I. ВВЕДЕНИЕ^[1]

За последние двадцать лет представления об условиях и путях производства социально-исторического знания значительно изменились. Произошло это под влиянием двух типов факторов, в равной степени явившихся следствием внутреннего развития социальных наук и политического контекста. В смысле политической обстановки на исследовательские парадигмы повлияли изменения, произошедшие после 1989 г. Наряду с расширением и умножением пространств референции и действия в процессе глобализации (употребим этот ставший уже стандартным термин) эти перемены вновь привлекли внимание к вопросу о рефлективности. С интеллектуальной точки зрения, “культурный поворот”, подчеркнувший специфичность и даже несводимость локального к общему, способствовал лучшему пониманию дифференцированности деятельности обществ и культур. В то же время “культурный поворот” привел к фрагментации знания, которое предстало в релятивистской перспективе.^[2] Более того, вопросы, возникшие в результате краха колониальной системы, пошатнули доминирующую позицию, которую ранее занимали “западные” социальные науки. Присущая им универсализирующая амбиция ослабла под влиянием подозрений в интеллектуальном “империализме” и в выстраивании стратегий доминирования.^[3] Эти тенденции вместе способствовали внутренней реорганизации внутри каждой научной дисциплины, а также породили новые подходы к оценке места социальных наук в аппарате производства знания в целом.
Описанные перемены породили вопросы, относящиеся непосредственно к исследовательской практике, к анализу источников и к пониманию самой дисциплины. Концепция histoire croisée, представляемая на этих страницах, вписывается в данную тенденцию. Понятие histoire croisée (пересекающаяся история) используется в социальных и гуманитарных науках уже около десяти лет и за это время породило разные толкования. В большинстве случаев оно подразумевает (в самом широком смысле) одну или несколько историй, которые ассоциируются с идеей какого-либо пересечения или взаимодействия. Соответственно, histoire croisée задает такую конфигурацию событий, которая в той или иной степени структурируется метафорой пересечения. Иногда histoire croisée относится к множественным пересекающимся историям. Однако эти распространенные и относительно недифференцированные варианты использования данного термина необходимо отличать от исследовательских практик, представляющих более специфический подход, объединяющий социальные, культурные и политические формации (чаще всего – на национальном уровне), которые предположительно связаны друг с другом.^[4] Более того, для него характерно изучение самого процесса пересечения как в практической, так и в интеллектуальной плоскостях. Настоящая статья направлена на прояснение именно этого более специфического подхода посредством рассмотрения концепта histoire croisée в свете современных теоретических и методологических дискуссий. Осмысленная эмпирически и теоретически, histoire croisée может дать много полезного для большинства гуманитарных и социальных дисциплин.
Наш анализ отталкивается от трех предварительных замечаний. Во-первых, histoire croisée принадлежит к семейству “соотносящих” подходов, которые в духе компаративных исследований или исследований трансфера (новейшие примеры – “связанная” или “разделенная” истории) изучают связи между различными исторически задаваемыми формациями.^[5] Однако если большинство “соотносящих” подходов ориентированы на “восстановление/реабилитацию” исчезнувшей реальности, histoire croisée добавляет к этому еще одно исследовательское измерение, обращаясь к множественности возможных точек зрения и к расхождениям, вытекающим из множественности языков, терминологий, категоризаций и концептуализаций, традиций и дисциплинарного использования понятий. По контрасту с возвращением того, что “уже здесь”, histoire croisée акцентирует то, что в саморефлективном процессе может порождать значения.
Во-вторых, histoire croisée заново подхватывает дискуссии последних лет о компаративных подходах, трансферах и в целом – о социокультурных взаимодействиях. В частности, histoire croisée предлагает новые выходы из тупика в споре компаративистов и специалистов в области трансфера,^[6] не принижая при этом значение обоих подходов, у которых она многое заимствует. Благодаря этому возникает возможность выявления абсолютно новых феноменов при помощи обновленных аналитических инструментов, в процессе чего в специфическом ракурсе затрагиваются и более общие вопросы, касающиеся масштабов и категорий анализа, отношения между синхронной и диахронной перспективами, режимов историчности и рефлективности.
В-третьих, histoire croisée поднимает вопрос о собственной историчности посредством историзации объекта, категорий анализа и отношений между исследователем и объектом. Таким образом, histoire croisée предлагает набор инструментов, которые можно использовать за пределами исторической науки применительно к целому ряду дисциплин, сочетающих перспективы, направленные в прошлое и в настоящее.^[7]

II. СРАВНЕНИЕ И ИСТОРИЧНОСТЬ ЕГО ОБЪЕКТОВ

Исследователи, использующие компаративный метод и при этом пытающиеся контролировать последствия (вне зависимости от того, работают они с прошлым либо с современным материалом), сталкиваются с рядом трудностей, возникающих в самых разнообразных ситуациях и вытекающих из напряжения, существующего между методом и объектом. Проще говоря, эти трудности возникают потому, что сравнение – это, с одной стороны, когнитивная операция, в силу своей природы исходящая из принципа бинарной оппозиционности между различиями и сходствами, а с другой – социальные науки сравнивают эмпирические объекты, исторически обусловленные множественными и взаимопроникающими измерениями и состоящие из них. Необходимость самонаблюдения и вытекающая отсюда потребность в постоянной коррекции процесса сами по себе не непреодолимы; они – часть работы компаративистов, и каждый решает эти проблемы по-своему.^[8] Тем не менее основные вопросы остаются, и пять таких вопросов, описывающих проблематику histoire croisée, будут рассмотрены здесь подробно.

