Интерес исследователей к сравнительному анализу истории стран, возникших на постсоветском пространстве, в период после провозглашения ими государственной независимости логичен и вполне закономерен. Ученым, безусловно, интересно проследить, как складывается историческая судьба стран и народов, которые начали “новую жизнь”, стартовав из сходных условий. Даже если принять во внимание разницу в ресурсном потенциале бывших республик, исходные политико-идеологические условия были фактически одинаковыми. Не менее важно понять, какие факторы и обстоятельства определили особенности в общественно-политическом и социально-экономическом облике новых независимых стран.
Именно в таком ключе составлены несколько выпусков коллективных трудов из серии “Baltic and East European Studies”, изданных Baltic and East European Graduate School (BEEGS) в 2002 – 2006 гг. под редакцией Эгле Риндзевичуте. В отдельных выпусках упомянутого издания собраны материалы серии международных междисциплинарных семинаров, проводившихся с 2002 г. и посвященных современным трансформациям на постсоветском пространстве – в Литве, Беларуси, России, Эстонии, Украине. Первый из рецензируемых ниже сборников содержит материалы семинара “Современные изменения в Украине”, организованного Университетским Колледжем BEEGS в городе Хаддинге (Швеция) 28 ноября 2003 года.
Если сравнивать наполнение сборников, сфокусированных на разных регионах некогда единого государственного пространства, то становится заметным сходство приоритетов в интересах исследователей. Наибольшее внимание уделено ими геополитической составляющей развития новых независимых стран, в особенности отношениям с Европейским союзом, трансформациям политической системы и формированию национальной идентичности посредством исторического дискурса, дискуссий об историческом наследии, коллективной памяти.
Украина, по замечанию редакторов сборника, с недавних пор ассоциируется в мире с последней ненасильственной революцией,^[1] поставленной многими исследователями в один ряд с известными революционными событиями в Чехословакии в конце 1960-х и прибалтийских республиках в 1990-е годы. Недавние события в украинской общественно-политической жизни стимулировали интерес к истории Украины новейшего периода. Историки пытались понять, какие обстоятельства привели к такому всплеску гражданской и политической активности украинского общества после десятилетия относительного спокойствия и апатии. Свои версии ответов на эти вопросы предлагают авторы статей, представленных в сборнике. Хотя большинство исследователей не ставит перед собой задачу показать предпосылки революции (над этим размышляет разве что Тарас Кузьо (Taras Kuzio), известный исследователь украинской истории и политики, профессор Университета Дж. Вашингтона, США), тем не менее в их материалах находим факты и суждения, которые характеризуют ситуацию в стране, указывают на множество острых общественно-политических и социально-экономических противоречий, формировавших потенциал социального протеста.
Статья Кузьо, открывающая сборник, структурно разделена на три части. Автор последовательно рассматривает проблемы разрыва, наблюдаемого между демократическим прогрессом в Центрально-Восточной Европе и государствах Балтики и основными тенденциями в развитии стран, входящих в СНГ, излагает теоретические размышления относительно характера политического режима в Украине и в завершение анализирует избирательную кампанию 2004 г., а также последовавший за ней “переходный посткучмовский” период.
