Сравнение является фундаментальной аналитической операцией, позволяющей вычленить объект и обосновать его обособленность. Поэтому акт сравнения уже сам по себе имеет политическое значение: сравнивает тот, кто имеет на это право; при сравнении выстраиваются иерархии объектов и их свойств. Вот почему предлагаемый вниманию читателей очередной номер Ab Imperio, развивающий тему 2007 года “Imperium знания и власть умолчаний”, посвящен проблеме политики сравнения – будь то практическая политика исторических персонажей и режимов или академическая политика современных исследователей. Эта проблема особенно актуальна и остра в имперской ситуации, в которой одна сравнительная рамка накладывается на другую и логика сравнения, актуальная для определенного уровня имперского пространства, оказывается не работающей на другом. Так, политика сравнения, безусловно, присутствует при выделении западных и восточных окраин империи, и здесь исследовательская сравнительная оптика накладывается на собственно исторические разделения “окраин”. Сравнение прописано и в самом акте выбора таксономии в описаниях имперского социального порядка: конфессия, регион или национальность. С другой стороны, выходя за границы империй, политика сравнения обнаруживается в сопоставлении и разведении опыта континентальных и колониальных империй или в языке догоняющего развития и утверждения уникальности (последнее особенно характерно для языков самоописания региона Восточной Европы, применительно к которому тезис о подражательном развитии стал историографической аксиомой).
Однако эпистемологическая специфика “сравнения” – а стало быть, и его политическое значение – не сводится к вопросу о том, кто сравнивает и с чем. Сам объект сравнения, воспринимаемый многими компаративистами как самоочевидная данность, обусловлен фундаментальной ситуацией сравнения: “самодержавие” кажется однозначным определением политического режима только при эксплицитном или имплицитном противопоставлении “республике”, а “империя” – “национальному государству”. Собственно, как уже не раз подчеркивалось, именно из этого обстоятельства вытекает специфическое понимание “имперскости” в рамках Новой имперской истории, когда “империя” рассматривается в роли идеальной модели, противоположной идеальной же модели “нации”: в промежутке, очерченном этими двумя полюсами, по сравнению с ними (ближе или дальше к одному или другому), и располагаются реальные исторические политии. Таким образом, объект не может существовать вне постоянного сравнения и противопоставления другим, что создает дополнительное напряжение, поскольку постоянно сохраняется угроза изменения статуса объекта и даже его границ в зависимости от изменчивого сравнительного контекста. Именно этот аспект сравнительного подхода является лейтмотивом статей, опубликованных ниже: оспаривание или изначальная неопределенность рамок сравнения, борьба вокруг “правильного” выбора объекта и подбора кандидатов на сравнение с заведомо “подходящими” параметрами. Механизм обусловленности объекта исследования позицией наблюдателя и выбором сопоставимых объектов для сравнения особенно наглядно вскрывается в статьях Кристин Виталич о создании “Толкового словаря живого великорусского языка” Даля и Стивена Сигеля о политике сравнения в восточноевропейской картографии, помещенных в рубрике “История”. Конструирование “тела” русского языка в словаре Даля и пространства гомогенной нации при помощи этнографических карт осуществляется в результате двойной операции “компаративного конструктивизма”: внешние границы создаваемого объекта определяются сравнением с объектами, обладающими легитимным статусом (общепризнанный европейский язык или территория национального государства), в то время как внутренняя гетерогенность выделяемой сущности переосмысляется в категориях вертикальной иерархии (диалект – язык; народность/меньшинства – титульная нация).
Политика отбора, вычленения или умолчания, манипулирования языком и организацией знания находится в фокусе остальных материалов исторической рубрики. Преодолевая одновекторный анализ конвенционного постколониального подхода, авторы показывают, как политика сравнения уравнивает в статусе “колонию” и “метрополию” или, наоборот, обосновывает дискурс превосходства и доминирования в структурно равнозначных “горизонтальных” элементах системы сравнения. В этой связи особенно интересны статьи Тассадит Ясин об интеллектуальной эволюции Пьера Бурдье как сложном и многовекторном взаимодействии его “французского” и “алжирского” культурного и социального опыта, статья Тодда Шепарда об эволюции семантики понятия “француз” после обретения Алжиром независимости и миграции во Францию ее граждан неевропейского происхождения, а также исследование Ксавье Торривеллека, в котором групповые идентичности “татар” и “башкир” рассматриваются как динамические, формируемые целым рядом разнообразных факторов феномены.
В результате границы между самоочевидными объектами сравнения оказываются настолько пористыми и ситуационными, что присущие компаративному взгляду бинарные оппозиции и структурная четкость уступают место сложной и многогранной картине мира. Это и есть политика сравнения в имперской ситуации, где объекты сравнения не только не самоочевидны, но и меняются от контекста к контексту и сами претендуют на то, чтобы осуществлять “политику сравнения” наравне с другими конкурентами за власть в империи и с самим исследователем.
Теоретическое осмысление данная ситуация находит в рубрике “Методология и Теория”, которая открывается масштабным наброском “имперской компаративистики” Андреаса Каппелера. Эта статья не только исчерпывающе демонстрирует аналитические возможности данного направления, но и вскрывает возможности компаративного метода как важнейшего критического орудия, опровергающего логику сегрегации и самобытности и релятивизирующего партикуляристские претензии национализирующей логики. Публикуемые далее тексты еще более расширяют традиционные задачи компаративной истории. Статья Мишеля Вернера и Бенедикта Циммерманна и интервью Маттиаса Мидделя пересматривают задачи и роль компаратива как изнутри самих компаративных исследований, уже породивших серьезную “посткомпаративную” рефлексию, так и в свете критической постколониальной теории, выявляющей политику в процессе производства знания, в любых актах сравнения и в целом – в рациональной организации и научной репрезентации социально-политического пространства. Статья Светланы Горшениной в исторической рубрике наглядно заостряет эти проблемы посредством анализа того, какие регионы и общества включают в область “постколониальных” исследований и исключают из нее, и на каких основаниях это происходит. Перенос исторических методов, тем и характерных дисциплинарных подходов из одной географической и научной среды в другую также оказывается частью “политики сравнения”. В этом смысле характерна статья Гленнис Янг в методологической рубрике: автор задается целью преодолеть разрыв, существующий между традиционной проблемной ориентацией исследований советской истории, где доминируют социальная и политическая проблематика (даже в самых новых трактовках), и историей эмоций, возникшей в контексте европейской и американской историографий. Сравнение в данном случае не только выявляет “слепые зоны” советских исследований и объясняет их существование, но и релятивизирует эксклюзивные права конкретной исследовательской традиции на интерпретацию советского прошлого. И само советское прошлое, или советская политическая история как объект сравнения, радикально меняется благодаря включению в него, к примеру, эмоционального измерения...
Очевидно, можно обнаружить определенную “политику сравнения” и в том, как и какие материалы публикуются редакцией Ab Imperio в этом номере. Однако коль скоро слишком многое зависит от позиции конкретного наблюдателя, то есть читателя, мы предоставляем ему сделать вывод о том, какого рода объект и с каким именно идеологическим подтекстом мы сконструировали.

Редакция Ab Imperio:

И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов