1. ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

Если под империей понимать “крупную сложносоставную державу, состоящую из объединенных и подчиненных территорий, которая обладала универсальной идеологией и где метрополия контролировала периферийные территории c культурно инаковым населением”, то один из узловых вопросов сравнительной истории империй касается способов осуществления контроля над культурно чуждыми перифериями. В этой связи центральное значение получает проблема взаимоотношений между метрополией (и ее правящими элитами) и периферийными элитами. Именно здесь кроется ключ к основополагающим вопросам функционирования империй, выделяемых в теоретической литературе, связанным с сохранением их целостности, кризисами и распадом.^[1]
Проблему взаимоотношений имперского центра и периферии я рассмотрю на примере Габсбургской, Российской и Османской империй – трех континентальных империй, которые можно отнести к одному из типов европейских империй и противопоставить морским империям западноевропейских государств.^[2]
Проблематику “имперский центр и элиты периферии” я разбиваю на четыре тематических блока: 1) правящие элиты в центре, 2) отношение центра к элитам периферии, 3) отношение к духовным элитам и 4) роль экономических диаспор-элит. Я рассмотрю их в указанной последовательности на примере Османской, Габсбургской и Российской империй, разделяя между домодерным периодом (XVIII – начало XIX вв.) и периодом “модернизации” империй (XIX – начало XX вв.). Однако из-за асинхронности процессов в трех империях эта периодизация требует более гибкого применения. В этой связи встает также вопрос о методике сравнения, которое в данном случае будет строиться на противопоставлении и обобщении. Таким образом, речь идет о выявлении общего и особенного между тремя империями в момент перехода от домодерного периода к модерности.^[3] Хронологическая и региональная широта постановки вопроса неизбежно ведет к обобщениям, которые не всегда способны отразить всю сложность исторических процессов.
Понятие “элиты” (как и понятия “метрополия” и “периферия”) является современным социологическим термином и в этой связи обладает необходимой аналитической нейтральностью. Оно лучше подходит для сравнения, чем такие термины исследуемой эпохи, как “дворянство” и “аристократия”, которые практически невозможно применить ко всем рассматриваемым пространствам и периодам. В качестве подкатегорий могут быть использованы устоявшиеся уже в исследованиях термины “потомственная элита”, “культурная элита” (Wertelite),^[4] “правящая элита”, “представительная элита”, “служебная” (Leistungselite) или “функциональная элита”.^[5] Размытое понятие “культурно чужеродного” населения указывает на контекст инаковости конфессии/религии, образа жизни (например, кочевники vs. оседлое население), языка/культуры, внутреннего устройства и/или исторических традиций по отношению к метрополии и “доминантной” этнической группе.

2. ДОМОДЕРНЫЕ ИМПЕРИИ (1700 г. – ПРИМЕРНО 1840 г.)

2.1. ПРАВЯЩИЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРА

В Габсбургской и Российской империях раннего Нового времени знатное землевладельческое и состоятельное потомственное дворянство представляло ядро элиты при дворе, в правительстве, в армии и в верховном управлении.^[6] Его происхождение было различным. Наряду с придворным дворянством существовали дворянские рода, происходившие из разных регионов империи (например, из Венгрии, Италии, Голландии или из Остзейских провинций и Украины) и из-за “границы” (Италии, Испании, Германии/Рейха, татарских ханств, Литвы, Германии и Шотландии). Большинство потомственных дворянских элит принадлежало к доминантной конфессии и языковой группе, однако они использовали французский в качестве языка бытового общения. В целом среди этих элит было распространено многоязычие.
Наряду с критерием знатного происхождения и состояния имели значение квалификация и служебные обязанности. Введенная Петром Великим Табель о рангах предписывала российскому дворянству обязанность служить и получать необходимое для этого образование, и наоборот – продвижение по Табели гарантировало наследственное дворянство. В империи Габсбургов для карьеры также требовалось определенное (юридическое) образование. Выдвиженцы в армии и бюрократическом аппарате все чаще производились в дворянское сословие, пополняя ряды правящей элиты. В отличие от местного дворянства, такого рода выскочки и иноземное дворянство (Лефорт, Меньшиков, Остерман, Бирон или принц Ойген, ван Свитен и Меттерних) не имели поддержки ни в одном из регионов империи и находились в зависимости от монарха. В обеих империях – при дворе, в армии и правительстве – продолжала задавать тон старая правящая элита, рекрутировавшаяся из высшего дворянства внутри и за пределами империи. Коалиция между верховным правителем и дворянскими элитами в центре и на периферии являлась наиважнейшим гарантом целостности домодерных империй.
Правящая элита Османской империи состояла не из представителей старой тюркской аристократии, а, напротив, благодаря системе девширме рекрутировалась из мальчиков, представлявших христианское население европейских территорий империи. Обращенные в ислам, эти мальчики получали хорошее образование при дворе и затем назначались на придворные должности, в армию и в аппарат государственного управления, где со временем дослуживались до высших чинов. Представители правящей османской элиты, будучи “рабами султана”, всецело зависели от верховной власти, не имея при этом никакой поддержки со стороны своих родов и регионов. В отличие от дворянства двух других империй, османская элита являлась в первую очередь служебной элитой. Принадлежность к исламу и владение османо-тюркской письменностью обеспечивали высокую гомогенность ее рядов, что возвышало ее над остальными сословиями. Относительной независимостью от власти султана обладала только элита улемов (толкователей исламского права), монополизировавших весь аппарат управления и обладавших собственным экономическим базисом.
Описанная система личной служебной элиты постепенно приходит в упадок. Начиная с XVIII века Османская правящая элита пополнялась не из девширме, а сугубо из рядов административной бюрократии и военных. При этом многие функции перекочевали к писцовой канцелярии (kalemiye) и ее главе (reisülküttab). Хотя образование и ислам продолжали играть роль консолидирующего фактора, служебный этос правящей элиты в значительной степени утратил свое былое значение. Различные властные группировки (султан, дворец, визири, писцы, янычары, улемы, региональные элиты айянов, немусульманские фанариоты) боролись за влияние на имперский центр.
Несмотря на различное происхождение властных элит в трех империях, между ними в XVIII столетии намечается определенное сближение, что нашло свое выражение в принципе служебной карьеры, в прогрессирующей бюрократизации и в смещении центра тяжести от военных к гражданским элитам.

2.2. ОТНОШЕНИЕ ЦЕНТРА К ЭЛИТАМ ИМПЕРСКОЙ ПЕРИФЕРИИ

Переходя к сравнению, необходимо прежде всего отметить одно принципиальное различие: в то время как Российская и Габсбургская империи с конца XVII и до начала XIX века расширялись, подчиняя своей власти новые периферийные территории и приумножая таким образом свою гетерогенность (Венгрия, Милан, Галиция, Ломбардия, Венеция, Далмация, Зальцбург и Инфиртель; Остзейские провинции, Польша, Финляндия, Бессарабия, Кавказ), Османская империя утрачивала ключевые периферийные территории (Венгрия, Бессарабия), обретая большую гомогенность. В Габсбургской и Российской империях возникла необходимость дополнительного урегулирования отношений с элитами вновь завоеванных территорий параллельно с урегулированием отношений центра с элитами ранее присоединенных периферийных регионов. Усилия же османов были направлены на политику сдерживания элит оставшихся у империи окраинных территорий.
Для сохранения целостности империи принципиальное значение имело то, каким образом осуществлялся контроль над культурно инаковыми элитами на имперской периферии и насколько возможно было использование их специфических качеств к имперской выгоде. Здесь существовало множество стратегий, и ниже я предлагаю их схематическую типологизацию.
Самой жесткой формой контроля являлось устранение иноэтничных периферийных элит посредством физического уничтожения, депортации или полного лишения властных полномочий. Этот способ использовался, как правило, исключительно в ходе военного завоевания новых территорий или военного подавления повстанческого движения. В качестве примеров можно назвать полное устранение османами христианских элит в Венгрии (без Трансильвании) и – наоборот – устранение мусульманских элит в отвоеванной Габсбургами Венгрии. На более ранней стадии Россия придерживалась стратегии полной депортации элит на русских окраинных территориях (Новгород, Тверь, Псков). В середине XIX века та же стратегия применялась к мусульманам Кавказа, например к черкесам, которых физически уничтожали или вынуждали к переселению в соседнюю Османскую империю.
Однако гораздо чаще имперский центр прибегал к политике кооперации с иноэтничными элитами, с помощью которых контролировались и управлялись вновь присоединенные территории. Предпосылкой тому являлась лояльность последних верховной власти и династии. Недостаток компетентных лиц среди доминантных центральных элит делал империи зависимыми от готовности иноэтничных элит сотрудничать в сферах управления и контроля над периферией, а также частично – в военной (армия) и бюрократической областях. Поэтому, как правило, за местными элитами сохранялись их права и привилегии (владение землей, местная юридическая система, самоуправление, свобода вероисповедания). Взамен верховная власть требовала от них исполнения военной и гражданской служб, а также обеспечения сбора налогов на местах. При создании структурных предпосылок (в случае Российской и Габсбургской империй это предполагало наличие землевладельческого дворянства) иноэтничные элиты независимо от их конфессии и языка кооптировались в имперскую элиту или в потомственное дворянство (в Габсбургской и Российской империях).
Стратегия кооперирования и рамки автономии, предоставлявшейся элитам периферии, определялись и изменялись в каждом случае индивидуально, для каждой отдельной окраинной территории. Так, в Габсбургской империи при вступлении на престол нового монарха права и обязанности сословий отдельных земель закреплялись по принципу внутренних сословных иерархий. Изменения имели место в том случае, если периферийные элиты отказывали в лояльности своему правителю, ища покровительства у иноземного покровителя (в 1708 году украинский гетман Мазепа перешел на службу от Петра I к шведскому королю Карлу XII), оказывали имперскому центру вооруженное сопротивление (восстание дворянства в Богемии и Венгрии против Габсбургов или польского дворянства против России) или интегрировались в среду культурно доминантной элиты и растворялись в ней.
Далее я попытаюсь схематически типологизировать варианты возможных стратегий кооперации.

1. На одном конце шкалы располагаются стратегии непрямого господства. Территория, находившаяся, как правило, на самой отдаленной от центра периферии, продолжала существовать как целостная часть. Происходивший из местных элит князь сохранял свои властные полномочия, превращаясь при этом в вассала имперского центра. Внутренние отношения, а вместе с ними и само положение иноэтничных элит оставались неизменными; самое большее – ограничения вводились в вопросах внешней политики и защиты границ империи в виде имперских войск на периферии.
В Османской империи к этому типу можно отнести Валашское и Молдавское княжества, управлявшиеся с XVIII столетия греческими фанариотами; Черногорию, находившуюся под властью черногорского князя-епископа; управлявшееся династией Чингизидов Крымское ханство; а также североафриканские территории Египта, Триполи (Ливан), Тунис, где местные династии сохранили свою власть. В Российской империи это власть гетмана над украинскими казаками (как минимум до 1708 года) и Калмыцкое ханство (до 1771 года). Наконец, в Габсбургской империи к упомянутому типу относилось Великое Герцогство Тосканское (неформально).

2. Следующий тип определяется характерными для центральноевропейского “составного государства” гарантиями сословных прав и свобод регионов: центр или посаженный им наместник контролировали периферийные территории, как правило, без вмешательства в их внутренние дела. Габсбургская империя с ее коронными землями и сословиями, с которыми имперской власти приходилось вновь и вновь вступать в переговоры о служебных обязанностях и податных выплатах, является классическим примером данного типа. Региональные элиты с их сословно-корпоративным устройством пользовались здесь широкой автономией. К ним принадлежали, в частности, богатые дворянские землевладельческие элиты Богемии, Ломбардии и венгерской короны. В течение XVII и XVIII столетий предпринимались попытки урезать их сословные права, на что местные сословия отвечали протестами и восстаниями, в результате чего коалиция метрополии с дворянством периферий оставалась нестабильной. В России, где не существовало исторически сложившихся сословий и царь не вступал с ними в переговоры, сословные права и привилегии гарантировались до тех пор, пока это отвечало интересам монарха. Данный тип отношений появляется с началом имперской экспансии в Центральной Европе. В Российской империи к нему относились немецкое дворянство Остзейских провинций, дворянство Царства Польского (до 1831 года) и шведское дворянство в Финляндии. В Османской империи отсутствовала традиция сословной стратификации и вся полнота власти принадлежала султану. На протяжении XVIII века на некоторых территориях Юго-Восточной Европы представители местных мусульманских и частично албанских и боснийских элит (айан), опираясь на систему налоговых откупов и растущее наследственное землевладение (чифтлик), фактически превращаются в “военных правителей” (“warlords”), обладавших широкой самостоятельностью, автономными княжескими вотчинами и собственными армиями. Османский центр еще в 1808 году был вынужден вступить в переговоры с региональными элитами, напоминавшими переговоры с сословиями о налогах и военной поддержке, однако затем, при султане Махмуде II, айаны были лишены части своего влияния.

3. Третья форма кооперации заключалась в политико-административном контроле над периферией и ее элитами, не имевшими политической самостоятельности и обладавшими, самое большее, ограниченным сословным самоуправлением. Однако представители этих элит сохраняли культурное и социальное доминирование в регионе и, как правило, кооптировались в имперскую элиту. Примером здесь может служить польское дворянство Галиции в Габсбургской империи, чьи сословно-представительные органы и политические свободы были ликвидированы, а социальные привилегии широко признаны. Другой случай представляют патриции Ломбардо-Венецианского королевства (до 1815 года). В Османской империи данному типу соответствовали происходившие частично из старой знати и обращенные в ислам албанские и славянские элиты. В России (до 1718 и с 1783 гг.) этот тип кооперации был характерен для дворянства поволжских и крымских татар, польского дворянства “западных окраин” (Литва, Белоруссия, Правобережная Украина), а после 1831 года – для Царства Польского и грузинского и мусульманского дворянства Закавказья.

4. На другом конце шкалы находятся элиты, деклассированные не только политически, но и социально, т.е. не признанные равными по статусу и не кооптированные в имперскую элиту. Однако они культурно и социально отличались от основной массы населения региона. К ним можно причислить привилегированные недворянские группы военных, обладавших особым статусом. В Османской империи к этой категории принадлежали военачальники (кнезы, воеводы, примкуры) и сельские старосты в южноевропейских провинциях, а также главы кланов и родов бедуинов и курдов. В Габсбургской империи к ним принадлежали православные сербы пограничных территорий, части которых в XVIII веке было пожаловано дворянство. В Российской империи примерами данной категории являлись элиты кочевых башкир и казахов, элиты большинства народов Сибири и крайнего Севера, старшины донских и украинских днепровских казаков (1708-1764 годы).
До 1700 года, как правило, преобладали гибкие формы кооперации с периферийными элитами. Начиная с XVIII века во всех трех империях в контексте процессов унификации, систематизации и централизации происходит переход к стратегиям, позволявшим более крепко привязать периферийные элиты к центру. В Габсбургской империи это осуществлялось при Марии Терезии и особенно при Иосифе II, в Российской империи – при Петре I и его наследницах (в отношении нехристианских элит на Востоке империи) и при Екатерине II (в отношении сословных традиций украинцев и остзейских немцев на западных окраинах). В обеих империях в конце XVIII века происходит очередной возврат к политике гибкой интеграции. В Османской империи политика централизации стала проводиться с некоторым запозданием только к началу XIX века при Махмуде II и под давлением внешнеполитических неудач.
Отдельные представители кооптированных в имперскую элиту культурно чуждых привилегированных слоев (вышеописанные типы 2 и 3) вошли в состав высшей политической элиты имперского центра, найдя применение своим специфическим способностям (хорошее образование, знание языков, международные связи) в армии, бюрократическом аппарате и науке на благо империи. Одним из предпочтительных видов деятельности были дипломатия и внешняя политика (“греческие” фанариоты в Османской, итальянцы – в Габсбургской, остзейские немцы и поляки – в Российской империи). В большинстве случаев такие инокультурные элиты в центре относились к образованным, ориентированным на запад группам имперского населения: православные греки в Османской империи, остзейские немцы-лютеране и польские католики в Российской империи зачастую смотрели свысока на “некультурные” доминантные элиты османских мусульман (или турок) и православных русских. Подобные предрассудки и ответная реакция доминантных элит в XIX веке приобретают политический характер и переходят на службу национализму.

2.3. ОТНОШЕНИЕ К РЕЛИГИОЗНЫМ ЭЛИТАМ

Во всех трех империях существовала одна доминантная конфессия, игравшая повсеместно ключевую роль в легитимировании имперского господства и выполнявшая функцию имперского связующего звена. Это относится в равной степени к исламу в Османской империи, где султан одновременно являлся халифом, к католицизму в Габсбургской империи (Pietas Austriaca) и к православию в Российской империи, которое в классической имперской идеологической триаде С. С. Уварова стояло на первом месте перед самодержавием и народностью. Представители доминантных конфессий пользовались привилегиями во всех трех империях. Вероотступничество строго воспрещалось и преследовалось, в то время как переход в доминантную веру поощрялся налоговыми послаблениями.
Духовная элита доминантных конфессий играла ведущую роль в апологизации сакральной власти кайзера/императора/султана. Поэтому властный центр был заинтересован в тесном сотрудничестве с ней, наделяя привилегиями и одновременно контролируя. В Османской империи это относится к знати мусульманских улемов (ilmiye); в Габсбургской империи – к католическому епископату, происходившему, как правило, из высшего дворянства, а также к настоятелям монастырей (Klöster и Stiftungen); в Российской империи – к иерархам Русской Православной Церкви, принадлежавшим к имперской властной элите и являвшимся неотъемлемой частью символических репрезентаций империи (сценариев власти).^[7] В то время как в течение XVIII века в Габсбургской и Российской империях наблюдалось усиление контроля центра над христианскими церквями и проводилась секуляризация значительной части церковной собственности, роль улемов и их вакуфов в Османской империи оставалась неизменной до начала XIX века. Именно они образовали со временем единственную достойную упоминания оппозицию политическим элитам, сгруппированным вокруг дворца и/или дивана.
Доминантные, легитимировавшие власть конфессии находились в конфликте с мультиконфессиональным составом империй. Одной из возможных форм преодоления конфликта было повсеместное насильственное установление господствующей веры. Между тем, такая политика оставалась исключением, поскольку таила в себе угрозу для внутренней стабильности империи. В XVII-XVIII вв. лишь в Габсбургской империи центральная власть в союзе с католической церковью проводила жесткую политику по отношению к протестантам и евреям, неоднократно прибегая к насильственным депортациям. Процесс конфессионализации имел свои ограничения на приграничных территориях, где превалировало толерантное отношение к многочисленным протестантам, венгерским евреям, а также православному населению. В домодерных Российской и Османской империях мы не найдем почти ни одного случая тотальной и последовательной религиозной унификации имперских подданных.
Напротив, имперские центры по возможности сотрудничали с духовной элитой региональных и этнических групп недоминантных конфессий. Не только высшие духовные сановники доминантных конфессий, но и иерархи других вероисповеданий должны были легитимировать сакральную власть верховных правителей на периферии. Классическую форму взаимодействия имперского центра с религиозными элитами представляла система османских миллетов. Несмотря на то, что релевантность, стабильность и универсальное значение миллетов до XIX века неоднократно ставились под вопрос,^[8] совершенно очевидно, что османский центр, кооперируясь с духовными элитами авраамических религий, прибегал, как минимум, к целому ряду соглашений с ними для легитимации имперского господства и контроля над неправославным населением (постоянно подозревавшимся в коллаборационизме со своими собратьями по вере за границей). В этих целях проводился поиск партнеров в столице империи. Патриарх греко-православной церкви в Константинополе становится во главе рум-миллета, включавшего в себя не только греков, но и остальных православных подданных (сербов, болгар, румын и др.). Созданный османами армяно-григорианский патриархат в Константинополе ведал армянами и малыми христианскими общинами. Он использовался османами как противовес эчмиадзинскому католикосу, который до 1828 года был персидским, а затем российским подданным. Управление еврейским миллетом осуществлялось децентрализованно. Поэтому утвержденный в XVI веке верховный раввин евреев оставался, по всей вероятности, эпизодическим явлением.
Все три религиозные общины – православная, армяно-григорианская, еврейская, а вместе с ними их высшее духовенство – наделялись привилегиями и значительными правами автономии (личной, но не территориальной), прежде всего в сферах гражданского права и школьного образования с использованием родного языка и письменности/алфавита. Католическим левантинцам предоставлялись фиксированные привилегии, однако за ними не признавались права самостоятельного миллета.^[9] Система миллетов представляла в определенном смысле идеальный тип имперского управления, в котором центр при поддержке духовной элиты осуществлял контроль над отдельными группами населения, в то время как конфессиональные общины конкурировали или соперничали (провоцируемые центральной властью) между собой. Столь выгодное положение предоставляло религиозным иерархам возможность расширения собственного влияния за счет других этноконфессиональных групп. При поддержке греческих фанариотов православным патриархам в Константинополе удалась постепенная эллинизация рум-миллета, а в 1766-1767 годах они добились отмены сербского патриархата в Печи и болгарской епархии в Охриде.
В Российской и Габсбургской империях только с началом правления “просвещенных” монархов Екатерины II и Иосифа II имперские центры переходят к политике кооперации с духовными элитами недоминантных конфессий, стремясь к укреплению собственного господства на окраинах и пресекая нежелательные контакты имперских окраин с соседними государствами. Если в допетровской России существование нехристианских общин допускалось, то при Петре I лютеранская церковь Остзейских провинций получает уже официальное признание. Для управления и контроля российскими мусульманами правительство Екатерины II учреждает “Духовное собрание” во главе с муфтием. Таким же образом верховная власть поступила в отношении ламаистских калмыков и бурят, подчинив последних верховному ламе. С присоединением к России в 1828 году территорий с армянским населением католикосу армяно-григорианской церкви предоставляются широкие привилегии, сделавшие его влиятельным партнером Петербурга в вопросах, касавшихся армянских подданных империи. После разделов Польши и с переходом в российское подданство многочисленного римско-католического населения католики были переведены в подчинение могилевскому митрополиту. Не доверяя по традиции Риму, Петербург пытался ослабить зависимость католиков в Российской империи от папского престола. Вразрез традиционной толерантности России в отношении неправославных вероисповеданий в отношении униатов-белорусов и униатов-украинцев проводилась жесткая репрессивная политика, результатом которой в 1839 году стала принудительная интеграция униатских общин в православную церковь. Евреи, которые с разделами Польши впервые в таком количестве становятся подданными империи, после короткого периода толерантности и интеграции с начала XIX века начинают подвергаться дискриминации и ограничениям. В 1817 году с учреждением Министерства духовных дел и народного просвещения, включавшего в себя отделения по делам православия, римского католицизма, греческой униатской и армянской церквей, а также других религиозных сообществ (лютеран, евреев, мусульман и др.), в России делается шаг в сторону османской системы миллетов. Однако уже в 1824 году под давлением православного клира министерство было расформировано. Православная церковь вновь перешла в подчинение Правительствующему Синоду, а остальные конфессии отнесены под эгиду Главного управления духовных дел иностранных исповеданий при Министерстве народного просвещения.^[10]
Руководствуясь прагматическими интересами, Вена сравнительно рано достигла взаимодействия с кальвинистами и лютеранами Венгрии, а также с православным населением приграничных районов империи. С введением “патента о толерантности” Иосифом II все некатолические христианские церкви в империи получили официальное признание.^[11] В итоге принадлежавшая к ним духовная элита была удостоена привилегий, которые коснулись не только униатской церкви русинов Галиции и Венгрии, венгерских румын и армян, но и православного митрополита в Карловицах, возглавлявшего сербскую и румынскую паству. Одновременно имперский центр взаимодействовал с “греками” Вены и Будапешта, имевшими в этих городах православные приходы. Подобно Османской империи, признание и наделение привилегиями некатолических церквей и, соответственно, недоминантных этносов Габсбургской империи способствовало развитию у них образования и культур на национальных языках. Поскольку до оккупации в 1878 году Боснии и Герцеговины среди подданных империи практически не было мусульман, отношения с нехристианскими конфессиями в Габсбургской империи ограничивались исключительно еврейским населением. В XVII и XVIII веках дискриминация евреев в Габсбургской империи отличалась от дискриминации евреев в Османской империи. Неоднократно провоцируемые (как правило) сословными группами бесчинства в отношении еврейского населения заканчивались принудительным выселением венских и пражских евреев. В то же время, выступая как императоры Священной Римской империи, Габсбурги подтвердили традиционные привилегии евреев. Первым шагом к эмансипации евреев стал “патент о толерантности” Иосифа II; в 1789 году некрещеному еврею Израэлю Хёнигу (Israel Hönig) впервые был пожалован дворянский титул. То, что политика кооперации, пришедшая на смену проводившейся ранее конфессионализации, оправдалась, можно видеть уже по тому, что представители малых религиозных сообществ, таких как русины, армяне, сербы и евреи, отплатили за нее полной лояльностью империи.
До начала XIX века во всех трех империях складываются различные варианты системы миллетов, так что можно говорить об их “миллетизации”. Эти процессы нашли свое отражение в политике кооперации с представителями недоминантных религиозных сообществ, благодаря которой правительство могло лучше контролировать их самих, а также их связи с религиозными центрами и “державными покровителями” за границей. В Османской империи это относилось к связям православных подданных с московским патриархом, григорианских армян – с католикосом в Эчмиадзине; в Российской империи “миллетизация” затронула отношения католиков к римскому папе, мусульман – к халифам и буддистов-ламаистов – к далай-ламе; в Габсбургской империи это касалось связей православных подданных с патриархами в Константинополе и Москве. Однако недоверие по отношению к главам религиозных институтов за границей приобрело политическую релевантность только в XIX веке.

2.4. РОЛЬ ДИАСПОРНЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ЭЛИТ

В домодерных империях специфические экономические элиты не играли центральной роли. Как правило, находящиеся у власти элиты доминировали также и в экономической жизни. Если в западной части Габсбургской империи, несмотря ни на что, существовало активное немецкое, итальянское и фландрийское бюргерство, то среди “господствующих народов” России, Османской империи и венгерских территорий Габсбургской империи отсутствовало развитое экономическое бюргерство. Дела торговли, финансов и производства, от которых центр находился в зависимости, но которые традиционные властные элиты рассматривали как непрестижные, перенимались посредническими диаспорными группами. Среди последних во всех трех империях особую роль играли евреи, армяне и греки.
Больше чем 30 лет назад Джон Армстронг в одной из своих магистральных работ вывел модель “мобилизованных диаспор” (mobilized diaspora groups) – этнорелигиозных меньшинств, выполнявших комплементарные функции по отношению к сферам деятельности доминантных элит (военной аристократии, помещиков и клироса).^[12] Евреи, армяне, греки, немцы, китайцы и другие диаспорные группы являлись профессионалами в делах коммуникации и применяли свои знания языков и интернациональные контакты во внешней торговле и финансах не только в качестве предпринимателей и откупщиков налогов, но и как врачи, переводчики и дипломаты. Имперский центр, находясь в зависимости от них, предоставлял диаспорам привилегии и гарантировал их безопасность. В свою очередь, также завися от центра, диаспоры составляли одну из самых лояльных групп подданных.
В Османской империи с момента завоевания Константинополя евреи, греки и армяне играли значимую роль в экономической жизни столицы и других городов, и что особенно важно – роль дипломатов и посредников между европейскими и азиатскими купцами. В XVI веке евреи (в большинстве своем изгнанные из Испании сефарды) являлись наиболее значимыми из всех немусульманских диаспорных групп. В Стамбуле, Салониках, Ижмире и других городах они обладали определенными привилегиями в качестве банкиров, иногородних купцов, откупщиков налогов и врачей. В XVII-XVIII веках ведущее положение закрепляется за “греками” (“conquering Balkan Orthodox merchants” – Т. Стоянович^[13]), включавшими наряду с этническими греками православные группы аромунов, албанцев и сербов. Вместе с иногородней торговлей, финансовыми сделками и откупом налогов в сферу их влияния переходят внешнеполитические дела и флот. Некоторым зажиточным греческим кланам в столице (фанариотам), относившим себя к наследникам византийских “ромеев” и игравшим в столице важную для внешней политики роль “великих драгоманов” (переводчиков с европейских языков), удается перейти в османскую правящую элиту. Третьей диаспорной группой с соответствующими комплементарными экономическими функциями были армяне, специализировавшиеся на восточной торговле (в том числе с Ираном). Армянская амира-элита в Стамбуле перенимает в XVIII и начале XIX веков функции банкиров, откупщиков налогов и ювелиров, выполнявшиеся ранее евреями. Состоятельные армяне и греки добиваются также влияния в своих церковных общинах. Кроме того, функции диаспоры в портовых городах восточного Средиземноморья выполняли менее многочисленные католические левантинцы. Кооперация центра с тремя мобильными диаспорами и левантинцами осуществлялась на взаимовыгодных условиях. Элиты евреев, “греков” и армян Османской империи, полностью зависимых от милости верховной власти, служили важной опорой имперскому центру. Первые проблемы возникли с началом активного вмешательства европейских держав во внутренние интересы Османской империи, особенно со стороны соседних империй Габсбургов и Романовых, и после так называемых капитуляций, предоставлявших протекцию и привилегии немусульманским торговцам.
В отличие от Османской империи, роль мобильных диаспорных групп Российской империи была гораздо менее значимой. Греческие торговцы из Нежина на Украине вели торговлю с Османской империей. После выхода России к Черному морю именно греки стали активным элементом черноморской торговли с ее узловым пунктом в Одессе. Евреи как торговцы и ростовщики появляются с конца XVIII века на западных и южных окраинах империи. Малочисленная привилегированная группа армянских купцов доминировала, начиная с XVII века, в восточной торговле с центром в Астрахани. С конца XVIII столетия на востоке империи в качестве посредника между Россией и мусульманскими государствами Центральной Азии выступают купцы из Поволжских татар. Кроме того, важные комплементарные функции в торговле, промышленности, медицине и науке Российской империи принадлежали остзейским и переселившимся в Россию центральноевропейским немцам, обосновавшимся с XVIII века в столичном Санкт-Петербурге.
Хотя Габсбурги до вступления на престол Иосифа II проводили на своих территориях политику дискриминации евреев, испытывавшие острую нехватку финансов австрийские кайзеры зависели каждый раз от услуг еврейских “камер-кнехтов” и “хоф-факторов”.^[14] Так, например, Леопольд I, в период правления которого евреи принудительно высылались из Вены, параллельно приглашает к себе в резиденцию в качестве хоф-фактора немецкого еврея Самуила Оппенгеймера (Samuel Oppenheimer). Впоследствии Вена продолжила сотрудничество с евреями из Германии и Османской империи, избегая, правда, поначалу собственных евреев. В отдельных регионах, таких как Богемия или Триест, некоторые богатые еврейские семьи выделялись в роли банкиров, откупщиков налогов, купцов, военных поставщиков и предпринимателей. Принявшие христианство евреи, такие как Йозеф фон Зонненфельз (Joseph von Sonnenfels), добивались высоких государственных постов. Имперский центр не гарантировал безопасности евреев, наоборот – последние подвергались постоянной дискриминации и репрессиям. Ситуация изменилась при Иосифе II, который отменил многочисленные антиеврейские запреты с тем, чтобы использовать специфику деятельности еврейских элит с выгодой для австрийского государства. Как следствие в Вене и других городах империи увеличивается число еврейских купцов и банкиров. Кроме того, в XVIII веке православные “греки” (среди них многочисленные аромуны – например, кланы Дарвар и Зина), а также армяне-униаты добиваются ведущих позиций в восточной торговле и финансах. Также и в венгерской восточной и внутренней торговле немаловажная роль принадлежала “грекам”, евреям и армянам.
Элиты мобильных диаспорных групп – армян, евреев, греков – выполняли в качестве партнеров центра во всех трех империях домодерного периода важные комплементарные функции. Следует отметить, что только незначительная часть армян, как в Османской империи, так и в Российской, а также незначительная часть греков в Османской империи принадлежали к диаспорным группам. В большинстве своем они представляли состоящее в основном из крестьян население периферийных регионов. Партнерами имперских центров являлись исключительно городские диаспорные группы. Именно от их услуг зависела верхушка господствующих элит, именно на них распространялись закреплявшие их положение привилегии. Империи не желали и не могли кооперировать с армянскими и греческими крестьянами. Во всех трех империях только евреи полностью относились к диаспоре. Редакторы журнала Ab Imperio заострили этот аспект в форме вопроса “Евреи – имперская нация?”^[15] Положение евреев в Османской империи отличалось большей стабильностью, чем в обеих христианских империях с их юдофобскими традициями. Благодаря своей интернациональной активности еврейская, армянская и греческая диаспоры представляли собой важное связующее звено между тремя империями, создав отлаженную сеть контактов между Стамбулом, Одессой, Астраханью, Будапештом и Веной, равно как и с городами в Персии, Индии, Южной и Западной Европе. Именно эти интернациональные связи могли вызывать недоверие имперских центров. Однако политическую значимость этот вопрос приобретает только в XIX веке.