраистскую платформу, – пишет автор первой главы книги Давид Роскис (David Roskies). В сравнении с жизненным опытом других еврейских интеллектуалов того периода жизнь и деятельность Ан-ского представляется Роскису более открытой.
Вместе с тем, вопрос о взаимосвязи биографии и литературного творчества Ан-ского – один из важных сюжетов во многих статьях сборника. Ряд авторов книги задается вопросом, как мы можем оценивать Ан-ского: как писателя, чье творчество является “инновационным” или “подражательным”? Должен ли его труд рассматриваться наряду с трудами таких классиков, как И.-Л. Перец или Шолом-Алейхем? Наконец, можно ли Ан-ского ставить в один ряд с таким писателем, как Шолом Аш? Другой вопрос, связанный с предыдущим: является ли “Диббук” сугубо литературным произведением, или же его главное значение определяется не текстуальными факторами? Какова причина столь продолжительной популярности этой пьесы? Почему сохраняется и даже растет интерес к произведениям Ан-ского: по причине его столь необычного жизненного пути? И если это так, задается вопросом Ципперштейн, то почему именно биография, а не анализ литературных произведений – наиболее плодотворный путь для понимания его творчества?
Подобно Джорджу Оруэллу, Ан-ский продолжает захватывать наше воображение, потому что он рассматривается как ярчайший представитель своего времени. В своей недавней статье Дэвид Бялы^[2] строит исследование о модерном восточноевропейском еврействе именно вокруг личности Ан-ского и его биографии, которая персонифицирует в себе очень много, что характерно для культуры того переходного периода. Роскис также нашел место для Ан-ского на современной научной карте. Глава в книге основывается на его более ранней известной статье “Ан-ский и парадигма возвращения”,^[3] по мнению Ципперштейна, лучшем исследовании по теме. Возвращение Ан-ского к своему народу и его прошлому было типичным явлением, считает Роскис, определяя такое возвращение как “нормативное”. Исследователь представляет жизнь Ан-ского подобно “четырехактной драме”: разрыв с евреями и полное погружение в русскую культуру; политические и духовные потрясения, оставшиеся для него неразрешимыми; публичное раскаяние и возвращение в еврейскую жизнь и, наконец, освоение еврейской культуры средствами, почерпнутыми из народничества. Для него, в значительной мере так же, как и для Переца, чье влияние на начало деятельности Ан-ского как писателя было значительным, хасидизм являлся основным духовным источником для еврейского будущего. Ан-ский демонстрирует (главным образом в “Диббуке”), что хасидские рассказы практически так же, как и библейские сюжеты, составляют сокровищницу иудаизма. Основатель хасидизма Бешт, главный персонаж ранних хасидских легенд, был для Ан-ского “королем Артуром, сэром Ланселотом, сэром Галахадом, отлитым в одном”. Сильвия Анна Гольдберг (Sylvie Anne Goldberg) решительно не приемлет концепцию Роскиса. Можно ли, риторически спрашивает она, считать, что Ан-ский большую часть своей совершеннолетней жизни полностью отстранялся от еврейских проблем? Книги, которые он читал и писал, составляли центральное начало в его реальной жизни. Дороги, которые он выбирал (как в начале, так и в конце своей жизни), включали заботы как об общих проблемах, так и о собственно еврейских. Как и еврейский народ, он пребывал “меж двух миров”. Ан-скому было присуще ощущение еврейского “вечного” вне времени, присутствия этого “вечного” в еврейской истории. В поисках ответов на непростые вопросы, ставшие перед еврейским народом в эпоху модерна, он обращался к народным истокам еврейской культуры.
Опираясь на архивные материалы, ставшие доступными после распада СССР, Сафран и Йоханан Петровский-Штерн (Yohanan Petrovsky-Shtern) стремятся установить связь между творчеством Ан-ского и его жизнью. Так, в главе “Ан-ский в 1892 г.: еврей и миф Петербурга” Сафран анализирует вхождение безвестного молодого провинциального еврея Раппопорта, писавшего рассказы о крестьянах и евреях, в мир русской литературы и литературный мир Петербурга. Его литературные тексты всегда оставались стилистически в рамках основного направления русской литературы, а избранная им литературная “маска” определялась установившимися жанрами русской литературы. Созданный им образ позволил предстать ему в качестве петербургского писателя и даже типичного представителя русской интеллигенции. Ан-ский принадлежал к поколению русских и еврейских писателей, для которого различия между собственной биографией и творчеством или частной жизнью и политикой были смутными, если и существовали вообще. Ан-ский конструировал литературную идентичность посредством творчества. Своими произведениями он адаптировал себя к русской модели, но позже сам ее изменил, ассимилировал, исходя из собственного положения воссоздал петербургский характер в традиции Раскольникова и еврея, помнившего о своей матери. И в этом смысле Ан-скому раньше, чем, например, Осипу Мандельштаму, удалось найти место в русской литературе, заговорить и обозначить литературное присутствие, которое могло быть как еврейским, так и русским (Р. 82).