(1) Первая сложность касается позиции наблюдателя. С точки зрения базовой схемы когнитивного процесса, компаративный подход принимает внешнюю по отношению к объектам сравнения позицию. Вдобавок, дабы уменьшить “оптический обман”, позиция наблюдателя должна в идеале находиться на равном расстоянии от этих объектов и таким образом обеспечивать симметричный обзор. Наконец, логика последовательности сравнения требует, чтобы точка наблюдения была стабилизирована во времени и пространстве. Однако в области изучения социальных и культурных факторов такая точка наблюдения теоретически воображаема, но практически недостижима. В той или иной форме ученые всегда включены в поле наблюдения. Они включены в объект по крайней мере через язык, через используемые категории и концепты, через исторический опыт или унаследованную сумму знаний, на которую они опираются. Таким образом, их позиция смещена от центра. Кроме того, она подлежит вариациям во времени и никогда не может целиком стабилизироваться. Вопрос о позиционировании исследователя ведет к поиску корректирующих процедур, которые позволят учитывать динамику этого позиционирования.

(2) Вторая сложность связана с первой и касается выбора масштаба сравнения. Какой бы масштаб мы ни взяли: региональный, национально-государственный или цивилизационный (ограничимся лишь этими примерами), – он не будет ни абсолютно уникальным, ни генерализирующим. Каждый из перечисленных уровней реальности исторически конституируется и локализуется, наполнен специфическим содержанием и поэтому сложно транспонируется в иные рамки. Достаточно вспомнить, например, о проблемах, возникающих, когда концепт цивилизации, сформировавшийся при определенных исторических условиях, пытаются утвердить в качестве общего базиса для сравнения.^[9] Конечно, на практике это препятствие можно обойти, включив в сравнительную решетку поле для отклонений, адаптированное к каждому отдельному изучаемому случаю. Но такие отклонения вполне способны подорвать надежность результатов анализа, особенно в случаях многостороннего сравнения, требующего учета большого числа параметров.

(3) Вдобавок вопрос о масштабе влияет, хоть и не напрямую, на определение объекта сравнения. Оно никогда не бывает нейтральным, но всегда задается конкретным типом репрезентации, задействующим специфические, исторически конституированные категории. Имеем ли мы дело с ясными и простыми в своих проявлениях объектами, которым присуща определенная степень очевидности (такими, как безработные, студенты или родственные связи), либо с более сложными конфигурациями (такими, как образовательная система^[10] или отношения между публичным и частным пространствами), можно легко показать, что схемы анализа будут отличаться друг от друга не только из-за разницы в масштабах сравнения, но также из-за особенностей каждой исследовательской дисциплины, из-за того, что ученый опирается на актуальные для него определения и исследовательские традиции. Это может приводить к серьезным искажениям. Например, применительно к одному и тому же объекту изучения масштаб, избранный для одной единицы сравниваемой пары, может оказаться нерелевантным для другой. Дабы избежать ловушки допущения естественности объектов сравнения, необходимо помнить об их историчности и учитывать те следы, которые эта историчность оставила на их характеристиках и на их современном использовании.^[11]

(4) Историзация объектов и проблематики может порождать конфликты синхронной и диахронной логик. Компаративный подход предполагает синхронное пересечение или, по крайней мере, паузу в течении времени. Это относится даже к ситуациям, когда компаративисты исследуют процессы трансформации и сравнивают события во времени. Даже в этих случаях необходимо зафиксировать объект, заморозить его, в определенном смысле приостановить. Если исследователь слишком глубоко уходит в описание хронологической последовательности событий, ведущих к определенным изменениям, ему будет сложно обосновать, почему в его сравнительной схеме – имплицитно либо эксплицитно – подчеркивается один элемент процесса в ущерб другому. В результате исследователь ищет некий баланс, на практике всегда оказывающийся хрупким и неустойчивым.

(5) Дополнительная сложность возникает в ходе интеракции объектов сравнения. Исследователи, изучающие общества, контактирующие друг с другом, отмечают, что объекты и практики не только взаимодействуют, но в ходе этого взаимодействия модифицируют друг друга. Часто с этим можно столкнуться в гуманитарных или социальных науках, где дисциплины и школы развиваются посредством взаимного обмена: в сфере культуры, например, в литературе, музыке, изобразительном искусстве, да и в практических областях – в рекламе, маркетинге, организационной культуре и даже в социальной политике. Компаративное изучение пространств контакта, трансформирующихся в процессе взаимодействия, требует от исследователей переосмысления их концептуальных рамок и аналитических инструментов.^[12]

Все пять сложностей связаны с проблемой поиска компромисса между по своей сути синхронической аналитической логикой и исторически конституируемыми объектами анализа.^[13] Вызовы, с которыми сталкивается исследователь, требуют от него более серьезного осмысления исторического измерения как своих исследовательских инструментов, так и объекта изучения. Исследования трансфера, непосредственно укорененные в историческом процессе, соответствуют этому требованию, но, тем не менее, генерируют дополнительные трудности.

