1. ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

Если под империей понимать “крупную сложносоставную державу, состоящую из объединенных и подчиненных территорий, которая обладала универсальной идеологией и где метрополия контролировала периферийные территории c культурно инаковым населением”, то один из узловых вопросов сравнительной истории империй касается способов осуществления контроля над культурно чуждыми перифериями. В этой связи центральное значение получает проблема взаимоотношений между метрополией (и ее правящими элитами) и периферийными элитами. Именно здесь кроется ключ к основополагающим вопросам функционирования империй, выделяемых в теоретической литературе, связанным с сохранением их целостности, кризисами и распадом.^[1]
Проблему взаимоотношений имперского центра и периферии я рассмотрю на примере Габсбургской, Российской и Османской империй – трех континентальных империй, которые можно отнести к одному из типов европейских империй и противопоставить морским империям западноевропейских государств.^[2]
Проблематику “имперский центр и элиты периферии” я разбиваю на четыре тематических блока: 1) правящие элиты в центре, 2) отношение центра к элитам периферии, 3) отношение к духовным элитам и 4) роль экономических диаспор-элит. Я рассмотрю их в указанной последовательности на примере Османской, Габсбургской и Российской империй, разделяя между домодерным периодом (XVIII – начало XIX вв.) и периодом “модернизации” империй (XIX – начало XX вв.). Однако из-за асинхронности процессов в трех империях эта периодизация требует более гибкого применения. В этой связи встает также вопрос о методике сравнения, которое в данном случае будет строиться на противопоставлении и обобщении. Таким образом, речь идет о выявлении общего и особенного между тремя империями в момент перехода от домодерного периода к модерности.^[3] Хронологическая и региональная широта постановки вопроса неизбежно ведет к обобщениям, которые не всегда способны отразить всю сложность исторических процессов.
Понятие “элиты” (как и понятия “метрополия” и “периферия”) является современным социологическим термином и в этой связи обладает необходимой аналитической нейтральностью. Оно лучше подходит для сравнения, чем такие термины исследуемой эпохи, как “дворянство” и “аристократия”, которые практически невозможно применить ко всем рассматриваемым пространствам и периодам. В качестве подкатегорий могут быть использованы устоявшиеся уже в исследованиях термины “потомственная элита”, “культурная элита” (Wertelite),^[4] “правящая элита”, “представительная элита”, “служебная” (Leistungselite) или “функциональная элита”.^[5] Размытое понятие “культурно чужеродного” населения указывает на контекст инаковости конфессии/религии, образа жизни (например, кочевники vs. оседлое население), языка/культуры, внутреннего устройства и/или исторических традиций по отношению к метрополии и “доминантной” этнической группе.

2. ДОМОДЕРНЫЕ ИМПЕРИИ (1700 г. – ПРИМЕРНО 1840 г.)

2.1. ПРАВЯЩИЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРА

В Габсбургской и Российской империях раннего Нового времени знатное землевладельческое и состоятельное потомственное дворянство представляло ядро элиты при дворе, в правительстве, в армии и в верховном управлении.^[6] Его происхождение было различным. Наряду с придворным дворянством существовали дворянские рода, происходившие из разных регионов империи (например, из Венгрии, Италии, Голландии или из Остзейских провинций и Украины) и из-за “границы” (Италии, Испании, Германии/Рейха, татарских ханств, Литвы, Германии и Шотландии). Большинство потомственных дворянских элит принадлежало к доминантной конфессии и языковой группе, однако они использовали французский в качестве языка бытового общения. В целом среди этих элит было распространено многоязычие.
Наряду с критерием знатного происхождения и состояния имели значение квалификация и служебные обязанности. Введенная Петром Великим Табель о рангах предписывала российскому дворянству обязанность служить и получать необходимое для этого образование, и наоборот – продвижение по Табели гарантировало наследственное дворянство. В империи Габсбургов для карьеры также требовалось определенное (юридическое) образование. Выдвиженцы в армии и бюрократическом аппарате все чаще производились в дворянское сословие, пополняя ряды правящей элиты. В отличие от местного дворянства, такого рода выскочки и иноземное дворянство (Лефорт, Меньшиков, Остерман, Бирон или принц Ойген, ван Свитен и Меттерних) не имели поддержки ни в одном из регионов империи и находились в зависимости от монарха. В обеих империях – при дворе, в армии и правительстве – продолжала задавать тон старая правящая элита, рекрутировавшаяся из высшего дворянства внутри и за пределами империи. Коалиция между верховным правителем и дворянскими элитами в центре и на периферии являлась наиважнейшим гарантом целостности домодерных империй.
Правящая элита Османской империи состояла не из представителей старой тюркской аристократии, а, напротив, благодаря системе девширме рекрутировалась из мальчиков, представлявших христианское население европейских территорий империи. Обращенные в ислам, эти мальчики получали хорошее образование при дворе и затем назначались на придворные должности, в армию и в аппарат государственного управления, где со временем дослуживались до высших чинов. Представители правящей османской элиты, будучи “рабами султана”, всецело зависели от верховной власти, не имея при этом никакой поддержки со стороны своих родов и регионов. В отличие от дворянства двух других империй, османская элита являлась в первую очередь служебной элитой. Принадлежность к исламу и владение османо-тюркской письменностью обеспечивали высокую гомогенность ее рядов, что возвышало ее над остальными сословиями. Относительной независимостью от власти султана обладала только элита улемов (толкователей исламского права), монополизировавших весь аппарат управления и обладавших собственным экономическим базисом.
Описанная система личной служебной элиты постепенно приходит в упадок. Начиная с XVIII века Османская правящая элита пополнялась не из девширме, а сугубо из рядов административной бюрократии и военных. При этом многие функции перекочевали к писцовой канцелярии (kalemiye) и ее главе (reisülküttab). Хотя образование и ислам продолжали играть роль консолидирующего фактора, служебный этос правящей элиты в значительной степени утратил свое былое значение. Различные властные группировки (султан, дворец, визири, писцы, янычары, улемы, региональные элиты айянов, немусульманские фанариоты) боролись за влияние на имперский центр.
Несмотря на различное происхождение властных элит в трех империях, между ними в XVIII столетии намечается определенное сближение, что нашло свое выражение в принципе служебной карьеры, в прогрессирующей бюрократизации и в смещении центра тяжести от военных к гражданским элитам.

2.2. ОТНОШЕНИЕ ЦЕНТРА К ЭЛИТАМ ИМПЕРСКОЙ ПЕРИФЕРИИ

Переходя к сравнению, необходимо прежде всего отметить одно принципиальное различие: в то время как Российская и Габсбургская империи с конца XVII и до начала XIX века расширялись, подчиняя своей власти новые периферийные территории и приумножая таким образом свою гетерогенность (Венгрия, Милан, Галиция, Ломбардия, Венеция, Далмация, Зальцбург и Инфиртель; Остзейские провинции, Польша, Финляндия, Бессарабия, Кавказ), Османская империя утрачивала ключевые периферийные территории (Венгрия, Бессарабия), обретая большую гомогенность. В Габсбургской и Российской империях возникла необходимость дополнительного урегулирования отношений с элитами вновь завоеванных территорий параллельно с урегулированием отношений центра с элитами ранее присоединенных периферийных регионов. Усилия же османов были направлены на политику сдерживания элит оставшихся у империи окраинных территорий.
Для сохранения целостности империи принципиальное значение имело то, каким образом осуществлялся контроль над культурно инаковыми элитами на имперской периферии и насколько возможно было использование их специфических качеств к имперской выгоде. Здесь существовало множество стратегий, и ниже я предлагаю их схематическую типологизацию.
Самой жесткой формой контроля являлось устранение иноэтничных периферийных элит посредством физического уничтожения, депортации или полного лишения властных полномочий. Этот способ использовался, как правило, исключительно в ходе военного завоевания новых территорий или военного подавления повстанческого движения. В качестве примеров можно назвать полное устранение османами христианских элит в Венгрии (без Трансильвании) и – наоборот – устранение мусульманских элит в отвоеванной Габсбургами Венгрии. На более ранней стадии Россия придерживалась стратегии полной депортации элит на русских окраинных территориях (Новгород, Тверь, Псков). В середине XIX века та же стратегия применялась к мусульманам Кавказа, например к черкесам, которых физически уничтожали или вынуждали к переселению в соседнюю Османскую империю.
Однако гораздо чаще имперский центр прибегал к политике кооперации с иноэтничными элитами, с помощью которых контролировались и управлялись вновь присоединенные территории. Предпосылкой тому являлась лояльность последних верховной власти и династии. Недостаток компетентных лиц среди доминантных центральных элит делал империи зависимыми от готовности иноэтничных элит сотрудничать в сферах управления и контроля над периферией, а также частично – в военной (армия) и бюрократической областях. Поэтому, как правило, за местными элитами сохранялись их права и привилегии (владение землей, местная юридическая система, самоуправление, свобода вероисповедания). Взамен верховная власть требовала от них исполнения военной и гражданской служб, а также обеспечения сбора налогов на местах. При создании структурных предпосылок (в случае Российской и Габсбургской империй это предполагало наличие землевладельческого дворянства) иноэтничные элиты независимо от их конфессии и языка кооптировались в имперскую элиту или в потомственное дворянство (в Габсбургской и Российской империях).
Стратегия кооперирования и рамки автономии, предоставлявшейся элитам периферии, определялись и изменялись в каждом случае индивидуально, для каждой отдельной окраинной территории. Так, в Габсбургской империи при вступлении на престол нового монарха права и обязанности сословий отдельных земель закреплялись по принципу внутренних сословных иерархий. Изменения имели место в том случае, если периферийные элиты отказывали в лояльности своему правителю, ища покровительства у иноземного покровителя (в 1708 году украинский гетман Мазепа перешел на службу от Петра I к шведскому королю Карлу XII), оказывали имперскому центру вооруженное сопротивление (восстание дворянства в Богемии и Венгрии против Габсбургов или польского дворянства против России) или интегрировались в среду культурно доминантной элиты и растворялись в ней.
Далее я попытаюсь схематически типологизировать варианты возможных стратегий кооперации.

1. На одном конце шкалы располагаются стратегии непрямого господства. Территория, находившаяся, как правило, на самой отдаленной от центра периферии, продолжала существовать как целостная часть. Происходивший из местных элит князь сохранял свои властные полномочия, превращаясь при этом в вассала имперского центра. Внутренние отношения, а вместе с ними и само положение иноэтничных элит оставались неизменными; самое большее – ограничения вводились в вопросах внешней политики и защиты границ империи в виде имперских войск на периферии.
В Османской империи к этому типу можно отнести Валашское и Молдавское княжества, управлявшиеся с XVIII столетия греческими фанариотами; Черногорию, находившуюся под властью черногорского князя-епископа; управлявшееся династией Чингизидов Крымское ханство; а также североафриканские территории Египта, Триполи (Ливан), Тунис, где местные династии сохранили свою власть. В Российской империи это власть гетмана над украинскими казаками (как минимум до 1708 года) и Калмыцкое ханство (до 1771 года). Наконец, в Габсбургской империи к упомянутому типу относилось Великое Герцогство Тосканское (неформально).

2. Следующий тип определяется характерными для центральноевропейского “составного государства” гарантиями сословных прав и свобод регионов: центр или посаженный им наместник контролировали периферийные территории, как правило, без вмешательства в их внутренние дела. Габсбургская империя с ее коронными землями и сословиями, с которыми имперской власти приходилось вновь и вновь вступать в переговоры о служебных обязанностях и податных выплатах, является классическим примером данного типа. Региональные элиты с их сословно-корпоративным устройством пользовались здесь широкой автономией. К ним принадлежали, в частности, богатые дворянские землевладельческие элиты Богемии, Ломбардии и венгерской короны. В течение XVII и XVIII столетий предпринимались попытки урезать их сословные права, на что местные сословия отвечали протестами и восстаниями, в результате чего коалиция метрополии с дворянством периферий оставалась нестабильной. В России, где не существовало исторически сложившихся сословий и царь не вступал с ними в переговоры, сословные права и привилегии гарантировались до тех пор, пока это отвечало интересам монарха. Данный тип отношений появляется с началом имперской экспансии в Центральной Европе. В Российской империи к нему относились немецкое дворянство Остзейских провинций, дворянство Царства Польского (до 1831 года) и шведское дворянство в Финляндии. В Османской империи отсутствовала традиция сословной стратификации и вся полнота власти принадлежала султану. На протяжении XVIII века на некоторых территориях Юго-Восточной Европы представители местных мусульманских и частично албанских и боснийских элит (айан), опираясь на систему налоговых откупов и растущее наследственное землевладение (чифтлик), фактически превращаются в “военных правителей” (“warlords”), обладавших широкой самостоятельностью, автономными княжескими вотчинами и собственными армиями. Османский центр еще в 1808 году был вынужден вступить в переговоры с региональными элитами, напоминавшими переговоры с сословиями о налогах и военной поддержке, однако затем, при султане Махмуде II, айаны были лишены части своего влияния.

3. Третья форма кооперации заключалась в политико-административном контроле над периферией и ее элитами, не имевшими политической самостоятельности и обладавшими, самое большее, ограниченным сословным самоуправлением. Однако представители этих элит сохраняли культурное и социальное доминирование в регионе и, как правило, кооптировались в имперскую элиту. Примером здесь может служить польское дворянство Галиции в Габсбургской империи, чьи сословно-представительные органы и политические свободы были ликвидированы, а социальные привилегии широко признаны. Другой случай представляют патриции Ломбардо-Венецианского королевства (до 1815 года). В Османской империи данному типу соответствовали происходившие частично из старой знати и обращенные в ислам албанские и славянские элиты. В России (до 1718 и с 1783 гг.) этот тип кооперации был характерен для дворянства поволжских и крымских татар, польского дворянства “западных окраин” (Литва, Белоруссия, Правобережная Украина), а после 1831 года – для Царства Польского и грузинского и мусульманского дворянства Закавказья.

4. На другом конце шкалы находятся элиты, деклассированные не только политически, но и социально, т.е. не признанные равными по статусу и не кооптированные в имперскую элиту. Однако они культурно и социально отличались от основной массы населения региона. К ним можно причислить привилегированные недворянские группы военных, обладавших особым статусом. В Османской империи к этой категории принадлежали военачальники (кнезы, воеводы, примкуры) и сельские старосты в южноевропейских провинциях, а также главы кланов и родов бедуинов и курдов. В Габсбургской империи к ним принадлежали православные сербы пограничных территорий, части которых в XVIII веке было пожаловано дворянство. В Российской империи примерами данной категории являлись элиты кочевых башкир и казахов, элиты большинства народов Сибири и крайнего Севера, старшины донских и украинских днепровских казаков (1708-1764 годы).
До 1700 года, как правило, преобладали гибкие формы кооперации с периферийными элитами. Начиная с XVIII века во всех трех империях в контексте процессов унификации, систематизации и централизации происходит переход к стратегиям, позволявшим более крепко привязать периферийные элиты к центру. В Габсбургской империи это осуществлялось при Марии Терезии и особенно при Иосифе II, в Российской империи – при Петре I и его наследницах (в отношении нехристианских элит на Востоке империи) и при Екатерине II (в отношении сословных традиций украинцев и остзейских немцев на западных окраинах). В обеих империях в конце XVIII века происходит очередной возврат к политике гибкой интеграции. В Османской империи политика централизации стала проводиться с некоторым запозданием только к началу XIX века при Махмуде II и под давлением внешнеполитических неудач.
Отдельные представители кооптированных в имперскую элиту культурно чуждых привилегированных слоев (вышеописанные типы 2 и 3) вошли в состав высшей политической элиты имперского центра, найдя применение своим специфическим способностям (хорошее образование, знание языков, международные связи) в армии, бюрократическом аппарате и науке на благо империи. Одним из предпочтительных видов деятельности были дипломатия и внешняя политика (“греческие” фанариоты в Османской, итальянцы – в Габсбургской, остзейские немцы и поляки – в Российской империи). В большинстве случаев такие инокультурные элиты в центре относились к образованным, ориентированным на запад группам имперского населения: православные греки в Османской империи, остзейские немцы-лютеране и польские католики в Российской империи зачастую смотрели свысока на “некультурные” доминантные элиты османских мусульман (или турок) и православных русских. Подобные предрассудки и ответная реакция доминантных элит в XIX веке приобретают политический характер и переходят на службу национализму.