Исследователь аргументированно утверждает, что на протяжении 1990-х годов в Украине сформировался смешанный (гибридный) политический режим, при котором одновременно функционировали демократические институты и процедуры и использовались авторитарные методы управления. В этом плане пример Украины вполне отображал доминирующие тенденции в большинстве постсоветских стран. Говоря о сходстве политических режимов в странах СНГ, Кузьо подчеркивает идентичность схем, используемых новыми элитами для легитимации своей власти. Для этого элиты формировали свой образ как образ гарантов стабильности, подвергались ревизии конституционные нормы, проводились референдумы “по народной инициативе”, фальсифицировались результаты выборов. Одинаковыми были и алгоритмы сращивания исполнительной власти с бизнесом. Кузьо акцентирует внимание на том, что правящие элиты, будучи сильно зависимы от власти, которая и давала им возможность стать таковыми, приобрести необходимый финансовый и промышленный капитал, всеми способами старались обезопасить себя от преследования в случае прихода к власти конкурирующих групп. Вариант устранения от контроля над управлением страной с возможными дальнейшими репрессиями со стороны новой власти составлял главную опасность для правящих элит. Желание удержать власть, чтобы избежать упомянутых неприятностей, по мнению Кузьо, и рождало авторитаризм. В условиях новой власти нелояльные конкурирующие элиты могли быть дискредитированы посредством обвинений в коррупции. Это убедительно показано на примере двух оппозиционных партий, которые представляли интересы “олигархов-диссидентов” – “Громада” и “Батькивщина”.
Автор излагает довольно детальное описание приемов и технологий, с помощью которых власть в лице Л. Кучмы и его окружения в конце 1990-х гг. пыталась противодействовать нарастающему протесту, кульминацией которого стала гражданская акция начала 2000-х “Украина без Кучмы”.
Размышления об особенностях политической системы современной Украины также представлены в статье известного украинского политолога и публициста Мыколы Рябчука “От ‘нефункционального’ к ‘шантажистскому’ государству: парадоксы постсоветского перехода” (“From ‘Dysfunctional’ to ‘Blackmail’ State: Paradoxes of the Post-Soviet Transition”). Поэтому представляется логичным прорецензировать этот текст сразу после статьи Кузьо, хотя он помещен в финальной части сборника.
По мнению Рябчука, для описания ситуации в Украине не совсем корректно использовать концепцию “переходного режима”, более приемлемым было бы употребление термина “незавершенная революция”. Также не оправдывает себя определение Украины как “слабого” государства. В действительности украинский олигархический режим в некоторых условиях продемонстрировал себя как сильный и эффективный, считает исследователь. Для его характеристики он предлагает использовать термины “шантажистского”^[2] и “нефункционального” государства. Разница между ними в том, что “нефункциональность” означает неспособность и нежелание государства удовлетворять некоторые основные потребности его граждан и заставить правительственные учреждения функционировать должным образом, на пользу обществу. При этом оно вполне функционально в реализации политики, приносящей пользу самой государственной системе и ее бизнес-партнерам. Сущность же “шантажистского государства” в том, что вместо традиционного тотального идеологического шантажа используется эффективный экономический. Государство создает такие условия, что практически каждый его гражданин не сможет выжить, не нарушив тех или иных законов и предписаний.^[3] Оно использует против своих оппонентов методы, которые не позволяют обвинить власти в политическом преследовании противников. Для этого используются неполитические рычаги: налоговая полиция и пожарная охрана, прокуратура и структуры, призванные лицензировать и контролировать экономическую деятельность. Такой набор “инструментов влияния” позволяет, с одной стороны, применять их к широкому кругу оппонентов режима (от простых граждан до представителей финансово-промышленных групп и СМИ), а с другой стороны – создает возможность избегать международной критики и санкций, преподнося все происходящее в стране как внутренние экономические или юридические проблемы, никоим образом не связанные с политикой. Для шантажистского политического режима характерны коррупция и запутанное законодательство, применяемое к тому же строго избирательно.
Прогнозируя ближайшее будущее, автор возлагает надежды на два главных фактора: формирующуюся демократическую оппозицию (статья была написана перед выборами 2004 г. в Украине) и влияние международного сообщества (особенно в отношении свободы слова, прав человека, власти права). По мнению публициста, указанные факторы могут обеспечить необходимый стимул, чтобы превратить неопределенные “преобразования” в реальный динамичный “переход”.