III. ТРАНСФЕРЫ И РАМКИ РЕФЕРЕНЦИЙ

В то время как компаративный метод проявляет тенденцию к фиксации на синхронии, обращение к трансферам очевидно предполагает диахронную перспективу.^[14] Какие бы временные рамки мы ни брали, процесс трансфера разворачивается во времени. Изучение феноменов перемещения и апроприации ведет к переопределению цепи событий. Соответственно, изучение трансфера не может основываться на допущении статичных единиц анализа, оно есть изучение процесса трансформации. Как и в случае компаративного метода, плодотворность этого исследовательского подхода очевидна, и открывшиеся в его рамках познавательные возможности доказали свою продуктивность не только на уровне трансферов между национальными и региональными культурами, но и в более специфических областях, таких как исследование отношений между научными дисциплинами, художественными практиками, в изучении истории письма, в сфере экономической истории.^[15] Однако, хотя изучение трансферов дает ответы на вопросы, на которые не может ответить компаративный метод, оно в то же время имеет собственные слепые зоны. Четыре такие зоны заслуживают особого разговора. Чтобы его не усложнять, ограничимся трансфером между национальными единицами, при этом имея в виду, что идентифицированные нами слепые зоны являются структурными проблемами, характерными для всей области изучения трансферов.

(1) Первая проблема касается рамок референции. Трансфер как обмен между двумя полюсами предполагает фиксированную рамку референций, включая точки отправления и прибытия. Любое описание и любой анализ трансферов задают начало и конец, благодаря чему изучаемый процесс становится познаваемым и подлежащим интерпретации. В случае транснациональных обменов точки отправления и прибытия обычно находятся внутри национальных обществ и культур и связаны между собой. Соответственно, оригинальная ситуация и ситуация, возникшая как результат трансфера, рассматриваются относительно стабильных национальных референций, которые воспринимаются как данность: например, “германская” или “французская” историография; определенные пути урбанизации Великобритании или России и т.п.

(2) Фиксированная природа точек отправления и прибытия проявляется в неизменяемости категорий анализа. Категории, используемые для анализа трансфера, принадлежат к различным национальным перспективам. Иными словами, не только объект трансфера, но и деятельность, которая с ним ассоциируется (например, перевод), осмысливаются с помощью концептов, созданных внутри национальных традиций. Даже при замерах зон, не подвергшихся аккультурации, либо сопротивления аккультурации оценка ведется в логике статических моделей. Значение трансфера определяется на основе категорий, чья историчность и надежность сами должны стать предметом анализа.

(3) В целом, обе рассмотренные выше проблемы свидетельствуют о дефиците рефлексии, связанном с недостаточным контролем над важными самореферентными звеньями анализа. Так, если на уровне отношений между национальными единицами изначальной задачей исследования трансфера был показ прозрачности границ с целью опровержения мифа о гомогенности национальных объединений, в результате использованные аналитические категории, действуя по принципу бумеранга, заново утвердили те самые национальные референции, которые должны были пересматриваться в исследовании. Изучение обменов действительно предлагает более широкий подход к культуре рецепции: оно подчеркивает иностранный вклад и помогает историзировать концепт национальной культуры. Но сама репрезентация этой национальной культуры не является здесь предметом анализа. Поэтому вместо того, чтобы “смягчать” национальную укорененность историографий и гуманитарных и социальных наук в целом, исследования трансфера, как это ни парадоксально, часто еще более укрепляют национальную перспективу. Говоря обобщенно, поскольку точки референции в анализе не подвергаются критическому рассмотрению, постольку исследования трансферов подвержены опасности, заложенной в каждом методе, недооценивающем собственное самореферентное измерение: они усиливают те самые предрассудки, которые стремятся подорвать.

(4) Последней рассмотрим проблему взаимности и обратимости. Хотя проект изучения трансферов не разработал некоего правила на этот счет, эмпирические работы обычно рассматривают простой линейный процесс, от одной культуры или одной дисциплины к другой, воспроизводя логику представления – передачи – рецепции. И даже в редких случаях тройственных конфигураций объект ограничивается последовательными трансферами.^[16] Однако очень часто ситуация оказывается более комплексной, и движения между различными точками происходят по крайней мере в двух (а то и более) направлениях. Эти “движения” могут следовать одно за другим в неком темпоральном порядке (в таких случаях это называется “ретрансфером”)^[17], но могут и накладываться друг на друга частично или целиком. Они также могут пересекаться и порождать специфическую динамику посредством разного рода взаимодействий. Все эти случаи сопротивляются анализу, цель которого – установление отношений между точкой отправления и точкой прибытия. Изучение сложных конфигураций требует разработки теоретических схем и методологических инструментов, позволяющих рассматривать феномены интеракции в различных направлениях и с множественными результатами. В нашем понимании histoire croisée c ее фокусом на пересечениях может служить путеводителем в размышлениях о подобных конфигурациях.