2.3. ОТНОШЕНИЕ К РЕЛИГИОЗНЫМ ЭЛИТАМ

Во всех трех империях существовала одна доминантная конфессия, игравшая повсеместно ключевую роль в легитимировании имперского господства и выполнявшая функцию имперского связующего звена. Это относится в равной степени к исламу в Османской империи, где султан одновременно являлся халифом, к католицизму в Габсбургской империи (Pietas Austriaca) и к православию в Российской империи, которое в классической имперской идеологической триаде С. С. Уварова стояло на первом месте перед самодержавием и народностью. Представители доминантных конфессий пользовались привилегиями во всех трех империях. Вероотступничество строго воспрещалось и преследовалось, в то время как переход в доминантную веру поощрялся налоговыми послаблениями.
Духовная элита доминантных конфессий играла ведущую роль в апологизации сакральной власти кайзера/императора/султана. Поэтому властный центр был заинтересован в тесном сотрудничестве с ней, наделяя привилегиями и одновременно контролируя. В Османской империи это относится к знати мусульманских улемов (ilmiye); в Габсбургской империи – к католическому епископату, происходившему, как правило, из высшего дворянства, а также к настоятелям монастырей (Klöster и Stiftungen); в Российской империи – к иерархам Русской Православной Церкви, принадлежавшим к имперской властной элите и являвшимся неотъемлемой частью символических репрезентаций империи (сценариев власти).^[7] В то время как в течение XVIII века в Габсбургской и Российской империях наблюдалось усиление контроля центра над христианскими церквями и проводилась секуляризация значительной части церковной собственности, роль улемов и их вакуфов в Османской империи оставалась неизменной до начала XIX века. Именно они образовали со временем единственную достойную упоминания оппозицию политическим элитам, сгруппированным вокруг дворца и/или дивана.
Доминантные, легитимировавшие власть конфессии находились в конфликте с мультиконфессиональным составом империй. Одной из возможных форм преодоления конфликта было повсеместное насильственное установление господствующей веры. Между тем, такая политика оставалась исключением, поскольку таила в себе угрозу для внутренней стабильности империи. В XVII-XVIII вв. лишь в Габсбургской империи центральная власть в союзе с католической церковью проводила жесткую политику по отношению к протестантам и евреям, неоднократно прибегая к насильственным депортациям. Процесс конфессионализации имел свои ограничения на приграничных территориях, где превалировало толерантное отношение к многочисленным протестантам, венгерским евреям, а также православному населению. В домодерных Российской и Османской империях мы не найдем почти ни одного случая тотальной и последовательной религиозной унификации имперских подданных.
Напротив, имперские центры по возможности сотрудничали с духовной элитой региональных и этнических групп недоминантных конфессий. Не только высшие духовные сановники доминантных конфессий, но и иерархи других вероисповеданий должны были легитимировать сакральную власть верховных правителей на периферии. Классическую форму взаимодействия имперского центра с религиозными элитами представляла система османских миллетов. Несмотря на то, что релевантность, стабильность и универсальное значение миллетов до XIX века неоднократно ставились под вопрос,^[8] совершенно очевидно, что османский центр, кооперируясь с духовными элитами авраамических религий, прибегал, как минимум, к целому ряду соглашений с ними для легитимации имперского господства и контроля над неправославным населением (постоянно подозревавшимся в коллаборационизме со своими собратьями по вере за границей). В этих целях проводился поиск партнеров в столице империи. Патриарх греко-православной церкви в Константинополе становится во главе рум-миллета, включавшего в себя не только греков, но и остальных православных подданных (сербов, болгар, румын и др.). Созданный османами армяно-григорианский патриархат в Константинополе ведал армянами и малыми христианскими общинами. Он использовался османами как противовес эчмиадзинскому католикосу, который до 1828 года был персидским, а затем российским подданным. Управление еврейским миллетом осуществлялось децентрализованно. Поэтому утвержденный в XVI веке верховный раввин евреев оставался, по всей вероятности, эпизодическим явлением.
Все три религиозные общины – православная, армяно-григорианская, еврейская, а вместе с ними их высшее духовенство – наделялись привилегиями и значительными правами автономии (личной, но не территориальной), прежде всего в сферах гражданского права и школьного образования с использованием родного языка и письменности/алфавита. Католическим левантинцам предоставлялись фиксированные привилегии, однако за ними не признавались права самостоятельного миллета.^[9] Система миллетов представляла в определенном смысле идеальный тип имперского управления, в котором центр при поддержке духовной элиты осуществлял контроль над отдельными группами населения, в то время как конфессиональные общины конкурировали или соперничали (провоцируемые центральной властью) между собой. Столь выгодное положение предоставляло религиозным иерархам возможность расширения собственного влияния за счет других этноконфессиональных групп. При поддержке греческих фанариотов православным патриархам в Константинополе удалась постепенная эллинизация рум-миллета, а в 1766-1767 годах они добились отмены сербского патриархата в Печи и болгарской епархии в Охриде.
В Российской и Габсбургской империях только с началом правления “просвещенных” монархов Екатерины II и Иосифа II имперские центры переходят к политике кооперации с духовными элитами недоминантных конфессий, стремясь к укреплению собственного господства на окраинах и пресекая нежелательные контакты имперских окраин с соседними государствами. Если в допетровской России существование нехристианских общин допускалось, то при Петре I лютеранская церковь Остзейских провинций получает уже официальное признание. Для управления и контроля российскими мусульманами правительство Екатерины II учреждает “Духовное собрание” во главе с муфтием. Таким же образом верховная власть поступила в отношении ламаистских калмыков и бурят, подчинив последних верховному ламе. С присоединением к России в 1828 году территорий с армянским населением католикосу армяно-григорианской церкви предоставляются широкие привилегии, сделавшие его влиятельным партнером Петербурга в вопросах, касавшихся армянских подданных империи. После разделов Польши и с переходом в российское подданство многочисленного римско-католического населения католики были переведены в подчинение могилевскому митрополиту. Не доверяя по традиции Риму, Петербург пытался ослабить зависимость католиков в Российской империи от папского престола. Вразрез традиционной толерантности России в отношении неправославных вероисповеданий в отношении униатов-белорусов и униатов-украинцев проводилась жесткая репрессивная политика, результатом которой в 1839 году стала принудительная интеграция униатских общин в православную церковь. Евреи, которые с разделами Польши впервые в таком количестве становятся подданными империи, после короткого периода толерантности и интеграции с начала XIX века начинают подвергаться дискриминации и ограничениям. В 1817 году с учреждением Министерства духовных дел и народного просвещения, включавшего в себя отделения по делам православия, римского католицизма, греческой униатской и армянской церквей, а также других религиозных сообществ (лютеран, евреев, мусульман и др.), в России делается шаг в сторону османской системы миллетов. Однако уже в 1824 году под давлением православного клира министерство было расформировано. Православная церковь вновь перешла в подчинение Правительствующему Синоду, а остальные конфессии отнесены под эгиду Главного управления духовных дел иностранных исповеданий при Министерстве народного просвещения.^[10]
Руководствуясь прагматическими интересами, Вена сравнительно рано достигла взаимодействия с кальвинистами и лютеранами Венгрии, а также с православным населением приграничных районов империи. С введением “патента о толерантности” Иосифом II все некатолические христианские церкви в империи получили официальное признание.^[11] В итоге принадлежавшая к ним духовная элита была удостоена привилегий, которые коснулись не только униатской церкви русинов Галиции и Венгрии, венгерских румын и армян, но и православного митрополита в Карловицах, возглавлявшего сербскую и румынскую паству. Одновременно имперский центр взаимодействовал с “греками” Вены и Будапешта, имевшими в этих городах православные приходы. Подобно Османской империи, признание и наделение привилегиями некатолических церквей и, соответственно, недоминантных этносов Габсбургской империи способствовало развитию у них образования и культур на национальных языках. Поскольку до оккупации в 1878 году Боснии и Герцеговины среди подданных империи практически не было мусульман, отношения с нехристианскими конфессиями в Габсбургской империи ограничивались исключительно еврейским населением. В XVII и XVIII веках дискриминация евреев в Габсбургской империи отличалась от дискриминации евреев в Османской империи. Неоднократно провоцируемые (как правило) сословными группами бесчинства в отношении еврейского населения заканчивались принудительным выселением венских и пражских евреев. В то же время, выступая как императоры Священной Римской империи, Габсбурги подтвердили традиционные привилегии евреев. Первым шагом к эмансипации евреев стал “патент о толерантности” Иосифа II; в 1789 году некрещеному еврею Израэлю Хёнигу (Israel Hönig) впервые был пожалован дворянский титул. То, что политика кооперации, пришедшая на смену проводившейся ранее конфессионализации, оправдалась, можно видеть уже по тому, что представители малых религиозных сообществ, таких как русины, армяне, сербы и евреи, отплатили за нее полной лояльностью империи.
До начала XIX века во всех трех империях складываются различные варианты системы миллетов, так что можно говорить об их “миллетизации”. Эти процессы нашли свое отражение в политике кооперации с представителями недоминантных религиозных сообществ, благодаря которой правительство могло лучше контролировать их самих, а также их связи с религиозными центрами и “державными покровителями” за границей. В Османской империи это относилось к связям православных подданных с московским патриархом, григорианских армян – с католикосом в Эчмиадзине; в Российской империи “миллетизация” затронула отношения католиков к римскому папе, мусульман – к халифам и буддистов-ламаистов – к далай-ламе; в Габсбургской империи это касалось связей православных подданных с патриархами в Константинополе и Москве. Однако недоверие по отношению к главам религиозных институтов за границей приобрело политическую релевантность только в XIX веке.

2.4. РОЛЬ ДИАСПОРНЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ЭЛИТ

В домодерных империях специфические экономические элиты не играли центральной роли. Как правило, находящиеся у власти элиты доминировали также и в экономической жизни. Если в западной части Габсбургской империи, несмотря ни на что, существовало активное немецкое, итальянское и фландрийское бюргерство, то среди “господствующих народов” России, Османской империи и венгерских территорий Габсбургской империи отсутствовало развитое экономическое бюргерство. Дела торговли, финансов и производства, от которых центр находился в зависимости, но которые традиционные властные элиты рассматривали как непрестижные, перенимались посредническими диаспорными группами. Среди последних во всех трех империях особую роль играли евреи, армяне и греки.
Больше чем 30 лет назад Джон Армстронг в одной из своих магистральных работ вывел модель “мобилизованных диаспор” (mobilized diaspora groups) – этнорелигиозных меньшинств, выполнявших комплементарные функции по отношению к сферам деятельности доминантных элит (военной аристократии, помещиков и клироса).^[12] Евреи, армяне, греки, немцы, китайцы и другие диаспорные группы являлись профессионалами в делах коммуникации и применяли свои знания языков и интернациональные контакты во внешней торговле и финансах не только в качестве предпринимателей и откупщиков налогов, но и как врачи, переводчики и дипломаты. Имперский центр, находясь в зависимости от них, предоставлял диаспорам привилегии и гарантировал их безопасность. В свою очередь, также завися от центра, диаспоры составляли одну из самых лояльных групп подданных.
В Османской империи с момента завоевания Константинополя евреи, греки и армяне играли значимую роль в экономической жизни столицы и других городов, и что особенно важно – роль дипломатов и посредников между европейскими и азиатскими купцами. В XVI веке евреи (в большинстве своем изгнанные из Испании сефарды) являлись наиболее значимыми из всех немусульманских диаспорных групп. В Стамбуле, Салониках, Ижмире и других городах они обладали определенными привилегиями в качестве банкиров, иногородних купцов, откупщиков налогов и врачей. В XVII-XVIII веках ведущее положение закрепляется за “греками” (“conquering Balkan Orthodox merchants” – Т. Стоянович^[13]), включавшими наряду с этническими греками православные группы аромунов, албанцев и сербов. Вместе с иногородней торговлей, финансовыми сделками и откупом налогов в сферу их влияния переходят внешнеполитические дела и флот. Некоторым зажиточным греческим кланам в столице (фанариотам), относившим себя к наследникам византийских “ромеев” и игравшим в столице важную для внешней политики роль “великих драгоманов” (переводчиков с европейских языков), удается перейти в османскую правящую элиту. Третьей диаспорной группой с соответствующими комплементарными экономическими функциями были армяне, специализировавшиеся на восточной торговле (в том числе с Ираном). Армянская амира-элита в Стамбуле перенимает в XVIII и начале XIX веков функции банкиров, откупщиков налогов и ювелиров, выполнявшиеся ранее евреями. Состоятельные армяне и греки добиваются также влияния в своих церковных общинах. Кроме того, функции диаспоры в портовых городах восточного Средиземноморья выполняли менее многочисленные католические левантинцы. Кооперация центра с тремя мобильными диаспорами и левантинцами осуществлялась на взаимовыгодных условиях. Элиты евреев, “греков” и армян Османской империи, полностью зависимых от милости верховной власти, служили важной опорой имперскому центру. Первые проблемы возникли с началом активного вмешательства европейских держав во внутренние интересы Османской империи, особенно со стороны соседних империй Габсбургов и Романовых, и после так называемых капитуляций, предоставлявших протекцию и привилегии немусульманским торговцам.
В отличие от Османской империи, роль мобильных диаспорных групп Российской империи была гораздо менее значимой. Греческие торговцы из Нежина на Украине вели торговлю с Османской империей. После выхода России к Черному морю именно греки стали активным элементом черноморской торговли с ее узловым пунктом в Одессе. Евреи как торговцы и ростовщики появляются с конца XVIII века на западных и южных окраинах империи. Малочисленная привилегированная группа армянских купцов доминировала, начиная с XVII века, в восточной торговле с центром в Астрахани. С конца XVIII столетия на востоке империи в качестве посредника между Россией и мусульманскими государствами Центральной Азии выступают купцы из Поволжских татар. Кроме того, важные комплементарные функции в торговле, промышленности, медицине и науке Российской империи принадлежали остзейским и переселившимся в Россию центральноевропейским немцам, обосновавшимся с XVIII века в столичном Санкт-Петербурге.
Хотя Габсбурги до вступления на престол Иосифа II проводили на своих территориях политику дискриминации евреев, испытывавшие острую нехватку финансов австрийские кайзеры зависели каждый раз от услуг еврейских “камер-кнехтов” и “хоф-факторов”.^[14] Так, например, Леопольд I, в период правления которого евреи принудительно высылались из Вены, параллельно приглашает к себе в резиденцию в качестве хоф-фактора немецкого еврея Самуила Оппенгеймера (Samuel Oppenheimer). Впоследствии Вена продолжила сотрудничество с евреями из Германии и Османской империи, избегая, правда, поначалу собственных евреев. В отдельных регионах, таких как Богемия или Триест, некоторые богатые еврейские семьи выделялись в роли банкиров, откупщиков налогов, купцов, военных поставщиков и предпринимателей. Принявшие христианство евреи, такие как Йозеф фон Зонненфельз (Joseph von Sonnenfels), добивались высоких государственных постов. Имперский центр не гарантировал безопасности евреев, наоборот – последние подвергались постоянной дискриминации и репрессиям. Ситуация изменилась при Иосифе II, который отменил многочисленные антиеврейские запреты с тем, чтобы использовать специфику деятельности еврейских элит с выгодой для австрийского государства. Как следствие в Вене и других городах империи увеличивается число еврейских купцов и банкиров. Кроме того, в XVIII веке православные “греки” (среди них многочисленные аромуны – например, кланы Дарвар и Зина), а также армяне-униаты добиваются ведущих позиций в восточной торговле и финансах. Также и в венгерской восточной и внутренней торговле немаловажная роль принадлежала “грекам”, евреям и армянам.
Элиты мобильных диаспорных групп – армян, евреев, греков – выполняли в качестве партнеров центра во всех трех империях домодерного периода важные комплементарные функции. Следует отметить, что только незначительная часть армян, как в Османской империи, так и в Российской, а также незначительная часть греков в Османской империи принадлежали к диаспорным группам. В большинстве своем они представляли состоящее в основном из крестьян население периферийных регионов. Партнерами имперских центров являлись исключительно городские диаспорные группы. Именно от их услуг зависела верхушка господствующих элит, именно на них распространялись закреплявшие их положение привилегии. Империи не желали и не могли кооперировать с армянскими и греческими крестьянами. Во всех трех империях только евреи полностью относились к диаспоре. Редакторы журнала Ab Imperio заострили этот аспект в форме вопроса “Евреи – имперская нация?”^[15] Положение евреев в Османской империи отличалось большей стабильностью, чем в обеих христианских империях с их юдофобскими традициями. Благодаря своей интернациональной активности еврейская, армянская и греческая диаспоры представляли собой важное связующее звено между тремя империями, создав отлаженную сеть контактов между Стамбулом, Одессой, Астраханью, Будапештом и Веной, равно как и с городами в Персии, Индии, Южной и Западной Европе. Именно эти интернациональные связи могли вызывать недоверие имперских центров. Однако политическую значимость этот вопрос приобретает только в XIX веке.
3. ВОЗДЕЙСТВИЕ МОДЕРНИЗАЦИИ НА ОТНОШЕНИЯ МЕТРОПОЛИЙ С ПЕРИФЕРИЙНЫМИ ЭЛИТАМИ