Опираясь на обширную источниковую базу, Брайан Горовиц (Brian Horowitz) показывает “духовную эволюцию Ан-ского”, которую тот претерпел вместе с другими представителями петербургской еврейской культурной и политической элиты – историками, безработными присяжными поверенными, врачами, работавшими в еврейских общинах. Это были и те, кто редактировал свои издания и стал инициатором впечатляющего научного проекта того времени – шестнадцатитомной русско-еврейской энциклопедии: Семен Дубнов, Генрих Слиозберг, Максим Винавер и Александр Браудо. Поворот Ан-ского после 1905 г. от “материалистической” к “духовной” политике (согласно терминологии Горовица) был широко распространенным явлением. Именно Ан-ский (чье стихотворение “Клятва” стало партийный гимном Бунда, в котором есть такие слова: “Мессия и Иудаизм умерли / другой мессия идет”) начал подчеркивать необходимость сближения буржуазии c радикальными интеллектуалами, преодоления разрыва между традиционными и нерелигиозными евреями, между еврейским народом и экономически преуспевающими слоями. Тематика художественных произведений Ан-ского изменилась: корыстные, традиционные еврейские угнетатели, столь заметные в его ранних работах, сменяются образами традиционных евреев. Народнический натурализм в беллетристике уступает место символизму, в значительной степени, как пишет автор, под влиянием Переца. Ан-ский подчеркивает основное вековое начало в еврейском народе – духовность. Именно эти изменения наиболее последовательно отражены в его известной статье “Еврейское народное творчество”. Концепция Ан-ского была более гибкой, менее догматичной, и Горовиц соглашается с проницательным мнением Дубнова об Ан-ском, который отмечал, что последнему свойственно больше “политического темперамента, чем твердой идеологии” (P. 113).
В главе, посвященной отражению личной идентичности в литературном творчестве Ан-ского, Михаил Крутиков вслед за Сафран, Петровским-Штерном, Горовицем и Роскисом пишет о неизбежной связи между жизнью и творчеством Ан-ского. Лучшими произведениями Крутиков считает именно те, в которых отражен личный жизненный опыт. Многие особенности творчества Ан-ского, считает исследователь, позволяют говорить о близости его советским еврейским литературным авторитетам, таким как Исаак Бабель, Илья Эренбург и Эдуард Багрицкий. Пространство, где Ан-ский создает нечто новое, по мнению Крутикова, появляется в стремлении найти место в жизни, творчестве и политике, жить не “меж двух миров”, как это часто интерпретируют исследователи, а в гармоническом существовании, одновременно и в русской, и в еврейской культурах. Ан-ский представляется автору тем редким среди восточноевропейских мыслителей fin de siécle героем, который своей жизнью и творчеством может быть интересен для сегодняшнего поколения.
В главе, написанной Джонатаном Франкелем (Jonathan Frankel), рассматривается основное произведение Ан-ского, в котором выразилось его отношение к революции, – повесть “В бурю”. В отличие от других литературных произведений еврейских авторов, Ан-ский останавливается на тех днях революции, которые отличались оптимизмом: до периода погромов и контрреволюции, распада еврейского/нееврейского политического сотрудничества. Такое изображение революции, считает Франкель, отражает веру Ан-ского в возможность русско-еврейского согласия, взаимопонимания между различными поколениями среди самого еврейства. Это мнение подкрепляется тем обстоятельством, что Ан-ский начал работать над повестью как раз в то время, когда яростно полемизировал с Дубновым, его “Уроками страшных дней”, в 1906 г., и выражал более оптимистический взгляд в полемической работе “В уроках страшных веков” .