IV. ИССЛЕДОВАНИЕ ВЗАИМОПЕРЕСЕЧЕНИЙ

Осуществить пересечение буквально означает “положить или согнуть крест-накрест одно на другое”.^[18] Так возникает точка пересечения, в которой могут происходить события, способные в разной степени влиять на присутствующие элементы (в зависимости от их сопротивляемости, проницаемости и податливости) и на их окружение. Такое понимание пересечения является базовым для концепции histoire croisée, которую мы развиваем на этих страницах. Центральная роль пересечений предполагает четыре следствия, о которых следует поговорить подробно.
Во-первых, понятие пересечения делает невозможными рассуждения в терминах индивидуальных единиц, рассматриваемых исключительно по отношению к себе самим, без некой внешней точки референции. Histoire croisée отказывается от одноуровневой перспективы, которая упрощает и гомогенизирует, в пользу многоуровневого подхода, признающего множественность, и в пользу комплексных конфигураций, вытекающих из этой множественности. Соответственно, единицы и объекты исследования рассматриваются не только в отношениях друг к другу, но также друг через друга, в отношениях, взаимодействии и циркуляции. В отличие от статичных рамок компаративного подхода, стремящегося остановить и зафиксировать объект, фундаментальным принципом нашего подхода является активный и динамический принцип пересечения.
Во-вторых, соотнесение histoire croisée со сложными конфигурациями отношений и активным принципом предполагает усиленное внимание к последствиям взаимопересечений. Предположение, что в процессе пересечения нечто происходит, является базовым для histoire croisée, поскольку она имеет дело не только с самими пересечениями, но и с их воздействием и последствиями. Она не ограничивается анализом точки пересечения или момента контакта, а учитывает широкий спектр вытекающих из этих событий процессов, что отражено в категории “история” в составе названия histoire croisée.
В-третьих, пересечение значит также взаимное пересечение, наложение волн, т.е. пересечение, повторяющееся в определенном регулируемом ритме. Ориентация на процесс является фундаментальным аспектом изучения взаимопересечений. Оно предполагает анализ сопротивления, инерции, модификаций – траектории, форм, содержания – и новых комбинаций, которые могут быть как результатами процесса пересечения, так и развиться в ходе этого процесса. Более того, подобные трансформации далеко не всегда касаются только элементов, непосредственно контактирующих друг с другом: они могут сказаться на близком или далеком окружении последних и проявиться позднее.
Сказанное подводит нас к четвертому тезису: образования, личности, практики или объекты, включенные в процесс пересечения либо находящиеся под его влиянием, не обязательно остаются неизменными и сохраняют первоначальную форму.^[19] Их трансформация связана с активной и интерактивной природой их участия в контакте. Такие изменения обычно основаны на обоюдности процесса (оба элемента подвергаются воздействию в ходе контакта), но могут быть следствием его асимметричности (элементы подвергаются воздействию в разной степени). В этом смысле взаимопересечение следует отличать от взаимного смешения. В последнем случае подчеркивается специфика продукта гибридизации и результат предполагает нечто отличное от оригинальных элементов – идентифицированных ранее конституирующих единиц слияния.^[20] Напротив, в сферу интересов histoire croisée попадают как новые и оригинальные элементы, возникающие в процессе взаимопересечения, так и влияние, которому подвергаются пересекающиеся партии, воспринимаемые histoire croisée как идентифицируемые и после пересечения, пусть даже они несколько меняют свою форму. Это еще одна отличительная черта histoire croisée.
Исследование конфигураций взаимоотношений – активных и асимметричных, а также неустойчивой и изменяющейся природы вещей и ситуаций, анализ не только нового продукта, но и самого изменения – одна из целей histoire croisée. Вместо разработки аналитической модели, что ведет к статичному взгляду на вещи, мы стремимся артикулировать различные измерения и рассмотреть их в движении. Такая задача требует инструментария, который бы интегрировал хорошо проверенный методологический арсенал компаративного подхода и исследований трансфера, но при этом позволил бы лучше охватить сложность составного и плюралистичного мира в движении и подойти к фундаментальному вопросу об изменении. Именно неспособность обеспечить подобный анализ составляет слабое место (слепую зону) компаративистики и в меньшей степени – трансферологии.^[21]
Соотносительный, интерактивный и ориентированный на процесс характер histoire croisée позволяет рассматривать множественность различных взаимопересечений. Мы не стремимся здесь перечислить все из них и не предлагаем определенной типологии. Вместо этого мы ограничимся выделением четырех обширных семейств на основании объекта и его оператора. Несомненно, первым на ум приходит вариант взаимопересечения, непосредственно связанный с объектом исследования (1). Но взаимопересечение также может происходить на уровне точек зрения и путей рассматривания объекта (2). Оно может быть представлено и как отношение между наблюдателем и объектом, таким образом предполагая обращение к вопросам рефлективности (3). Мы выделяем эти эмпирические и рефлективные аспекты взаимопересечений в эвристических целях, но на практике различные типы взаимопересечений накладываются друг на друга. Взаимопересечение никогда не предстает как данность, за которой остается только наблюдать, фиксируя эти наблюдения. Оно требует активного наблюдателя. Только в движении “к” и “от” между исследователем и объектом обретают очертания эмпирическое и рефлективное измерения histoire croisée. Взаимопересечение, таким образом, оказывается структурирующей когнитивной деятельностью, которая посредством задавания различных рамок формирует пространство понимания. Именно так протекает когнитивный процесс артикуляции объекта, наблюдателя и окружения. Особенно наглядным примером подобного наложения эмпирического и рефлективного измерений является пересечение пространственного и темпорального масштабов, которые могут как быть присущи объекту, так и определяться теоретическим и методологическим выбором (4).