Статья шведского исследователя Андерса Нордстрома (Anders Nordstrom) посвящена, на первый взгляд, довольно конкретной проблеме соответствия украинской системы местного самоуправления общеевропейским принципам. Вместе с тем, необходимо отметить, что она затрагивает общие и значимые проблемы. Наиболее важные из них – несоответствие между декларируемой политикой и реальными шагами в сфере государственного строительства, а также проблема эффективности влияния международных институтов на внутриполитическое развитие стран на постсоветском пространстве. Последнее особенно важно для государств, находящихся на стадии перехода, в которых еще не выработаны или же не эффективны внутренние механизмы контроля. Автор фокусирует внимание на механизмах контроля со стороны международных организаций (в данном случае консультативного органа Совета Европы – Конгресса местных и региональных властей (CLRAE)) за развитием системы местного самоуправления Украины. В самой Украине проблема формирования полноценной системы местного самоуправления дискутируется с тех пор, как страна провозгласила независимость. Кроме того, эти вопросы тесно связаны с усовершенствованием территориального устройства, проблемой преодоления все более ощутимой регионализации страны. К сожалению, разработанные и принятые концепции и законы по этим вопросам так и не были реализованы.
Источником для проведения исследования послужили материалы мониторингов Украины, проведенных Конгрессом местных и региональных властей в 1995 – 2001 годах. Основная часть статьи Нордстрома посвящена анализу этих материалов по нескольким параметрам. Он рассматривает соответствие украинского законодательства принципам, изложенным в Европейской хартии местного самоуправления (ратифицирована Украиной в 1998 г.), деятельность организаций, призванных защищать и развивать систему местного самоуправления, а также соотношение ценностных установок украинского менталитета и положений упомянутой выше хартии. Наиболее успешным, по мнению исследователя, стало развитие организаций, отстаивающих интересы местного самоуправления. В Украине таковыми названы Ассоциация демократических местных советов Украины, Украинская ассоциация местных и региональных властей, Ассоциация городов Украины. Изучение данных мониторингов позволило автору проследить основные тенденции в отношениях CLRAE к Украине. Они характеризуются как движение от начального оптимизма через ухудшение в середине 1990-х гг. к некоторому улучшению в начале ХХІ века. Такие изменения обусловливались внутренней несогласованностью и недостатком украинского законодательства, а также несогласованностью его с положениями Европейской хартии местного самоуправления. Общий вывод автора неутешителен: Украина недостаточно готова к выполнению требований Хартии как на уровне государства, так и на уровне общества. Не споря в целом с автором, отметим то, что осталось вне его внимания. В Украине, особенно в последние годы, так называемые региональные элиты (финансово-промышленные группы, имеющие некую территориальную привязку), которые в идеале должны быть заинтересованы в развитии местного самоуправления, прикладывали свои усилия в несколько ином направлении – в соревновании за контроль над центральной властью.
Практически каждый исследователь ставит задачу доказать неадекватность устоявшихся стереотипов относительно того или иного события или явления. Эта составляющая исследовательского проекта была в полной мере реализована в научной разработке Маргрэт Совик (Margrethe Søvic) “Кто я? Восприятие языка и идентичности среди студентов Харькова” (“Who Am I? Perceptions of Language and Identity among Students in Kharkiv”). Статья посвящена проблеме соотношения языка и идентичности на примере ситуации в одном из самых больших городов Украины.