Тема религии в сталинском СССР была и остается одной из самых модных в исследованиях советского периода российской истории. Общее количество только научно-исследовательских монографий, публикаций источников и мемуаров, изданных на наиболее распространенных европейских языках, не поддается оценке, не говоря уже об огромном количестве публицистической и откровенно пропагандистской печатной продукции, затрудняющей работу любого учёного. Кроме того, даже очень специфические сюжеты, например судьба евангелическо-лютеранских общин на Северо-Западе РСФСР в военные годы, вызвали в сопредельной Финляндии появление десятков серьёзных научных работ, практически не известных за пределами этой страны по причине языкового барьера.^[1] Упомянутый барьер, отметим, немного забегая вперёд, стал серьёзным препятствием и для автора рецензируемой монографии. Публикации источников и литература на французском и немецком языках остались для него недоступными, в т.ч. такие фундаментальные издания, как “Акты и документы Святого Престола, относящиеся ко Второй мировой войне” в 11 томах^[2] или “Фашистская оккупационная политика в СССР 1941 – 1945 гг.”.^[3] В силу вполне объективных обстоятельств Стивен М. Майнер как меж двух огней оказался между невозможностью объять необъятную и разноязычную историографию и опасностью в очередной раз пересказать известные всем факты и трактовки. Отметим, что последнего искушения автор книги, рассчитанной на англоязычную аудиторию, не смог полностью преодолеть. Единственным выходом для исследователя было обнаружить неожиданный поворот темы, поставить каверзный вопрос и найти на него нетривиальный ответ. В общем и целом ему это удалось: подобно многим коллегам, перечитавшим некоторое количество работ предшественников и изданий опубликованных источников и не пожелавшим ограничиться их изложением, автор решил выступить в роли борца с мифами массового сознания об истории Второй мировой войны.
Майнер намеревается пересмотреть весьма распространенное представление о коренном изменении советской политики по отношению к религии после 22 июня 1941 г., а точнее после речи И. В. Сталина 3 июля, начавшейся с обращения “Дорогие соотечественники! Братья и сестры!”, со слов, которые, как можно прочесть, “были подсказаны не марксистско-ленинской идеологией, а скорее церковной проповедью”.^[4] Отправной точкой служит для Майнера “вопрос 1943 года”: “Почему Кремль ждал вплоть до того момента, когда дела военные стали окончательно склоняться в его пользу? Почему он не действовал в более тяжелые 1941 – 1942 гг., когда Красная армия отступала к своим последним рубежам и Москве требовался каждый, кто мог носить оружие?” (P. xiv). Все последующие страницы книги служат, по сути, ответом на этот вопрос. Ответ выводится автором из убеждения в том, что сталинская политика в отношении религии в годы войны “повторяла в её основных чертах политику дореволюционного периода”, в который “цари использовали церковь для укрепления контроля Санкт-Петербурга над неустойчивой западной границей Российской империи, а также для продвижения российской внешней политики” (P. 11). В этом контексте весьма забавно выглядит завершающая введение фраза: “Если бы Палеолог (французский посол в Санкт-Петербурге в гг. Первой мировой войны) оказался свидетелем советской политики в области религии в 1939 – 1945 гг., он был бы поражен, обнаружив, насколько атеистическое государство оказалось вовлеченным в те самые замшелые средневековые дрязги, о которых он с удивлением рассказывал в 1914 году” (P. 24). Называя религиозное возрождение на оккупированной территории “спонтанной реакцией общества на дезинтеграцию советского режима, возвращением к историческим корням вследствие политического и социального вакуума” (P. 34), Майнер не связывает с ним причину нового отношения к религии в СССР. Последнее должно было, по его мысли, “выполнить великую задачу”: преодолеть сомнения части западного общественного мнения в идее союза с первым в мире социалистическим государством против гитлеровской Германии. “В то же время советские пропагандисты обращались к общественному мнению оккупированных нацистами европейских стран, чтобы убедить их, в первую очередь, не поддерживать т.н. ‘крестовый поход’ Гитлера против безбожного коммунизма, затем восстановить их против угнетателей-нацистов, а позднее, когда ход военных действий изменился, побудить их помогать или по меньшей мере не препятствовать вступлению Красной армии в Центральную Европу” (Pp. 230-231).
Первая глава “Религия и национальность. Советская дилемма 1939 – 1941 гг.” служит своеобразным прологом, который следует признать неудачным. Автор ставил перед собой задачу показать, что на вновь приобретенных территориях советская власть использовала Русскую Православную Церковь как один из инструментов укрепления собственного влияния, но убедительных доказательств тому не приводит. Упоминаемое им направление епископа Сергия (Воскресенского) на Волынь с последующим в 1940 г. назначением на митрополичью кафедру в Ригу для эффективного подчинения местного православного духовенства московской иерархии (P. 48) к таковым не может быть причислено в полной мере. “Вновь открытая Кремлем для себя возможность использования РПЦ в политических целях” (P. 50) заключалась отнюдь не в лояльности местного населения, которое именно на этих территориях оказалось наиболее последовательно враждебным новому политическому порядку. Политической задачей, которую могла решать РПЦ одним своим присутствием на западных границах, была легитимация исторической принадлежности приграничных земель к территориальному массиву, на собирание которого претендовал отныне СССР. Восьмиконечные кресты на куполах и шпилях сами по себе выполняли роль пограничных столбов. Но этот аспект проблемы полностью выпадает из поля зрения автора монографии.
Глава 2 “Священная война Сталина начинается, 1941 – 1943 гг.” напоминает, в целом, общеизвестные для англоязычного, да и для российского читателя факты, такие как катастрофическое для Красной армии начало войны и детали весенней кампании 1942 года, отсутствие боевого духа у нерусского населения СССР, а иногда и его открытые симпатии к интервентам, в т.ч. и на западе Украины, что приводило к дезертирству, нанесению себе увечий и межнациональным конфликтам в воинских частях (Р. 65). Ссылаясь на американского посла военных лет Аверелла Гарримана, Майнер повторяет общепринятый тезис об использовании советским правительством русского национализма для мобилизации общественных симпатий в стране (Р. 67), чему была подчинена в т.ч. и деятельность РПЦ, объявившей Гитлера “антихристоподобным” устами митрополита Сергия (Страгородского) в ноябре 1941 года (P. 77). В то же время Майнер характеризует “религиозное возрождение” в этот период как “ограниченное” (P. 79), несмотря на разрешение открыто праздновать Пасху 5 апреля 1942 г., что опять же не расходится с бытующими в современной историографии точками зрения.^[5]
Глава 3 “Священная ненависть к врагу. Церковь на службе советской внешней политики, 1942 – 1943 гг.”, несмотря на свой заголовок, посвящена почти исключительно 1943 году, когда перелом в ходе войны поставил вопрос о том, будет ли СССР экспортировать свое общественное устройство, и атеизм в том числе, в страны Европы (Р. 95). По мнению Майнера, СССР сумел осуществить “одну из своих самых успешных операций, направленных на англо-американскую аудиторию” (P. 96), чтобы доказать обратное. Её составными частями были встреча митрополита Николая (Ярушевича) с британским дипломатом Лэйси Бэггелаем, на которой английской стороне было преподнесено пропагандистское издание “Правда о религии в России”, впоследствии переведенное на английский язык. Другим действием, рассчитанным на внешнеполитический эффект, было, по мнению автора, проведение Третьей Всеславянской конференции 9 мая 1943 г. в Москве, в которой активное участие приняло православное духовенство (P. 112), устами митрополита Николая объявившее борьбу с Гитлером “священным долгом всех христиан” (P. 114). Впрочем, двумя страницами ранее автор сам высказывал сомнение в эффективности призывов покинуть позиции и сложить оружие, обращенных к румынским солдатам от лица русских православных иерархов (Pp. 111-112).