(1) Взаимопересечение, присущее объекту. В этом случае взаимопересечение имеет эмпирическое основание и составляет объект исследования. В центре такого исследования будут находиться конкретное пересечение, анализ составляющих его элементов и механизм его функционирования, а также результаты и последствия. На практике бывает очень сложно разделить все эти аспекты и аккуратно их изолировать, поскольку пересечения и взаимопересечения невозможно редуцировать к линейным схемам и простым причинно-следственным связям. В зависимости от обстоятельств, от того, с какого момента начинать анализ, тот или иной аспект взаимопересечения оказывается в центре. Так, акцент может быть сделан на историческом измерении пересекающихся элементов или на истории самого пересечения.^[22] Исследование, таким образом, фокусируется на моментах и феноменах, предшествующих взаимопересечению, или на его модальностях. Но можно перенести акцент и на то, что произошло после, на результаты и процессы, более-менее непосредственно вытекающие из интерпересечения.^[23] Вне зависимости от избранной точки отправления взаимопересечение представляет базовую матрицу конструирования объекта, который в зависимости от обстоятельств будет так или иначе тесно связан с анализом моментов, предшествующих собственно точкам пересечения либо следующих за ними. В этом смысле мы имеем дело с новыми объектами исследования, которые трудно поддаются рассмотрению в рамках компаративного метода либо трансферных исследований.

(2) Пересечение точек зрения. Здесь мы сталкиваемся с областью пересекающихся полей, объектов и масштабов, т.е. с областью вещей, которые пересекает исследователь, в то время как первый рассмотренный вид взаимопересечений происходил без его/ее прямой интервенции (даже учитывая тот факт, что в рамках histoire croisée сам акт идентификации объекта уже является важным актом исследовательской интервенции). В отличие от первого типа взаимопересечения, который исследователь может попытаться описать или понять, не будучи знакомым со всеми деталями, часть которых всегда остается вне его/ее контроля, второй вид подразумевает структурирующий, добровольный интеллектуальный акт, который определяет не только контуры объекта исследования, но и линию анализа. Здесь возникает вопрос о конструировании объекта не только в эмпирическом, но и в эпистемологическом смысле. Например, изучение рецепции “Германии” Тацита в Европе XV-XX вв. даст примеры исторического взаимопересечения, т.е. циркуляции аргументов и их реинтерпретации в национальных контекстах. Но столь же обоснованной будет попытка пересечь национальные варианты рецепций, дабы создать исследовательский проект общеевропейского масштаба.
В своей основе конструирование объекта, который можно помыслить в веберианской перспективе как принятие одной или более отдельных точек зрения на объект,^[24] уже является результатом различных актов пересечения. В той степени, в какой избранная точка наблюдения меняется по ходу исследования, она предопределяет возникновение новых пересечений. По сути, ученые вынуждены отдавать себе отчет в том, насколько их выбор интегрирует либо изолирует другие перспективы, вынуждены пересекать различные потенциальные точки зрения и при необходимости обеспечивать их взаимопереводимость или балансировать подходы, вытекающие из различия точек наблюдения. Эти разнообразные точки зрения также структурируются социально, отражая позиции в соревновании или борьбе за власть.^[25] Следовательно, вариации точек зрения указывают – в эмпирическом смысле – на способность исследователя учитывать различающиеся социальные позиции: правителей и тех, кем они управляют, рабочих и работодателей и т.д. Значимым здесь является не столько рефлективный элемент, присущий любой работе, предполагающей интеллектуальное позиционирование, сколько технический процесс взаимопересечения, лежащий в основе последнего. Иными словами, речь идет о способности излагать между несколькими возможными точками наблюдения и учитывать множественные связи между ними, при этом признавая их историческую конституированность. В этом смысле очерчивание объекта исследования и позиционирование исследователя предполагают “двойную герменевтику”,^[26] в которой объекты и точки зрения создаются в процессе пересекающихся взаимодействий.

(3) Отношения между наблюдателем и объектом. Как только мы начинаем рассуждать в терминах когнитивного подхода, сразу возникает вопрос об отношениях между исследователем и объектом. В определенном смысле он заложен в двух выше рассмотренных типах взаимопересечений. Прежде всего: как предварительные этапы исследования формируют объект и наоборот – как характеристики объекта влияют на параметры исследования? Вопрос о взаимопересекающихся отношениях между наблюдателем и объектом обретает особую остроту тогда, когда исследователь вынужден работать с языком, концептами и категориями, не являющимися частью его/ее сферы социализации.^[27] В случае компаративных исследований или изучения трансфера это порождает асимметрию между исследователями и их областями специализации или источниками. Кажется очевидным, что исследователь, подготовленный во Франции^[28] и участвующий во французско-немецком исследовательском проекте, не сможет работать симметрично с обеими сторонами хотя бы по причине неспособности улавливать все тонкости языка и категориального аппарата, а более широко – из-за своей включенности именно во французское общество. Попытки отмести раз и навсегда эту проблему, возникающую при любом научном исследовании, бесполезны и наивны.^[29] Однако можно попытаться ограничить ее последствия, объективируя многовариантные отношения к объекту, имея при этом в виду, что подобная объективация никогда не может быть полной. Это позволит лучше контролировать предубеждения, могущие повлиять на результаты исследования. То, как исследователь осваивает объект, сопротивление объекта, предположения, являющиеся следствием исследовательского выбора, и даже характер изменений в отношениях между исследователем и объектом в процессе изучения (например, в результате переопределения исследовательского проекта или пересмотра его методологии и аналитических категорий) – все это является аспектами рефлективного процесса, в котором позиция исследователя и дефиниция объекта подвержены развитию. Каждый этап этого развития, проявляющийся в изменении исследовательской позиции либо понимания объекта, оказывается продуктом специфической интеракции. Пространство понимания, которое открывается в процессе исследования, не существует a priori, но создается в динамическом взаимопересечении отношений между исследователем и объектом. Так, эмпирическое и рефлективное измерения исследовательского процесса формируются одновременно.