Сэт Волиц (Seth Wolitz) анализирует пьесу Ан-ского “Диббук” в контексте Серебряного века. Будучи первоначально написанной по-русски, впервые опубликованной на иврите и впервые сыгранной на идиш, пьеса, по мнению Волица, была обращена как к русской, так и к еврейской аудитории. Неудивительно, что именно она оказалась “в центре языкового Кulturkampf” (P. 168). В статье Всеволода Иванова “Ан-ский, Евгений Вахтангов и ‘Диббук’” упоминается о глубоком влиянии экспрессионистского и футуристического театра “Габимы”, в котором Евгений Вахтангов поставил эту пьесу, на творчество Всеволода Мейерхольда и Сергея Эйзенштейна.
Рецензируемое издание, разумеется, не прошло и мимо гендерной тематики. Один из ее аспектов рассматривается, в частности, в статье Натаниэля Дoйча (Nathaniel Deutsch) “Ан-ский и этнография еврейских женщин”. Самой этнографической экспедиции, организованной Ан-ским, ее роли в недолгой истории Еврейского музея предреволюционной России уделяется внимание в главе, написанной Вениамином Лукиным (Benjamin Lukin). Автор указывает на различное отношение еврейских интеллектуалов того времени к значению и роли фольклора, материальной и визуальной культуре как источникам для познания еврейского прошлого и образовательного ресурса для будущего. Все, что составляет ядро еврейской визуальной культуры (синагогальное искусство, надгробия, произведения искусства еврейской традиции, иные материалы, собранные этнографическими экспедициями), являлось объектом дискуссий того времени о роли и значении артефактов для национального воспитания. По сведениям самого Ан-ского, в его собрании к 1914 г. уже находилось не менее 700 предметов, которые могли быть экспонированными в будущем Еврейском музее. Заметим, что собранные руководимыми Ан-ским экспедициями барона Гинцбурга произведения еврейского искусства ждала нелегкая судьба. И поныне “поручение” Президента РФ, сделанное им еще в 2004 г. после встречи с премьер-министром Израиля, о создании в Санкт-Петербурге Еврейского музея, в основу которого может быть положена коллекция Ан-ского (значительная часть коей находится в запасниках Санкт-Петербургского Российского этнографического музея), так и осталось нереализованным.
Джон Боулт (John Вowlt) в своей главе рассмотрел вопрос о влиянии экспедиций Ан-ского на русский авангард. Он отметил, что Ан-скому, имевшему серьезное политическое влияние среди российских радикалов, не удалось занять подобающее положение в российских академических этнографических кругах Петербурга. В Вильно, несмотря на то, что этот город стал для него домом всего менее чем на один год, как показывает в своей главе Сесиль Кузниц (Cecile Kuznitz), интеллектуальное наследие Ан-ского оказалось востребованным. Фольклористическая работа Ан-ского была поддержана при создании основанного там Еврейского научного института. Здесь же ему удалось организовать и Еврейское историко-этнографическое общество, что позволило уже в условиях военного времени и недостатка средств начать изучение штетлов виленского региона и приступить к собиранию исторических документов. Являлся ли Ан-ский “отцом” еврейской этнографии? На этот вопрос пытается ответить в сборнике Жак Кугельмас (Jack Kugelmass). Границы, разделяющие еврейскую этнографию, фольклор и антропологию, относительны и неопределенны. Методика, которую использовал Ан-ский, была, по мнению автора, устарелой и нетрадиционной. Однако масштабность его этнографических коллекций, их недоступность в советской России и отсутствие подобных коллекций, отражающих историю иных сфер культурной еврейской жизни, – все это создало Ан-скому “влиятельный миф”, не связанный с реальным влиянием его работы и оценкой ее качества.
В этом обширном издании имеется и приложение – обнаруженный в одном из петербургских архивов Всеволодом Ивановым и переведенный с русского на английский язык вариант пьесы “Меж двух миров (Диббук)”. Впервые этот текст был издан в Москве в сборнике со вступительной статьей Иванова.^[4]
Объем рецензии не дает возможности представить все опубликованные в книге статьи. Тем не менее можно с уверенностью сказать, что личность Ан-ского, соединившая в одном лице столь различные “миры”, притягательная неповторимость этого русско-еврейского деятеля рубежа столетий, как и оставленное им интеллектуальное и художественное наследие, по-прежнему не исчерпаны как предметы исследования и останутся важной темой в русско-еврейской истории и антропологии.