^[4] Свои выводы исследователь основывает на результатах интервью со студентами Харькова, проведенных в октябре 2003 года. Придерживаясь точки зрения, которая неоднократно высказывалась исследователями, в том числе украинскими, Совик считает несколько упрощенным разделение украинского общества на три этнолингвистические группы: украиноязычные украинцы, русскоязычные украинцы, русскоязычные русские. В действительности разделить Украину лингвистически довольно сложно по причине широкого распространения двуязычия. Еще одним важным фактором, усложняющим проведение такой классификации, является очевидная разность в общественных взглядах и гражданской позиции представителей разных поколений. Если предложенная схема деления на указанные группы может быть приложена к старшему поколению, то среди молодежи, сформировавшейся уже в условиях независимого украинского государства и воспитанной его образовательной системой, такая схема, как правило, не работает. Совик концентрирует свое внимание как раз на первом поколении независимой Украины. Как показало проведенное исследование, многими молодыми людьми Харькова украинский язык воспринимается вполне нормально, а его использование в официальной сфере и быту рассматривается как закономерное. Среди молодежи фактически изжит стереотип отношения к украинскому как некоему лингвистическому недоразумению, языку низшего сорта. В этом отношении проблема состоит в другом. Интервью показали очевидную взаимозависимость языковой и гражданской самоидентификации. Исследовательница доказывает, что препятствием для позитивного восприятия украинского языка становится имидж (стереотип) Украины как слабого государства, что обусловлено неудачами в проведении социально-экономических реформ и особенностями политического режима. Гордости за страну добавляет разве что популярность украинской музыки и достижения спортсменов. Особенно четко это прослеживается, когда заходит речь о восприятии Украины посторонними, извне. Для иностранцев украинский язык является идентифицирующим фактором, отличающим украинцев от россиян. Приезжая в малознакомую Украину, они хотят видеть здесь украинский колорит, самобытную культуру, слышать украинскую речь. Проведенные интервью продемонстрировали, что особенности самоидентификации, традиционно приписываемые населению Западной Украины, ощутимы среди молодежи и восточных регионов страны.
В своем исследовании, подготовленном с помощью социологических методов, Совик практически не использует типичные для подобных работ статистические подсчеты. Предпочтение отдано цитированию интервью, что сделало публикацию намного читабельней и интересней. Вместе с тем, отсутствие указанных подсчетов не позволило более наглядно продемонстрировать превалирующие подходы и тенденции, существующие у исследуемых групп в отношении к языку и самоидентификации.
Несколько обособленно воспринимается статья украинского историка искусства Богдана Шумиловича “Действительно ли мы нуждаемся в западной методологии в украинском художественном образовании?” Его текст – скорее эссе, размышления на заданную тему. Чувствуется, что отношение автора к затрагиваемой теме – не только отношение беспристрастного исследователя, постороннего. Это также размышления человека, осознающего свою причастность, возможно, даже ответственность за развитие современного украинского изобразительного искусства, его авторитет и место в мировой художественной культуре.
Подобно тому, как это делает Нордстром применительно к оценке результативности европеизации системы местного самоуправления, Шумилович пытается разобраться, насколько востребованы и восприняты западные художественные ценности и концепции в современном изобразительном искусстве Украины.
Проанализировав существующие теории относительно пространства Восточной Европы и места в нем Украины, автор переходит к критике современной украинской системы художественного образования. В статье констатируется, что и сегодня в украинском искусстве продолжают существовать (конфликтовать) западно-ориентированные и национально-ориентированные группы, продолжают доминировать принципы советского реализма. Новые же идеи принимаются посредством возрождения тех канонов, которые были актуальны для поколения 1960-х годов. При этом “маскировкой” агрессивному настрою старшего поколения (именно оно составляет основу преподавательского состава) в отношении постмодернистских теорий служат аргументы о необходимости придерживаться своего собственного пути, возрождения традиций национального романтизма. Все это в конечном итоге рождает конфликт между профессорским составом и студентами, не удовлетворенными старыми методами преподавания. Шумилович, впрочем, так и не дает однозначного ответа на вопрос, поставленный в заглавии его статьи. Сформулированная исследователем гипотеза состоит в том, что вне зависимости от нашего отношения к разным новейшим веяниям в искусстве мы должны иметь широкий доступ к информации и как можно больше знать обо всем, что происходит в глобальном масштабе.