(4) Пересечение масштабов. Вопрос о масштабе позволяет проиллюстрировать то, как эмпирические данные и рефлективная компонента могут быть артикулированы в рамках histoire croisée. Здесь возникает проблема пространственных и темпоральных единиц анализа, их выбора в зависимости от объекта и принятой точки зрения. Такая формулировка проблемы, т.е. понимание масштаба как характеристики, присущей самому объекту, и в то же время – как когнитивной и методологической возможности, избранной исследователем, предполагает отказ от идеи заданности масштабов, которые просто “снимаются с полки” и используются в готовом виде. А именно такая логика часто характерна для национальной исследовательской оптики или для исследований, в которых некие основные политические даты берутся как естественные рамки анализа, выделяемые независимо от объекта.

Вопрос о масштабах уже давно дебатируется, особенно в связи с отношениями между микро- и макроисторией. В таком виде он рассматривался в рамках итальянской микроистории, французского мультископического подхода или, например, немецкой Alltagsgeshichte. Несмотря на существующие различия,^[30] все три течения разделяют представление о том, что масштаб задается, главным образом, исследовательским выбором уровня анализа. Так, микроистория на микроуровне демонстрирует возможности обогащения и развития категорий, традиционно используемых на макроаналитическом уровне.^[31] Наиболее радикальные представители этого направления не останавливаются перед тем, чтобы рассматривать все феномены в микромасштабе, настаивая на том, что микроуровень порождает макропроцессы.^[32] Разработанный во Франции мультископический подход направлен на преодоление этой дихотомии, объявляет вариации масштабов (jeu d’échelles) частью смены фокуса в рассмотрении прошлого. В этой логике локальное выступает как “особая модуляция” глобального и в то же время – как “другая” версия макросоциальной реальности.^[33] Наконец, Alltagsgeshichte основывает свое предпочтение микро- и критику макроистории на антропологии социальных отношений.^[34] Однако, рассматривая проблему масштаба исключительно как вопрос теоретического и методологического выбора, микроистория, равно как и мультископический подход или Alltagsgeshichte, не задумывается серьезно над проблемой эмпирической артикуляции и сочетания различных масштабов на уровне самого объекта. Но ведь масштаб – в такой же степени характеристика конкретных ситуаций, присущих объектам изучения, как и результат интеллектуального выбора.
Как правило, эмпирические объекты существуют в нескольких масштабах одновременно и не охватываются с единственного фокусного расстояния. Скажем, именно так происходило формирование категории безработного в Германии в период между 1890 и 1927 гг.^[35] “Конструкторы” этой категории действовали – одновременно либо последовательно – на разных уровнях: муниципальном, национальном, даже международном, и таким образом эти меняющиеся масштабы взаимно определяли друг друга. Они не могут быть редуцированы к внешнему объяснительному фактору, но являются интегральной частью анализа. С пространственной точки зрения, интегрированные таким образом в анализ различные масштабы отсылают нас к множественным обстоятельствам, логикам и взаимодействиям, к которым имеют отношение объекты анализа.^[36] В темпоральной перспективе они подводят к проблеме временных рамок как наблюдателя, так и объекта и их воздействия на характер сочетания эмпирического материала и методологии. Фокус на взаимодействии эмпирики и метода позволяет исследовать интеракции, являющиеся частью комплексных феноменов, не сводимых к линейным моделям.
Транснациональный масштаб хорошо иллюстрирует этот двойной аспект. В рамках histoire croisée это не просто еще один уровень анализа, дополняющий локальный, региональный и национальный уровни согласно логике изменения фокуса. Напротив, он понимается как уровень, взаимодействующий с остальными и производящий собственную логику, которая влияет на другие конструирующие пространства логики. Не сводящееся к макроскопической перспективе, исследование транснационального уровня вскрывает сеть динамических взаимоотношений, компоненты которых отчасти определяются связями между ними и артикуляциями, структурирующими их позиции.^[37] Понятая таким образом, histoire croisée открывает многообещающие перспективы для написания истории Европы, которая не представляла бы собой сумму историй отдельных государств или их политических отношений, но учитывала разнообразие трансакций, переговоров и реинтерпретаций, проявлявшихся в различных обстоятельствах вокруг огромного разнообразия объектов, совместно формировавших а géométrie variable европейской истории.
Подход, основанный на взаимопересечениях, подталкивает к выходу за пределы рассуждений в терминах макро- versus микроанализа. Вместо этого он подчеркивает их неразрывную взаимосвязь. Понятие масштаба здесь отсылает не к микро- или макроуровню, но, скорее, к различным пространствам, в которых локализованы взаимодействия, конституирующие анализируемый процесс. Иными словами, релевантными оказываются те масштабы, которые конструируются либо актуализируются в самих изучаемых ситуациях. Эти масштабы в равной степени пространственные и темпоральные, и их варианты не зависят целиком от исследователя, они также определяются протагонистами исследуемых ситуаций. Взаимопересечение, таким образом, – это аспект как сферы объекта исследования, так и сферы исследовательских процедур, избираемых ученым. В своей наиболее последовательной версии histoire croisée стремится к установлению связей между этими сферами.