Какие изменения претерпевают отношения метрополии с недоминантными элитами периферии в XIX веке? В какой степени удается империям приспособить свои структуры к изменившимся условиям? Прежде всего, я бы хотел коротко охарактеризовать те изменения, которые обычно описываются термином “модернизация”. Во всех трех империях процессы освобождения крестьян, индустриализации, распространения грамотности, урбанизации, социальной мобильности и демократизации (с учетом их асинхронности и вариативности) меняют положение центральных и периферийных элит. В тесном взаимодействии с трансформационными процессами находился национализм, пропагандировавший нацию как этнокультурное и добровольное политическое сообщество, преодолевающее сословные границы и ставивший тем самым под вопрос сословно-династические основания империй. Постепенно формируются новые национальные элиты, которые от имени нации провозглашали своей целью политическое участие, а в перспективе и создание независимого от империи национального государства. Во взаимодействии с национальными движениями отдельных этнических, религиозных и региональных групп национализм начинает восприниматься также и частью центральных властных элит империй, вследствие чего национально-государственная идея вступила в конкуренцию с супранациональным имперским патриотизмом.
Проводившиеся под знаком приспособления к модернизации реформы XIX – начала XX вв. кардинально изменили социально-политическую систему всех трех империй. К ним относятся как османские реформы Танзимата (1839, 1856, 1876), так и Великие реформы 1860-х годов и перелом 1905-1906 годов в России, равно как и основополагающее переустройство Габсбургской империи в революции 1848 года и в период реформ 1860-х годов. Введение конституций (в разное время и не всегда напрямую), гарантия гражданских и политических прав, а также учреждение парламентов означали модернизацию политических, правовых и социальных структур, являясь отчасти ответом на требования национальных и либеральных движений. Одновременно реформы усиливали противоречия между принципами супранациональной сословно-династической империи и модерной нацией вне зависимости от гражданско-государственного или этнического типа. Свидетельством тому было противоборство между старыми элитами центра и периферии и новыми национальными “контрэлитами”. Причем аргументы и доводы обоих контрагентов нередко пересекались. Появление на политической арене новых игроков – социалистических “контрэлит” – еще более усложнило ситуацию.
Несмотря на перечисленные выше изменения, не следует упускать из виду, что домодерные структуры и менталитет, традиционные коалиции со старыми потомственными элитами сохраняли свое значение во всех трех империях вплоть до Первой мировой войны. Рассматривая их, необходимо учитывать также опасность исторического нарратива, детерминистски ориентированного на распад империи. Наконец, нельзя забывать о внешнеполитической обстановке, которая в XIX – начале XX вв. особенно значительно влияла на внутреннее развитие рассматриваемых империй и их элит. В восточном вопросе напрямую столкнулись интересы не только трех империй, но и прочих европейских держав, что также отразилось на отношениях между метрополиями и культурно чуждыми элитами на перифериях империй.^[16]

3.1. ВЛАСТНЫЕ ЭЛИТЫ В ЦЕНТРЕ

Начавшийся еще в XVIII веке процесс бюрократизации продолжался во всех трех империях. Хорошо образованные профессиональные управленческие элиты, рекрутировавшиеся отчасти из бюргерства и/или из интеллигенции, усиливают свои позиции за счет потомственных элит, ориентированных на военную службу и землевладение. Многие из этих бюрократов, будучи задействованными в реформационных процессах, стремились трансформировать империи по образцу западноевропейских государств. Одновременно при дворе, в армии, правительстве и дипломатическом корпусе оставались и задавали тон старые элиты. Их домодерные ценности и стиль жизни частично перенимались новыми элитами, чему в Российской и Габсбургской империях способствовали многочисленные пожалования дворянства офицерам, бюрократам и все чаще – представителям экономических элит. Тем не менее трения между старыми и новыми властными элитами были обычным явлением. Причем старые элиты оставались, как правило, преданными супранациональному имперскому патриотизму (в Османской империи – в форме секулярного османизма), в то время как новые региональные элиты, за некоторым исключением, выражали свою приверженность политическому и/или этническому национализму. Правящие верхи должны были принципиально придерживаться домодерного, супранационального, сословного имперского патриотизма, чтобы не подвергать опасности господствующее положение монарха и властных элит, а в конечном счете – и само существование многонациональной империи. Одновременно они были вынуждены прибегать к концессиям в отношении элитных групп сторонников национализма в метрополии, равно как и в отношении растущей политической общественности.
В целом, имперскому правительству и центральным властным элитам небезуспешно удавалось поддерживать относительную стабильность и противостоять вызову национализма, демократии, социализма и обострившейся международной ситуации путем реформ и концессий, а также при помощи полицейских методов и репрессий. Властные элиты в Вене, Санкт-Петербурге и Стамбуле гибко реагировали на вызовы модерна и проводили лишь постепенное реформирование традиционного порядка. Революция 1848 года затронула только империю Габсбургов, потрясения же основ двух других империй случилось только в начале XX столетия (в период российской революции 1905-1906 годов и младотурецкой революции 1907 и 1913 годов). С началом Первой мировой войны традиционные властные элиты в армии и среди чиновничества в Габсбургской и Российской империях еще теснее сплотились с монархами и выступили за сохранение империй, в то время как в Стамбуле младотурецкое правительство при своей склонности к этническому турецкому национализму проводило политику радикального разрыва с традициями.