Само избрание Патриарха 12 сентября 1943 г. на Поместном Соборе РПЦ рассматривается в главе 4 “По образу Ватикана” как пропагандистский акт, направленный на то, чтобы, с одной стороны, преодолеть скепсис той части православного духовенства в СССР, которое было уверено в том, что “конец войны будет концом Церкви” (P. 128), а с другой стороны – создать церковно-канонические механизмы для борьбы с украинскими националистами (P. 137). В этой главе автор ещё раз обращает внимание читателя на то, что избрание Патриарха произошло не в момент, когда немецкие войска стояли у стен Москвы, а в 1943 году. Он не упускает случая подметить: по его мнению, последнее свидетельствует, что именно в это время советскому правительству “потребовались от РПЦ более разнообразные услуги” (P. 131).
Содержание упомянутых услуг Майнер пытается раскрыть в следующей, пятой главе “Собиратель украинских земель: Церковь и восстановление советской власти на западных границах”. Центральный сюжет этой главы – ликвидация греко-католической Церкви на Западе Украины и в Молдавии, развернувшаяся на фоне пропагандистской атаки против Ватикана. Острием последней было обращение “К христианам всего мира” (разосланное 7 февраля 1945 г. от имени Поместного Собора, собравшегося 31 января – 2 февраля в присутствии Патриархов Антиохийского и Александрийского), фактически обвиняющее Ватикан в попытке покровительствовать нацистам. “Православная атака на Рим служила для изоляции греко-католиков на Западной Украине и для противодействия влиянию Ватикана в Восточной и Центральной Европе” (P. 195). В то же самое время автор совершенно упускает из вида положение вещей на северо-западных границах СССР, где доминировало население, исповедовавшее римский католицизм и лютеранство, сохранившие в Литве, Латвии и Эстонии свои организационные структуры. Равным образом вне фокуса данного исследования осталась такая тема, как участие РПЦ в деле репатриации, на фоне которой разворачивалась борьба с влиянием “зарубежников”, закончившаяся присоединением значительного числа иностранных приходов к Московской Патриархии.
Глава 6 “Вы заставили меня полюбить Вас. Продажа союза начинается” посвящена тому, как на начальном этапе сотрудничества между СССР и западными союзниками решалась задача вытеснения на политическую обочину сил, скептически настроенных по отношению к стране Советов: изоляционистов и католиков, в том числе американцев польского происхождения (P. 241). Как отмечалось во внутреннем обзоре настроений слушателей Би-Би-Си, подготовленном в июле 1942 г., “причиной недопонимания и глубокого недоверия был вопрос о преследовании (верующих, – П.К.), настоятельно требовавший прояснения” (P. 207). Советское правительство, как отмечает Майнер, вполне осознавало проблему, и ещё в 1941 г. религиозная тематика заняла существенное место в советской культурной программе за рубежом (P. 234).
В главе 7 “Голос Советов крепнет” автор старается описать методы, которыми пользовалась советская пропаганда: использование агентов влияния, таких как Питер Смоллетт, а также руководство Англиканской Церкви в лице архиепископа Кентерберийского Вильяма Темпла и архиепископа Йоркского Сирила Гарбетта, посетившего Москву в сентябре 1943 г. и встретившегося с новоизбранным Патриархом всея Руси Сергием (Страгородским). В интервью по возвращении из СССР Гарбетт сообщил: “Русская Церковь сегодня пользуется такой свободой, какой у неё не было на протяжении столетий” (P. 270). Тем самым Майнер возлагает значительную долю ответственности за рождение мифа о религиозном возрождении в СССР военных лет на пропагандистов из Би-Би-Си.
Заключительная глава 8 “Хранители истины” посвящена размышлениям автора о том, как советские пропагандисты пользовались западной свободой слова для нивелирования опасных для имиджа страны-союзника довоенных представлений об СССР как об атеистическом государстве. Майнер довольно подробно описывает деятельность некоторых иностранных корреспондентов в Советском Союзе: Маргарет Берк-Уайт, Александра Верта, Пола Винтертона. Пересказ истории взаимоотношений советских властей с американской организацией “Russian War Relief” является очень занимательным чтением, показывая, насколько различие американского и советского подхода к пропаганде могло стать фактором возникновения аппаратного конфликта. Однако не совсем понятно, каким образом он работает на заявленную автором тему монографии.
Поставив перед собой задачу выстроить логически стройную конструкцию, Майнер прошёл мимо целого ряда вопросов, и именно эта его избирательность должна быть поставлена ему в упрёк в первую очередь.
Вследствие откровенного “православиецентризма” в исследовании слова “религия” и “церковь” в подавляющем большинстве случаев следует читать как “православие” и “РПЦ”. В итоге содержание монографии не вполне совпадает с названием, которое вызывает в читателе надежду на то, что автор нарисует широкую панораму религиозной политики советского государства в 1941 – 1945 годах. Если речь не идет о борьбе с Ватиканом за Западную Украину, прочие конфессии практически не упоминаются, что более соответствует мифологической картине “православной России”, очередной жертвой которой пал сам Майнер, чем реальным процессам взаимодействия советских государственных органов, в частности Совета по делам религиозных культов при СНК, с католичеством, протестантизмом, иудаизмом и исламом, нашедшим свое отражение в публикациях на русском и европейских языках.^[6] Совершенно обойденной вниманием автора оказалась тема религиозного фактора во взаимоотношениях советской дипломатии с голлистским движением во Франции, самым непосредственным образом повлиявших на сохранение католических приходов в Москве и блокадном Ленинграде. Она могла бы внести существенные коррективы в нарисованную Майнером картину откровенно антикатолической политики советского руководства, унаследованной, по его мнению, от дореволюционных времен.
Более того, приводимые автором свидетельства преференций советской власти в пользу РПЦ действуют в ущерб его же тезису о сугубо пропагандистском характере религиозной политики в СССР, ориентированной на западных союзников. Майнер не пытается объяснить читателю, чем возрождаемая, по его мнению, “симфония” светской и духовной власти византийского образца была для англо-американских партнеров предпочтительнее довоенного большевистского атеизма и как к этой “симфонии” относились традиционные почитатели и агенты влияния Советского Союза на Западе из числа левых интеллектуалов и активистов компартий.
Статистические данные об открытии церквей в 1944 – 1945 гг. показывают, несмотря на относительно малый процент положительно рассмотренных заявлений “двадцаток” (17%, что в абсолютных показателях составляло 716),^[7] что завершение войны и уменьшение потребности в пропагандистском влиянии на союзников не отметили собой изменений в политике властей СССР в отношении РПЦ. В одной Ленинградской епархии число приходов РПЦ возросло за период с августа по сентябрь 1944 г. со 155 до 184.^[8] Это, скорее, свидетельствует о том, что властям приходилось считаться с ростом религиозных настроений в обществе и допускать послабления, которые были рассчитаны не столько на внешнеполитический резонанс, сколько на сохранение внутриполитической стабильности. Послабления касались не только последователей РПЦ, но и представителей некоторых деноминаций т.н. “русского протестантизма”: евангельских христиан и баптистов, получивших после объединения в союз осенью 1944 г. возможности для легализации деятельности отдельных общин и издания трехтысячным тиражом “Братского вестника” с января 1945 года.
Монография Майнера читается легко и увлекательно, представляя собой хороший пример того, как заявленная борьба с историографическими мифами превращается в мифотворчество и в подмену одного мифа другим, лишний раз показывая уязвимость исторического сочинения, написанного в жанре повествования о том, “как всё было на самом деле”.