V. ИСТОРИЗАЦИЯ КАТЕГОРИЙ

Увязывание эмпирического объекта с исследовательской процедурой ставит нас перед центральным вопросом о категориях и категоризации. Ловушки асимметричных сравнений, постулирующих схожесть категорий на основе простого семантического совпадения, без критического исследования включенных в них практик, которые часто различаются, или ограничения негативных сравнений, оценивающих общество на основании отсутствия в нем категории, избранной исследователем только потому, что она релевантна для его собственного окружения, свидетельствуют о том, как важно уделять больше внимания оценке аналитического воздействия используемых категорий. Это внимание может выражаться в систематическом осознанном отношении к используемым категориям, понимаемым дуалистически как категории действия и категории анализа.^[38] Хотя любая форма рассуждения осуществляется посредством категоризаций, они часто остаются имплицитными, а ведь любое компаративное исследование теоретически должно разъяснять категории, к которым оно апеллирует. Знание, о чем и откуда говорит субъект, центрально для histoire croisée. Поскольку категории являются одновременно продуктами интеллектуального конструирования и основой действия, они неизбежно ставят вопрос об отношениях между знанием и деятельностью – как в конкретных исследуемых ситуациях, так и в смысле исследовательского протокола. Размышления на эту тему пролагают потенциальный путь к сочетанию эмпирической и рефлективной сторон метода. В этом смысле обращение к категориям направлено не столько на них самих, сколько на конституирующие их элементы и варианты сочетания последних. Эти элементы подвержены вариациям и флуктуациям во времени и пространстве. Преодоление эссенциализма категорий требует рассуждения в терминах конкретных процессов категоризации, отсылая к темпоральным и пространственным интеракциям, формировавшим данную категорию. Например, категории типа “ландшафт” (но то же самое относится к таким категориям, как “безработица”, “культура”, “старость”, “болезнь”, “рабочие”, “белые воротнички” и т.п.) можно датировать исторически. Они отчасти структурированы гипотезами, которые помогали их формировать. Что касается “ландшафта” и его эквивалентов – всегда грубых приближений – в других языках и культурах, то это формирование было прогрессивным и вовлекало в каждом национальном случае множество категориальных схем, характерных для разных групп, мест и индивидуумов, включенных в процесс: деятелей искусства, ботанических ассоциаций, местных союзов и обществ по обустройству местности, ассоциаций жителей и т.д. Только ситуационный подход позволяет прояснить специфические аспекты категоризации, которые сегодня не очевидны, но при этом, например, продолжают формировать доминирующие в современной Франции и Германии практики культурного наследия.^[39] Таким образом, подход, ориентированный на процесс, позволяет более полно охватить импликации выработки категорий, особенно через внимательное изучение их более-менее стабилизированных компонентов. Соответственно, категоризация подразумевает не абстрактные и общие рассуждения, но изучение интерпретативных схем и генерализирующих процедур, которые ведут к учреждению некой базовой категории.^[40] Благодаря появлению диахронной перспективы такой подход позволяет избежать воздействия имплицитных и редукционистских культурных моделей.
Здесь и возникает вопрос историзации и того, как именно histoire croisée связана с историей как научной дисциплиной. Возникшая в начале XIX века, получившая новый импульс в результате последовательного кризиса различных направлений позитивизма и еще более укрепившаяся в процессе пересмотра природы научной объективности,^[41] сегодня историзация превратилась в обязательный элемент процесса производства знания о человеческих обществах. Это относится ко всем социальным наукам, даже таким, как экономика, рассматривающим себя, в первую очередь, как науки настоящего. Осмысленная в предложенной нами перспективе, историзация означает артикулирование важнейшего принципа рефлективности и включение в конструирование объекта множественных временных рамок, что позволяет увидеть его как процесс, ситуационно закрепленный в пространстве и времени. Роль histoire croisée в данном случае состоит в том, что она открывает возможности познания, поощряющие переосмысление – в историческом времени – отношений между наблюдением, объектом изучения и используемыми аналитическими инструментами. Обращение к истории еще более оправдано в связи с тем вниманием, которое в histoire croisée уделяется процессу конституирования как объектов, так и категорий анализа. Здесь снова принципиально не темпоральное измерение само по себе, но возможность охватить множественность темпоральностей, включенных в процесс идентификации и конструирования объектов. Подобное обращение к истории являет собой некий субстрат, разделяемый всеми дисциплинами, так или иначе сталкивающимися с историчностью их материала и инструментов. Наконец, термин “история” отсылает к нарративному компоненту любой эмпирической социальной науки. Наррация, о которой идет речь, может вестись в настоящем времени (описание ситуации) либо в прошлом, позволяя лучше понять определенные важные аспекты объекта изучения.^[42] Будучи ориентированной на процесс, histoire croisée является открытым подходом, учитывающим (в саморефлективном измерении) вариации своих компонентов и – взглядом извне – свою специфику относительно других возможных форм истории. В этом она сопоставима с историей проблем и вопросов (histoire problиme), стремящейся уйти от двойного эссенциализма объективации – через факты, считающиеся непосредственно доступными наблюдателю, и через воспроизводство структур, в тавтологической логике детерминирующих результаты исследования. В противоположность эссенциализирующей перспективе идея взаимопересечения прежде всего идентифицирует – и это одна из ее принципиальных характеристик – взаимодействие, которое модифицирует взаимодействующие элементы. В этом смысле она обращается к истории “второй степени”.