Второй сборник, реферируемый в данной рецензии, отличается от других изданий серии несколькими особенностями. Он посвящен не стране, а лишь отдельному региону, который, безусловно, имеет свою специфику и заслуживает особого внимания и рассмотрения. Сборник “Современные изменения в Калининграде. Окно в Европу?”, в отличие от рецензированного выше издания, более однороден по подбору статей и позволяет сформировать целостное впечатление об основных тенденциях и проблемах развития региона.
Сборник открывает статья известного литовского исследователя и дипломата Ромуальда Мисюнаса (Romuald J. Misiunas), посвященная главным проблемам Калининградской области – ее статусу и самоидентификации населения. Пытаясь разобраться в этих вопросах, автор затрагивает практически все стороны жизни эксклава (“exclave”). В статье констатируется глубокий социально-экономический кризис в регионе, обусловленный, по мнению автора, несколькими причинами: чрезмерной милитаризацией экономики, неурегулированностью вопросов транзита, пассивностью международного сообщества, ссылающегося на международные соглашения относительно status-quo и не желающего открывать этот “ящик Пандоры”. Но главная беда Калининградской области даже не в социально-экономической разрухе, о которой свидетельствует приведенный в статье статистический материал. Центральная проблема региона, по убеждению исследователя, находится в психологической плоскости. Имеется в виду конфликт между физическим пребыванием региона в Европе и далеко не европейской действительностью. Именно наблюдаемая реальность с доминирующей негативной, ущербной по отношению к соседним народам самоидентификацией местного населения создает неблагоприятную почву для формирования у калининградцев “образа себя”. Идентичность населения региона эклектична, как и идентичности жителей всей страны. В ней по-прежнему большое место занимает советская составляющая. Хотя в последнее время, как свидетельствует автор статьи, делаются попытки возрождения особой идентичности, использования для ее фундамента региональных исторических нарративов досоветского периода. Нужно подчеркнуть, что подобные дискуссии не ограничиваются калининградским вариантом. Они актуальны для многих пограничных территорий. Украинским примером могут послужить споры об идентичности жителей Львова.
Мисюнас прогнозирует возможные альтернативы развития региона. Из четырех обсуждаемых вариантов (четвертая независимая Балтийская республика; объединение с соседними странами; специальный протекторат или территория Европейского союза; специальный статус с широкой автономией в составе РФ) первый автор считает маловероятным в ближайшем будущем, а второй – наименее вероятным. Третий вариант несет в себе определенный потенциал. Но наиболее реалистичен и перспективен последний. Тем более что уже предпринимались попытки его реализации: создание сначала свободной экономической зоны (1990 г.), затем – специальной экономической зоны (1996 г.), принятие стратегического плана развития области как “региона сотрудничества” (2003 г.). Сложным препятствием на пути развития региона по-прежнему остаются как недоверие и отсутствие ясного видения выгод автономии в Москве, так и отсутствие необходимых социально-экономических и политико-культурных условий в самой Калининградской области. Еще один неблагоприятный фактор – незначительное международное участие в решении проблем региона при острой потребности в таковом. Область ощутимо нуждается в иностранных инвестициях.
Принимая во внимание недавние внутриполитические реформы в РФ, сложно согласиться с утверждением автора об отсутствии какой-либо региональной политики, проводимой центральной государственной властью. Последние решения относительно административной системы и территориального устройства РФ довольно четко свидетельствуют о ее принципах и направленности. Эти тенденции, скорее всего, не в пользу автономии области. А ведь случай Калининградской области – это шанс для страны приобрести опыт не только реального федерализма, но и опыт взаимодействия с новым безграничным сообществом, которым становится Европейский союз, резюмирует Мисюнас.
В статье “Геополитический заложник: cлучай Калининградской области Российской Федерации” (“Geopolitical Hostage: The Case of Kaliningrad Oblast’ in the Russian Federation”) исследователь из Вильнюсского университета Раймундас Лопата (Raimundas Lopata) формулирует тезис о том, что проблема Калининграда – это, прежде всего, проблема политическая. Автор рассматривает стратегии Москвы относительно Калининграда в контексте международной и внутренней политики. При этом, как следует из статьи, Москва манипулирует внешнеполитическими факторами куда более последовательно и однозначно. Это манипулирование превращает Калининградскую область в своего рода геополитического заложника, в инструмент шантажа с целью получить преференции на международной, в первую очередь – европейской арене. Особенно четко роль заложника проявилась во время международных дебатов о расширении НАТО и Европейского союза. По мнению Лопаты, высшее руководство страны применяет несколько стратегий в отношении Калининградского региона. Первая сводится к использованию области в качестве военной крепости, милитаризованного российского оплота в Европе. Это позволяет в соответствующей ситуации использовать в качестве разменной карты возможный демилитаризованный статус региона, в котором заинтересованы соседние страны, в первую очередь Литва и Польша. Вторая стратегия подразумевает формирование области как экспериментальной платформы для экономических реформ, своеобразных “ворот”, соединяющих Россию и Европу. У автора сложилось впечатление (диссонирующее с отдельными тезисами предыдущей статьи), что Москва имела довольно четкую позицию относительно Калининграда: любыми способами, используя обещания демилитаризации или, наоборот, заявляя об усилении военного присутствия, поднимая вопросы о транзите и т.п., пыталась сохранить свое доминирование в регионе. Проанализировав историю экспериментов вокруг статуса региона, исследователь пришел к выводу, что во внутренней политике руководства РФ в отношении Калининграда господствовал принцип, когда тот или иной декрет “даровался одной рукой и, как правило, забирался другой”. Такую ситуацию Лопата назвал “синдромом эксклава”, когда декларируются особые потребности и специфика территориальной единицы, но в то же время не принимаются конкретные меры для их реализации.
Автор следующей статьи, представленной в сборнике, политолог Тери Тиккала (Terhi Tikkala), анализирует публикации в ведущих мировых изданиях на предмет формирования ими образа Калининграда. Будучи единожды сформированным, негативный образ Калининграда в последующем много раз ретранслировался без учета изменившейся ситуации. Исследователь доказывает, что наиболее растиражированными являются образы Калининграда как советского пережитка (визуальным выражением такого образа служит изображение здания Дома Советов и памятника Ленину в центре города), а также как военного форпоста, угрожающего стабильности региона. При этом последний стереотип со временем заметно трансформировался: сформированный ранее образ военной угрозы постепенно заменяется более общим образом угрозы европейской безопасности и благосостоянию. Опасность ассоциируется с восприятием области как бедного региона с нерешенными экологическими проблемами, высоким уровнем преступности и распространения СПИДа. При этом, как убедительно демонстрирует Тиккала, СМИ и политические деятели часто используют избирательный подход и манипулируют статистическими данными о ситуации в области.
Исследователь сознательно не ставит целью проанализировать все существующие стереотипы восприятия региона. Кратко упоминается о существовании официально пропагандируемого позитивного образа “экспериментальной области”. Отрицательный же образ Калининграда, по мнению политолога, – лишь отражение общего западноевропейского изображения России. Вопрос “Кто в этом заинтересован?” остается для автора открытым.
Непростое и многообразное прошлое региона само по себе таит сложности для воспроизведения его в историческом дискурсе. В качестве выхода из подобной ситуации шведский историк Кристиан Гернер (Kristian Gerner) в статье “Восстановленная территория: Кенигсберг/Калининград как виртуальная история” (“Recovered Territory: Konigsberg/Kaliningrad as Virtual History”) предлагает концепцию виртуальной истории как “способ включить различные фактические истории в одно последовательное повествование”. Главная идея концепции в том, что некая территория имеет собственную историю, которая принадлежит не только народам, живущим или когда-либо жившим на ней. Эти народы – часть истории территории. Возможно, именно такой подход позволит избежать “растягивания истории на куски”, суверенизации истории. Для Калининграда, в чьей истории смешалось наследие немцев, литовцев, поляков, евреев, русских, эта проблема особенно актуальна.
Каждая новая власть переписывала историю по-своему, подходя избирательно к определению героев и злодеев. Автор иллюстрирует этот тезис примерами из истории памятников, когда-либо существовавших в Калининграде. Вполне конкретные факты подвигли автора к более общим выводам о том, что “воспоминание и замалчивание – два полюса историографии и исторического сознания”.^[5] Сложно не согласиться с автором в том, что часто не включенное в историографию, не упомянутое в ней не существует как история. И наоборот – обнародование фактов прошлого, не упоминавшихся до этого, непосредственно воспринимается коллективным сознанием. В таких случаях зачастую историческая память становится идеологическим и политическим фактором.
Концепция виртуальной истории, по замыслу исследователя, позволяет превратить “историю как цепь событий” в “историю как некий временной континуум”. При этом он не обязательно должен быть вписан в научные исторические тексты. История может быть выражена в образах (музей с его набором археологических и исторических артефактов, фотографий и т.п.) или кино, в котором прошлое едино. Нечто подобное, как нам кажется, уже использовалось в конструировании схемы советской истории.
Шведский историк предлагает также применять в случае Калининграда предложенную польской исследовательницей Антониной Клосковской концепцию “бивалентности”. Она предлагает населению осознать и принять идею о том, что прошлое было поливалентно в культурных и этнических отношениях.
Если Гернер говорит о том, как справедливо “поделить” историю Калининграда между разными народами, то британский исследователь Пол Холтом (Paul Holtom) отслеживает динамику образов Калининграда в историографии: то, как они сменяли друг друга, конкурировали и утверждались. Его статья “Remembering/Forgetting Konigsberg in Soviet Kaliningrad: Recent Relations and Controversies” имеет историографический характер. В ней анализируются попытки синтезировать наследие Кенигсберга в мозаику региональной идентичности жителей современного Калининграда, предпринятые исследователями в постсоветский период. Значительное внимание автор уделяет разработкам историков, пытающихся пересмотреть официальное представление советской эпохи.
Основные идеи советской концепции истории Калининграда не исчезли в одночасье после 1991 года. Происходило постепенное формирование новых образов, ревизия картины прошлого в сторону создания “более благоприятного образа Кенигсберга” для советского Калининграда. На примере трудов ученых Калининградского университета автор анализирует несколько показательных попыток историков-ревизионистов вписать Кенигсберг в историю Калининграда. В статье также рассмотрен пример переписывания региональной истории с опорой на индивидуальные воспоминания. В данном случае речь идет о проекте “Поселенцы”, реализованном в 1990 – 1991 гг. исследователями исторического факультета Калининградского университета. Проект представлял собой материалы 320 интервью, в которых люди вспоминали о своих первых впечатлениях от прибытия в область. Таким образом, здесь мы наблюдаем некоторую солидарность с приведенными выше высказываниями Гернера: для того чтобы стать элементом исторической памяти и коллективной идентичности, история не обязательно должна быть научным текстом.
Полностью отдаем себе отчет в том, что все вышеизложенное напоминает скорее реферирование, чем полноценную научную рецензию. Весьма сложно аргументированно спорить сразу по столь широкому кругу проблем, исследуемых авторами статей. В заключение хотелось лишь отметить, что обнаруженные в материалах сборников авторские идеи и концепции относительно трактовки событий и явлений недалекого прошлого представляют значительный интерес для исследователей, давая возможность посмотреть на все происходившее глазами “постороннего”, глубже проникнуть в суть происходящего в наши дни, сравнить и приложить полученные результаты к ситуациям в разных регионах и государствах. Подобные научные издания помогают ученым обнаружить не только некие закономерности, но и увидеть спонтанность исторического процесса на всем постсоветском пространстве.