3.2. ОТНОШЕНИЕ МЕТРОПОЛИИ К ЭЛИТАМ ПЕРИФЕРИИ

В течение XIX века на перифериях трех империй формируются новые национальные элиты, рекрутировавшиеся не только из представителей бюргерства и интеллигенции, но и нередко из представителей старых элит, как это было в Польше и Венгрии. Их требования политического самоопределения от имени своих регионов и новых воображаемых наций сопровождались отказом (по меньшей мере, в длительной перспективе) в лояльности верховной власти. В результате под вопрос попадала кооперация с элитами периферий как центральный элемент имперской стабильности, превращая разногласия с новыми элитами в ключевое звено имперской политики. Каким образом следовало противостоять новому вызову? Применить насилие и подавить национальные движения или столкнуть их друг с другом? Выработать новые методы кооперации и основы легитимности или интегрировать национализм? Подлежал ли традиционный имперский патриотизм замене новым государственно-гражданским национализмом, “имперско-национальным государством”? При всем сходстве ключевых проблем отношения между центром и периферийными элитами в трех империях развивались по-разному.
Начиная с XVIII века властная элита Османской империи противилась политической автономизации периферии, ответом на которую в начале XIX столетия стала политика централизации, продолженная и в эпоху Танзимата. Она вобрала в себя некоторые тенденции вестернизации, демократизации и секуляризации, нашедших свое выражение в османизме, который противопоставлялся религиозному и этническому патриотизму. С учреждением совещательных собраний в отдельных периферийных регионах впервые возникли административные органы, в которые избирались представители в том числе и от немусульманского населения. Местные династии айанов утратили свое доминантное положение. Однако в этом централизованном государстве мусульманскому дворянству удавалось удерживать привилегированное положение на таких окраинах, как Босния и Албания. Лояльность мусульманских албанских элит стала для них гарантом новых привилегий: в центральные учреждения столицы призывают все большее число албанцев. При султане Абдул-Хамиде II предпринимается попытка усиления интеграции региональных мусульманских элит при помощи тюркоязычных государственных школ. В итоге уже в конце XIX века можно говорить о полиэтничной и поликонфессиональной правящей элите, сформировавшейся под влиянием османизма и состоявшей из турок, албанцев, македонцев, греков, армян, переселившихся из России мусульман и арабов. В первом османском парламенте 1876-1877 годов, созванном без свободных выборов и распущенном уже в 1878 году, наряду с 77 мусульманами заседали 44 христианина и 4 еврея. Во втором парламенте 1902 года, избранном на существенно сократившейся территории империи, вместе с 234 мусульманами (из них 60 арабов и 27 албанцев) заседали 50 христиан (в том числе 24 грека) и 4 еврея.^[17]
Поступательная интеграция элит ключевых провинций Османской империи на протяжении всего XIX века сопровождалась параллельным развитием сепаратистских движений на периферии. Хотя ведущую роль в этих движениях играли как старые, так и новые элиты, в большинстве случаев определяющим фактором была поддержка со стороны иностранных государств. Начиная с XVIII века Османская империя постепенно утрачивает свои периферийные территории, находившиеся в непрямом подчинении имперскому центру (аннексия Крымского ханства Россией, а Алжира и Туниса – Францией). Протекция России распространяется на Валашское и Молдовское княжества, где с 1822 года румынские бояре, сохранившие свой статус землевладельческой элиты, лишили власти фанариотов и передали ее своим господарям. Объединенные в 1859 году под началом одного из румынских князей, оба княжества получают в 1878 году независимость. После Берлинского конгресса в том же году обретает независимость обладавшая квазисуверенитетом Черногория. В обоих регионах на фоне поддержки со стороны иностранных государств старые местные элиты, сотрудничавшие ранее с османами, превращаются в движущую силу национальной эмансипации.
В 1878 году обретает независимость Сербия, православное население которой еще в 1804 году поднялось на восстание против произвола региональных правителей, которое возглавили локальные элиты (кнезы, военные и священники). С 1816 года в Сербии существовала своя династия, которая в 1830 году добивается признания Сербского княжества в качестве османского вассала и отстранения от власти османских мусульманских элит. В это же время в результате успешной освободительной войны, поддержанной европейскими державами, приобретает независимость Греция (или часть Греции). В формировании новых национальных элит участвовали, с одной стороны, представители старого высшего слоя фанариотов и их сыновья (проживавшие частично за границей и постепенно превращавшиеся из поборников православного рума в защитников национального греческого духа), а с другой стороны – военачальники, дворянство и православный клир. Ирредентизм независимой Греции, в которой проживало значительно меньше греков, чем в Османской империи, существенно осложнял отношения метрополии с греческими элитами, сохранявшими статус османских подданных. В Болгарии новые национальные элиты (интеллектуалы, учителя, купцы, военные, священники) выступили сначала против доминантной греческой элиты, а затем и против османского господства. Благодаря иностранному вмешательству Болгария в 1878 году добивается статуса вассального княжества, а в 1908 году – полной независимости. Новая интеллектуальная армянская элита выступила против традиционной амира-знати (которая в рамках кооперации с османами способствовала развитию армянской культуры) и выдвинула, в свою очередь, требование политической автономии. Однако, к глубокому разочарованию новых армянских элит, возлагавшиеся ими в 1878 году на европейские государства надежды не осуществились.
Начиная с правления Иосифа II, Габсбурги пытались укрепить империю при помощи политики централизации и унификации. Революция 1848 года и поражения в Италии и в войне против Пруссии привели к повороту в политическом курсе. По конституции 1867 года цислейтанские национальности (а вернее, “племена” – “Volksstämme”) признавались равными в правах, и им предоставлялось право политического представительства в земельных парламентах и Рейхсрате. Центральной проблемой для Габсбургской империи с XVIII века становится венгерское дворянство, которое постоянно бунтовало против габсбургского господства. Венгерская и итальянская революции 1848-1849 годов поставили империю на грань распада. Только благодаря военному вмешательству России и совместным действиям центра с хорватскими и сербскими региональными элитами Вена смогла справиться с сопротивлением мадьяр. С установлением в 1867 году австро-венгерской дуалистической системы Вена возвращается к практике кооперации с “дворянской нацией” и признает Венгрию как полунезависимое государство. До 1918 года Венгерское королевство представляло собой устроенную по национально-государственному принципу субимперию, где политическое доминирование принадлежало венгерскому дворянству и дворянской бюрократии. Хотя все это и способствовало нейтрализации венгерской элиты, представлявшей опасность для Вены, прочие национальности Венгерского королевства стали заложниками венгерского конституционного патриотизма и культурной мадьяризации. Это, в свою очередь, негативно сказалось на лояльности “верных императору” сербов и хорватов, которые в 1848 году поддержали кайзера в борьбе с Венгрией. Тем не менее и после “малого компромисса” с Венгрией в1868 году хорватское дворянство сохранило свое доминантное положение и определенную автономию в хорватской Славонии. Венгерское дворянство было представлено во всех общегосударственных институтах Австро-Венгрии: три министра иностранных дел (из 10), многочисленные члены дипломатического корпуса, 5 министров финансов (из 15), но при этом ни одного военного министра. Все это, а также слабое представительство венгров в генералитете можно отнести на счет традиционного, усиленного событиями 1848 года недоверия Вены к “непокорным” венграм. И наоборот, сербы и хорваты, поддержавшие Вену против Венгрии в 1848 году, были широко представлены в офицерском корпусе имперской армии и не испытывали традиционных ограничений в армии, сохранявшихся в отношении венгров.
По аналогии “компромисса” (Ausgleich) с Венгрией, хотя и в меньших масштабах, в Цислейтании была предоставлена “автономия” Галиции. Это привело к доминированию поляков в местном парламенте (сейм крайовы) и польского языка в Галиции в целом. Здесь также Вена возвращается к практике кооперации со старыми дворянскими потомственными элитами. В первой половине века центр поддерживал русинов против поляков, в конце же века русины были поставлены в условия политической, социальной и культурной зависимости от поляков, вследствие чего вошедшая в поговорку верность “тирольцев Востока” императору дала трещину. “Автономия” Галиции 1868 года политически нейтрализовала потенциально стремящееся к независимости польское дворянство, превратив его в оплот имперского центра в цислейтанской части империи. Из польского дворянства – единственного из всех ненемецких национальностей – назначались многие премьер-министры, министры иностранных дел, финансов, образования и многочисленные дипломаты. Однако доверие к польской элите не заходило настолько далеко, чтобы из ее среды назначать военных министров. Польский клуб играл важную роль в венском рейхсрате, и его представители дважды становились председателями палаты депутатов.
После “компромиссов” с Венгрией и Польшей главной проблемой становятся земли Богемии. Аристократическая элита Богемии отличалась внутренней разнородностью, в силу чего не являлась для метрополии надежным партнером в кооперации. В течение XIX века из набиравшего силу чешского бюргерства и интеллигенции формируется новая этническая, национальная контрэлита, требования которой включали в себя политическое участие и автономию. И хотя центральный чиновничий аппарат пополнялся большим количеством этнических чехов, они – в отличие от поляков – не были представлены в правительстве. Взаимодействие с недворянской чешской элитой противоречило принципу сословного мышления как имперских властных элит, так и верховной власти, а поддерживаемый Россией панславизм только усиливал подозрения в нелояльности чешских национальных элит к центру.
В отношениях Вены с итальянскими элитами определяющим являлся национальный ирредентизм. Дворянские элиты Ломбардо-Венецианского королевства получили в 1815 году вместе с правом сформировать делегацию на Венский конгресс лишь ограниченную автономию, что значительно затрудняло их интеграцию и ослабляло лояльность монарху. Находившиеся под австрийским господством итальянцы вливались массами в национально-освободительное движение Рисорджименто, в силу чего подвергалась преследованию. В то же время в Трентино и прибрежных регионах итальянские дворяне, чиновники, патриции продолжали играть значимую роль в местных автономных органах управления, сохраняя лояльность Вене. Однако и здесь, прежде всего в среде бюргерства, формировались силы, стремившиеся к независимости, что неизбежно превращало итальянцев (с точки зрения Вены) в неблагонадежных подданных империи. Несмотря на это, итальянцы и дальше имели многочисленное представительство в столичных учреждениях, например в министерстве иностранных дел, армии и особенно во флоте.
В целом, Вене удалось добиться при помощи широких уступок контроля над элитами дворянских наций – венгров, хорватов и поляков, в то время как лояльность итальянских элит оставалась наименее устойчивой. В условиях доминирования поляков над русинами и венгров над словаками, румынами и сербами имперский центр избегал кооперации с новыми национальными элитами чехов и словенцев, составлявших большинство населения в своих регионах. С другой стороны, расширение равноправия национальностей способствовало этнизации политики, а вместе с введением парламентской системы укрепило положение новых национальных элит. После введения в 1907 году всеобщего избирательного права для мужчин в австрийском рейхсрате стало возможно представительство всех национальностей, в то время как доля немцев в палате депутатов сократилась приблизительно до 40%. Несмотря на то, что в центральной бюрократии большинство сохранялось за немцами, вплоть до 1914 года среди чиновников министерства иностранных дел (вместе с Венгрией) насчитывались многочисленные представители ненемецких национальностей, из которых одну четверть составляли венгры. Схожая ситуация наблюдалась и в цислейтанском министерстве юстиции, где служило около 24% поляков, 16% чехов и 10% южных славян. Доля чиновников ненемецкого происхождения в министерствах внутренних дел и финансов достигала одной четверти от общего числа. В армии среди офицеров большинство сохранялось за немцами, но при этом, по меньшей мере среди резервистов, находились также евреи и венгры. А среди профессиональных офицеров высшего командного состава наблюдался относительный численный перевес венгров.^[18]
Подобно Венгрии в Габсбургской империи, в Российской империи Польша являлась проблемной зоной в отношениях метрополии с периферией. После ноябрьского восстания 1830 года и особенно после январского восстания 1863 года центр окончательно отказался от политики кооперации с польским дворянством. По большому счету, в этой связи был поставлен под вопрос сам принцип взаимодействия со старыми, потомственными элитами имперских окраин. На нарушение лояльности Санкт-Петербург ответил репрессивной политикой, лишившей польскую элиту политической власти, а равно социального и культурного влияния. Однако проводившаяся в последней трети XIX столетия жесткая политика русификации польского населения и католической церкви только усилила протест со стороны поляков, которые в своем сопротивлении России (а также Германскому рейху) переживали постепенный процесс интеграции из домодерной политической дворянской нации в продукт нового времени – в преодолевшую сословные границы этническую нацию. Растущее сопротивление поляков только подчеркивало контрпродуктивность политики русификации.
Под знаком модернизации и централизации российское правительство в конце XIX века урезало также и традиционные привилегии немецких и финских элит, отказавшись тем самым впервые от кооперации со старыми лояльными элитами. В случае Остзейских провинций восстания латвийских и эстонских крестьян и рабочих в 1905 году продемонстрировали центру всю опасность проводимого курса, после чего правительством предпринимаются попытки залатать трещины, образовавшиеся в отношениях с остзейскими немцами. В Финляндии, так же как и в Польше, политика русификации только ускорила консолидацию модерной политической нации, состоящей из этнических финнов и шведов. В кооперации было отказано также и лояльному грузинскому дворянству, что открыло путь для радикальной контрэлиты. Мусульманские элиты в Азербайджане, в Поволжье и на Урале, а также в Крыму сохраняли поначалу лояльность, не вызывая беспокойства у центральных властей. Включенные только в XIX веке в состав Российской империи, элиты кочевых и оседлых мусульман Центральной Азии не рассматривались центром в качестве равноправного партнера, а приписывались в рамках новой колониальной политики к правовой категории “инородцев”, подвергаясь дискриминации и сегрегации. Когда речь заходила о том, чтобы столкнуть латышей и эстонцев с остзейскими немецкими дворянами или литовцев, белорусов и украинцев – с польской знатью, на повестке дня возникала идея кооперации с новыми национальными элитами “крестьянских народов”. Однако Романовы, как и Габсбурги, не заключали долгосрочных коалиций с “плебейскими” элитами, которые, будучи приверженцами национализма, демократии и социализма, ставили под вопрос устои империи.
Таким образом, не найдя для себя новых партнеров на периферии, Россия во второй половине XIX века отказывается от проводившейся в течение нескольких столетий политики кооперации. В итоге акцент сместился на взаимодействие с лояльными этническими русскими элитами, численность которых увеличивалась прямо пропорционально расширению сети образования. Под давлением зарождающейся политической общественности создаются более благоприятные условия для развития молодого русского национализма, который приравнивал этническую нацию к политической и стремился к доминированию этнических русских в империи. Однако начиная с 1860-х годов Санкт-Петербург находился в конфронтации с растущей, молодой, преимущественно этнически русской “контрэлитой”, целью которой являлись не только коренные реформы, но и свержение самодержавия. Император и центральные властные элиты все меньше могли положиться на этнически русские образованные элиты. Как следствие, особенно после революции 1905 года, восстанавливается сотрудничество с лояльными нерусскими элитами. В то же время накануне Первой мировой войны доля этнических русских среди правящей политической и военной петербургской элиты существенно возросла по сравнению с началом XIX века. Тем не менее при всех изменениях остзейские немцы-лютеране по-прежнему занимали высокие должности в министерствах финансов и иностранных дел. Их число среди дипломатов и генералитета значительно возросло, в то время как численность католических поляков среди высокопоставленных сановников резко упала. К началу ХХ века по меньшей мере российская армия оставалась имперским инструментом кооптации иноэтничных элит, что подтверждается этническим составом 1468 генералов, среди которых на долю лютеран (прежде всего, остзейских немцев) приходилось 10,3%, на долю католиков (прежде всего поляков) – 3,8%; в эту группу также входили 9 мусульман, 6 армян и 5 грузин. Революция 1905 года заставила царское правительство пойти на уступки и ввести конституцию, гарантировавшую впервые гражданские права и учреждение выборного парламента. В первую имперскую Думу 1906 года, несмотря на непрямые и неравные выборы, были избраны 220 нерусских депутатов (украинцы, поляки, евреи, мусульмане и др.) наряду с 270 преимущественно оппозиционными русскими представителями.^[19] Российскому парламенту не суждено было стать полноправным политическим институтом, и уже в 1907 году он был распущен. Новый избирательный закон обеспечил консервативный состав III и IV Дум, а вместе с тем и существенное сокращение представительства нерусских депутатов. В отличие от Австрии, Российская империя до последнего придерживалась принципа “единого и неделимого” государства, а также примата доминантного русского языка.
Национальные движения недоминантных народов, не отличавшихся внутренней сплоченностью, не всегда были нацелены против имперского центра или доминантной этнической группы. Гораздо чаще они выступали против доминирующих региональных элит (греки в Османской империи, поляки и остзейские немцы в Российской империи, венгры, поляки и итальянцы в Габсбургской империи), что давало метрополии, стремившейся к сохранению империи, возможность проводить политику divide et impera и создавать попеременно коалиции как со старыми, так и с новыми элитами на периферии.
Разногласия имперского центра с политическими лозунгами периферийных элит во всех трех империях имели разные результаты. В то время как Османская империя лишилась основных территорий с немусульманским населением и Египта, Габсбургская и Российская империи не только сохранили, но и увеличили свои территории. С 1867 года Вене пришлось разделить власть с дворянскими элитами Венгрии, Галиции и Хорватии, а также предоставить для всех национальностей равноправие и право политического участия в рамках парламентарной системы. В России, напротив, с 1863 года происходит постепенный переход от сотрудничества с дворянскими элитами к репрессиям и русификации, а также к кооперации со старыми и новыми лояльными этнически русскими элитами. Революция 1905 года привела к частичному возврату к сотрудничеству с иноэтничными элитами и создала одновременно условия для национальной и социальной мобилизации всех национальностей. В Османской империи предпринимается попытка интеграции периферийных элит с предоставлением им прав политического участия, однако сильное внешнеполитическое давление препятствовало сохранению внутренней стабильности. В итоге победило движение младотурок, опиравшееся на этнические турецкие элиты. Во всех трех империях различные подходы к политике кооперации с периферийными элитами не смогли предотвратить развитие национальных движений, однако еще оставались пути для отступления – и это со всей очевидностью продемонстрировал 1914 год, когда большинство периферийных элит, сохраняя свою лояльность правителям, отправлялось на войну в составе имперских армий.

3.3 ОТНОШЕНИЕ К ДУХОВНЫМ ЭЛИТАМ

Взаимодействие имперского центра с духовными элитами доминантных и прочих конфессий, имевших большое значение для легитимации и стабильности империи, теряет свою релевантность в период модернизации и секуляризации. Реформы Танзимата и образование греческого национального государства повлекли за собой ослабление системы миллетов и как следствие – секуляризацию входивших в них конфессиональных общин. Однако при Абдул-Хамиде II этот процесс обернулся реисламизацией Османской империи. Репрессивная национальная политика сделала невозможной кооперацию Санкт-Петербурга с католической, протестантской, а также с армяно-григорианской церквями. Одновременно православие провозглашается идеологией интеграции и становится в очередной раз инструментом имперской внешней политики в рамках панславизма. В Габсбургской империи католическая церковь сохранила свое доминантное положение, однако гарантия свободы вероисповеданий привела постепенно к конфессиональному плюрализму. Введение должности муфтия в Сараево после оккупации Боснии и Герцеговины в 1882 году напоминало запоздалую реплику политики российского имперского центра по отношению к исламским элитам. Впервые в истории Габсбургской империи была продемонстрирована веротерпимость к исламским общинам, хотя и без предоставления гарантий их полного равноправия.
Особенно в начальный период развития национальных движений недоминантных имперских элит конфессии выполняли секуляризирующие функции. В Османской империи миллеты, в рамках которых на протяжении столетий сохранялись языки и школы недоминантных элит, становятся центрами кристаллизации национальных устремлений. С другой стороны, конфессиональные основы миллета наталкиваются на новый секулярный принцип политико-территориальной османской нации. Сотрудничество церквей и султана обернулось противостоянием между недоминантными элитами и исламским “иноземным” господством, в то время как роль национальных лидеров перешла к церковным иерархам. Во время войны за независимость Греции греко-православный патриарх в Константинополе Григорий V, оказавшись между имперскими и национальными жерновами, поплатился своей жизнью, несмотря на то, что не поддерживал идею греческого восстания. В 1833 году церковь греческого национального государства провозглашает себя автокефальной. Это, как и выступление армянского патриарха в Стамбуле в защиту политических требований армян, показало всю хрупкость системы миллетов. Против доминирования греческих православных иерархов выступали национальные элиты сербов, румын, болгар, вышедшие из рум-миллета и основавшие национальные церкви. Последними признания экзархата в 1870 году добиваются болгары, но это признание они получают не от константинопольского патриарха, а от султана. Окончательным подтверждением нежизнеспособности системы миллетов стало провозглашение независимой Албании, объединившей в одном национальном государстве мусульман, православных и католиков.
В Габсбургской империи церковь также функционировала как ядро национальной культуры, создавая коммуникативные сети для национальных движений. В качестве примеров можно упомянуть сербский патриархат в Карловицах, румынских униатов и отделившуюся от Карловиц в 1864 году православную румынскую метрополию, а также греко-католическую церковь русинов Галиции. Эти национально-религиозные движения повлияли на процесс становления наций среди этнических групп, проживавших по другую сторону имперских границ – например, у сербов и румын в Османской империи или среди украинцев в Российской империи. Хотя у хорватов, словенцев и словаков не наблюдалось конфликта с католическими правящими династиями, католические священники и иерархи играли далеко не последнюю роль в их национальных движениях.
Агрессивная политика Российской империи по отношению к римской католической и армянской церквям, к польскому, литовскому и армянскому клиросу привела не только к сплочению религиозных иерархов с национальными активистами, но также и к национальной мобилизации широких слоев населения. Напротив, отсутствие подобного религиозного антагонизма у православных национальностей – украинцев, белорусов, грузин и бессарабских румын – ослабляло их национальные движения. Хотя находившиеся во главе официального управления мусульман России муфтии сохраняли лояльность центру, религия и улемы играли ключевую роль в умеренных национальных движениях полиэтничного исламского населения – прежде всего у поволжских и крымских татар и азербайджанцев.
Вплоть до начала XX века и вопреки поступательной секуляризации и национализации конфессиональных противоречий сакральный элемент сохранял свое значение для легитимации и репрезентации власти во всех трех империях, создавая дополнительное напряжение между домодерной системой господства и модернизирующимся обществом. Это происходило прежде всего там, где новые “национальные” идеологии пытались овладеть секуляризованным наследством старых конфессий.

3.4. ПОДЪЕМ И КРИЗИС ЭКОНОМИЧЕСКИХ ДИАСПОРНЫХ ЭЛИТ

Прогрессирующая модернизация и индустриализация в империях поднимали статус экономических элит. В цислейтанской части Габсбургской империи традиционно задавали тон немецкие предприниматели и торговцы, однако постепенно их конкурентами становятся местные чешские и итальянские предприниматели. В России среди экономических элит также происходило увеличение доли русских предпринимателей; одновременно ведущая роль сохранялась за иностранцами. Еще в большей степени это касалось Османской империи, экономика которой попадала во все большую зависимость от европейских государств. И все же во всех трех империях в начале XX века политическое влияние растущего слоя богатых, образованных капиталистов оставалось ограниченным, поскольку империи продолжали опираться в первую очередь на старые властные элиты. Как и прежде, социальный статус традиционных властных элит сохранял свой престиж, и многие представители новых экономических элит Габсбургской и Российской империй приспосабливались к дворянскому образу жизни и вступали в дворянское сословие.
Мобильные диаспорные группы во всех трех империях выполняли роль двигателей капитализма и модернизации и продолжали играть ведущую роль в банковском деле, торговле и промышленности. Как подчеркивал в своей концепции Армстронг,^[20] их положение менялось на глазах. Повысив благодаря улучшению системы образования свой социальный статус, многочисленные представители доминантных этнических групп рассматривали теперь привилегированные диаспорные общины как нежелательных конкурентов и препятствие на пути социальной мобильности. Социальная мобилизация доминантных этнических групп привела к тому, что имперский центр постепенно становился менее зависим от комплементарных услуг диаспор и мог опираться на услуги новых специалистов-выдвиженцев из доминантного этноса. Помимо этого, с подъемом национализма росло недоверие к транстерриториальным связям диаспор, заклейменных национальными идеологами в качестве пятой колонны враждебных государств. Подобные настроения в Османской империи усиливались еще и вследствие поддержки христианских и еврейских диаспор из-за границы. Растущее давление со стороны доминантных этносов и национализмов подвигло Санкт-Петербург и Стамбул к отказу от осуществлявшейся столетиями кооперации с диаспорными группами. Последних стигматизировали как виновников всех трудностей модернизации или приносили в жертву модернизационным процессам. Насилие в отношении мобильных диаспорных групп евреев, греков и армян можно рассматривать как сейсмограф, который фиксировал дестабилизацию империй и предупреждал о грозящих землетрясениях.
В Османской империи греческая диаспора и фанариоты попадают под подозрение в нелояльности к султану в результате греческой войны за независимость и образования ирредентистского Греческого королевства. Еще в 1821 году центр отреагировал насилием против представителей греческих элит в Стамбуле. Потеря греками статуса ведущей диаспорной группы в столице сказалась в пользу армян. Однако в городах главных провинций Македонии и Анатолии сохранялся широкий слой богатых греческих банкиров и купцов. А во второй половине XIX века греки переживают ренессанс и в столице. Совместно с армянами они занимали ключевые позиции в столичной и провинциальной торговле и банках, а также среди представителей свободных профессий и дипломатов. Евреи сохранили за собой диаспорные функции предпринимателей и иногородних торговцев в Стамбуле и Салониках, однако они уступали в своем влиянии грекам и армянам в столице. Несмотря на конкуренцию между диаспорами, а также юдофобию, особенно среди греков, османский центр продолжал играть роль защитника евреев.
В Австрии в первой половине XIX века выделялись в банковской сфере и предпринимательстве (особенно в железнодорожном строительстве) такие еврейские династии, как Ротшильды и Вертхаймеры. Они являлись важными партнерами двора и имперских структур. Достигнутое в 1848 и закрепленное законодательно в 1867 году полное равноправие еще больше стабилизировало положение еврейских элит в экономической жизни. В Венгрии евреи также играли важную роль в модернизации страны в качестве партнеров венгерской дворянской элиты в банковском деле и промышленности. Среди экономических, но еще в большей степени среди интеллектуальных элит многочисленных городов поздней Габсбургской империи – таких как Вена, Будапешт, Триест, Краков, Львов, Черновцы – евреи выполняли комплементарные функции банкиров, торговцев, предпринимателей, ювелиров, врачей и были широко представлены в культуре, науке и политике. Эти новые еврейские элиты все активнее интегрировались в доминантные (немецкие, чешские, венгерские, польские и итальянские) общества, культуры и языки. В результате правового уравнения для австро-венгерских евреев (в отличие от Османской и Российской империй) открывалась возможность бюрократической и военной карьеры. Среди офицеров-резервистов они составляли в 1897 году около 18,7%, что объяснялось их высоким образовательным уровнем. Среди профессиональных офицеров они были представлены несколько слабее, однако к 1911 году 19 евреев достигли генеральского чина, 11 из них в качестве военных врачей. Некоторые евреи приняли христианство, однако сохранение традиционной веры не помешало фон Швейцеру (von Schweitzer) дослужиться до самого высокого офицерского чина фельдмаршала.^[21] Вместе с тем многочисленным еврейским родам был пожалован дворянский чин. Прогрессирующая капиталистическая модернизация и социальная мобилизация широких слоев доминантных этносов усилили их конкуренцию с еврейскими элитами, создавая питательную почву для антисемитских идеологов в немецкой и венгерской среде. Австрийское и венгерское правительства не поддавались давлению и старались обеспечить порядок и спокойствие, хотя еврейское население империи продолжало страдать от разжигающей антисемитизм агитации, исходившей, в том числе, и от некоторых национальных движений. Более того, с 1897 по 1910 годы евреи Вены находились под властью бургомистра-антисемита. В Габсбургской империи евреи не превратились в универсальных виновников всех растущих внутренних проблем, что позволило Австро-Венгрии избежать волны насилия против еврейского населения.
В отличие от Австро-Венгрии, еврейские погромы в России произошли еще в 1881 году, повторившись затем в 1903-1906 годах, их жертвы исчислялись тысячами. Погромы не были направлены только против еврейских элит, а коснулись всех евреев. Правда, правительство осуждало подобное насилие – не из-за симпатий к еврейским подданным, а только в целях сохранения внутреннего порядка и спокойствия. С другой стороны, органами власти мало что предпринималось для предотвращения погромов, отличавшихся особой жестокостью; вдобавок ко всему, антисемитизм был распространен среди правящей элиты, включая царя. Вместе с тем евреи играли значительно меньшую роль в экономической жизни России по сравнению с Австро-Венгрией. Однако и здесь имелась немногочисленная элита еврейских банкиров и предпринимателей, обладавших правом проживания в столице (например, семья Гинзбургов) при том, что для большинства оно ограничивалось чертой оседлости на южных и западных окраинах империи. Существование черты оседлости не позволяло евреям взять на себя функцию мобильной диаспоры. Так или иначе, в Российской империи до февраля 1917 года евреи продолжали оставаться дискриминированной в правовом отношении группой. Армянские привилегированные купцы и банкиры сохраняли свои функции диаспоры на юге и юго-востоке империи. Однако их влияние не выходило за пределы этого региона. На юге Кавказа трения между преобладавшими в экономике армянами и мусульманскими непривилегированными предпринимателями вылились в кровавую гражданскую войну во время революции 1905 года.
В течение XIX века в Османской империи армянам удается укрепить свое положение в качестве привилегированной диаспоры, чему способствовало снижение влиятельности “греков”. На этом фоне армяне зарекомендовали себя как “лояльный миллет”. К сферам их деятельности относились торговля, банковское дело и медицина, они состояли переводчиками при министерствах финансов и иностранных дел в реформаторских правительствах. Но как и “греки”, армянские элиты с 1878 года попадают под подозрение в нелояльности за то, что при помощи европейских государств пытаются добиться политической автономии. Организованные армянскими революционными террористами покушения также внесли свой вклад в рост недоверия к армянам среди османских правящих элит. Способствовала этому и поддержка армян царским правительством. С 1894 по 1896 годы правительство Абдул-Хамила II отказало армянам в традиционной протекции и допустило кровавую резню армянского населения. При этом насилие коснулось не только представителей диаспорных элит, но и восточно-анатолийских армян. В модели Армстронга это был второй случай, наряду с еврейскими погромами в России, когда имперский центр пожертвовал диаспорной группой и насилие распространилось на все этноконфессиональное сообщество. Если насилие в отношении посреднических диаспор рассматривать как сейсмограф, то можно утверждать, что в конце XIX века Османская империя уже пережила одно землетрясение. Схожее землетрясение случилось в России в 1905 году, в то время как в Австро-Венгрии вплоть до 1914 года не было зарегистрировано ни одного толчка.
Мощное землетрясение Первой мировой войны, результатом которого станет распад всех трех империй, в истории мобильных диаспор Османской и Российской империй выразилось в особенно большом количестве жертв. В напряженной обстановке складывавшейся неудачно для Стамбула войны младотурецкое правительство отреклось от армян: в геноциде 1915 года погибло более одного миллиона армян Османской империи. Причем в тот момент речь шла не о сведении счетов с диаспорными элитами, а об уничтожении целого народа. После войны в результате греко-турецких конфликтов происходит депортация греков из Турции и турок и других мусульман – из Греции. Во время Первой мировой войны российским евреям инкриминировалась недостаточная лояльность к имперскому центру, в результате чего последовала их депортация из приграничных западных областей во внутренние регионы страны. Уже после распада царской империи возобновились еврейские погромы, в результате которых на юго-западных окраинах погибли десятки тысяч евреев. Своего пика эта эскалация насилия и “этнических чисток” достигла в геноциде евреев в государствах-преемниках трех империй, развязанном национал-социалистами третьего Рейха. Вместе с империями постепенно исчезли неразрывно связанные с ними мобилизованные диаспоры, и только в советской империи секуляризированные диаспоры евреев и армян пережили сомнительное по своей сути возрождение.

4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Что дает сравнительный анализ отношений метрополий и центральных властных элит с элитами периферии для понимания трех континентальных европейских империй, т.е. для разъяснения основных вопросов их функционирования, когерентности и распада?
Насилия и репрессии в отношении элит периферии были не в состоянии надолго обеспечить стабильность имперской власти. Империи и их правящие элиты находились в зависимости от кооперации как минимум с частью лояльных светских и духовных элит недоминантных этносов в делах контроля и управления имперскими окраинами и при использовании человеческих и естественных ресурсов имперских периферий на пользу метрополии. За это периферийным элитам предоставлялись привилегии и различные виды автономии. Кроме того, домодерные имперские центры, не имевшие в своем распоряжении достаточного количества образованных чиновников из числа доминантных этносов, зависели от услуг как периферийных иноэтничных элит, так и иностранцев в военной, бюрократической и дипломатической сферах. Взаимодействие с периферийными элитами в Габсбургской и Российской империях основывалось на сословном принципе и признании фундаментального равноправия культурно чуждых элит с имперским дворянством, в то время как в Османской империи важнейшими партнерами центра в отношениях с немусульманскими подданными являлись духовные элиты. Кроме того, правительства и властные элиты империй зависели от комплементарных услуг со стороны диаспор в области финансов и торговли, за что диаспоры получали привилегии и покровительство.
Таким образом, в Новое время во всех трех империях формируется сложная система взаимодействия между центром и светскими, духовными, экономическими элитами периферии. Причем каждая из сторон извлекала из этой системы свои выгоды (за счет непривилегированных слоев населения периферии и центра). Условия кооперации между метрополией и отдельными элитами периферии и диаспорами оговаривались каждый раз особо, в то время как между периферийными элитами, как правило, не существовало горизонтальных связей и велась постоянная конкурентная борьба за благосклонность верховного правителя. Этот типичный для составных государств способ правления, который Александр Мотыль иллюстративно представил как колесо, имеющее все спицы, но не имеющее обода,^[22] давал центру прекрасную возможность настраивать периферийные элиты друг против друга. Однако имперский центр находился в условиях конкуренции с другими державами, которые могли выступить в роли защитника религиозных и/или этнически родственных сообществ. Именно этот фактор оказался ключевым в процессе дестабилизации Османской империи.
Неустойчивое равновесие заключавшихся каждый раз соглашений с периферийными элитами в Габсбургской и Российской империях было временно нарушено в XVIII – начале XIX века в результате наметившейся политики централизации. Кроме того, с конца XVIII и на протяжении XIX веков растянутость империй и растущее соперничество держав стали оказывать на империи дезинтегрирующее воздействие, что особенно проявилось в Османской империи, терявшей один за другим периферийные регионы. В Габсбургской и Российской империях старые дворянские нации венгров и поляков оказались – как и предсказывал Руссо в отношении Польши – “неразрываемыми” кусками. И если в 1867 году Вена разрешила проблему путем распределения властей, то репрессии в отношении поляков в России лишь поддерживали в них дух сопротивления, превращая их в дестабилизирующий фактор.
В XIX веке к этому присовокупляются новые требования демократии, народного суверенитета и национализма, поставившие под вопрос основы сословно-династических империй. Хотя сохранение традиционного социального и политического уклада отвечало интересам старых элит центра и окраин, а также диаспор, все они попадают со временем в водоворот национализма и этнизации политики. Имперские центры придерживались различных стратегий в отношении национальных движений. В Османской империи секулярный османистский имперский патриотизм в совокупности с демократическими реформами должен был обеспечить интеграцию иноэтничных элит в империю. Властные элиты Венгрии и младотурки стремились к мадьяризации или тюркизации национальностей в рамках модерного национального государства французского образца. Цислейтанская Австрия объявила равноправие всех национальностей и пыталась контролировать национальные движения при помощи широких концессий, при том что “историческим нациям” со старыми элитами делались большие уступки, нежели “молодым нациям” с недворянскими “контрэлитами”. На западных и южных окраинах Российской империи центр делал ставку на репрессии, русификацию и сохранение самодержавного режима и только под напором революции 1905 года проявил готовность к уступкам.
Ни один из вариантов управления империей, имперской “национальной политики”, не достиг своей цели – интеграции периферий. Наоборот, их следствием стало как минимум частичное усиление национальных движений. Таким образом, сравнение трех империй не дает ясного ответа на вопрос: возможны ли были превращение подданных в граждан империи и интеграция периферийных территорий с культурно чужеродной элитой в политически и/или этнически ориентированное “имперское национальное государство”? Во всех трех империях наблюдались тенденции “национализации государства”. Однако для интеграции инокультурных элит по образцу западных национальных государств господствующие нации (возможно, за исключением венгров и турок) не обладали достаточным численным и структурным потенциалом. Кроме того, интегрироваться в конце XIX века было уже слишком поздно, поскольку не только доминантные, но и большинство недоминантных этносов в это время уже переживали процесс национальной мобилизации и стремились к политической автономии или самоопределению.
Следует ли из этого вывод, что распад трех континентальных европейских империй был неизбежен и что концепты империи и национального государства были несовместимы?
В начале XXI века, после развала СССР – последней евразийской империи – и после провала государств, построенных по этнонациональному принципу, переживая кризис модерности и турбулентные процессы интеграции и глобализации в Европе, мы оглядываемся назад на домодерное супранациональное устройство империй. Если мы рассмотрим их не только из перспективы 1918 года, но и через оптику 1900 года, мы убедимся, что Габсбургская и Российская империи представляли собой по-настоящему стабильные государственные образования. Коалиция между метрополиями и властными элитами периферии, высшим клиром недоминантных конфессиональных сообществ и экономическими элитами диаспор оставалась в целом действенной, несмотря на растущее давление национализма и социальных противоречий, а также вопреки участившимся конфликтам и кризисам. До 1914 года большинство национальных движений стремилось только к политической автономии, а не к образованию суверенного национального государства. После неудачных войн и территориальных потерь на Западе в 1850–1860-х годах (Италия или Южная Бессарабия), Российская и Габсбургская империи приобретают новые провинции на Востоке (Босния-Герцеговина или Центральная Азия и новые земли на Кавказе). То, что Османская империя вынуждена была и дальше нести крупные территориальные потери, следует объяснять не внутренними, а прежде всего внешними факторами.
Традиционные домодерные ценности сакральной монаршей власти, династии, сословного сознания и соображения престижа препятствовали политической модернизации трех империй и внесли существенный вклад в эскалацию внутренних конфликтов, которые привели к Первой мировой войне. С другой стороны, лояльность не только старых элит, военных и чиновников, но и широких слоев населения все еще сохраняла свою силу. Верность престолу и вера в царя оставались важными факторами интеграции. Вопреки растущему национализму и антисемитизму до 1914 года имперские правительства продолжали покровительствовать диаспорным группам – этим сейсмографам стабильности. Неоднократные реформы, с помощью которых во всех трех империях пытались привести к гармонии принципы демократии и нации с династически-сословным каркасом имперского порядка, не были a priori обречены на провал. Накануне Первой мировой войны Габсбургская и Российская империи еще имели шансы для интеграции периферийных регионов в модерное государство. Однако под модерным государством следовало бы понимать не столько централизованное, этнически гомогенное национальное государство, сколько демократическое государство, основанное на принципах федерализма и культурной автономии – концептах, изобретенных еще в то время чиновниками и социал-демократами в Габсбургской империи.
Катастрофы XX столетия показали, что модернизация, национальная мобилизация и принцип этнического национального государства обладали и обладают не только эмансипаторским, но и разрушительным потенциалом. Эскалация насилия, например межэтнические конфликты на Балканах и Кавказе, наблюдалась уже в последние десятилетия Ancien Regime. Первая мировая война открыла новый виток насилия, апогеем которого стали массовые депортации и убийства, в особенной степени затронувшие мобильные диаспорные группы. Этот опыт, а также разрушительный опыт национализма и расизма в последующие десятилетия представляют империи в более выгодном свете, поскольку они стремились приспособиться путем взаимодействия с культурно инаковыми элитами к изменяющимся условиям модерности и добиться определенной стабильности, порядка и спокойствия. Однако сказанное не должно вести к ностальгической реинтерпретации старых империй, прибегавших слишком часто к насилию и олицетворявших собой бесправный, антидемократический порядок. Тем не менее взгляд с высоты постнационального, постгосударственного и постмодерного этапа подталкивает, по меньшей мере, к тому, чтобы усомниться в детерминистском мастер-нарративе “взлета, заката и падения” империй.