VI. ПРАГМАТИЧЕСКАЯ ИНДУКЦИЯ

Но как изучают или объективируют различные формы пересечения, ситуационно закрепленные в пространстве и времени? Пример с масштабами анализа позволил сформулировать несколько предположений, которые здесь будут детально развиты. Обозначенная нами потребность начинать с объекта исследования и его конкретной ситуации ведет к индуктивному и прагматическому подходу. С эпистемологической точки зрения, любое производство социоисторического знания сочетает индуктивную и дедуктивную процедуры, но в различных пропорциях.^[43] В случае компаративного метода, где часто преимущество оказывается за дедуктивным принципом, национальная проблематика, предшествующая исследованию и кристаллизованная в языке и в специфических категориях анализа, создает риск предопределяющего воздействия на результаты анализа. Histoire croisée не может избежать груза этих заранее заданных национальных форматирующих компонентов, но ее индуктивная ориентация направлена на ограничение их воздействия посредством исследовательского механизма, в котором объекты, категории и аналитические схемы корректируются по ходу исследования. Это можно проиллюстрировать на примере исследования Николаса Мариота (Nicolas Mariot) и Джея Роуэлла (Jay Rowell), посвященного визитам монархов во Францию и Германию накануне Первой мировой войны. Это исследование должно было протестировать возможности переноса исследовательской схемы и протокола из одной страны на другую.^[44] В результате авторы проиллюстрировали асимметричность ситуаций, выявив значительные отличия в способах осмысления и категоризации публичных действий или отношений между центром и периферией. Проведенный таким образом тест заставил их пересмотреть начальную гипотезу и переформулировать структурирующие ее категории. Использованный здесь принцип индукции в целом характерен для процесса производства знания, в котором различные элементы определяются и при необходимости репозиционируются в отношении друг к другу. Прагматическая природа процесса позволяет преодолеть соблазн априорного конструирования понятий и обойти ловушку эссенциализации и свойственных ей статических категорий.
Прагматическая индукция, таким образом, подразумевает отталкивание от объекта изучения и ситуаций, в которых он укоренен, согласно одной или более точкам зрения, определенным заранее; но в дальнейшем они будут подвергаться постоянной коррекции по ходу эмпирического исследования. Если анализ основывается на разборе специфических ситуаций, удается избежать “удобного и ленивого использования контекста”,^[45] поскольку оспаривается его базовая и заданная природа и в анализ интегрируется рефлексия о принципах, регулирующих дефиницию этого контекста. Его “ленивое использование” замещается анализом того, каким образом индивидуумы реально связывают себя с миром; анализом специфического конструирования мира и элементов контекста, возникающих в результате этой деятельности в каждом конкретном случае, и наконец – того, как это конструирование используется. Таким образом, фокус на специфических ситуациях позволяет уйти от внешней, часто искусственной природы контекста, чтобы превратить ее в интегральную часть анализа. Подобно масштабу, определение контекста не есть прерогатива исследователя. Оно также включает точки референции, характерные для объекта и изучаемой деятельности. Таким образом, в операцию контекстуализации, осуществляемую исследователем, histoire croisée интегрирует референтное измерение анализируемых объектов и практик, учитывая при этом как разнообразие ситуаций, в которых структурируются отношения к контексту, так и воздействие изучения подобных ситуаций на аналитические процедуры.^[46] Соответственно, прагматическая индукция не предполагает ограничение анализа микроуровнем либо противопоставлением отдельных ситуаций в ущерб любым формам генерализации. Но генерализация осуществляется посредством комбинирования этих различных ситуаций.^[47] Например, возникновение в Европе XIX-го века общих форм организации концертов может изучаться из очень разных местных констелляций и через конкретные практики задействованных акторов. Институты типа концертных обществ или базовые фигуры типа импресарио или концертного агента появлялись в разнообразных конфигурациях обстоятельств и в соответствии с логиками, не сводимыми к процессам линейной эволюции, которую некоторые хотели бы видеть в прогрессирующей коммерциализации либо общей дифференциации функций в организации концертной деятельности. На основные характеристики упомянутых институтов, фигур и практик значительно больше влияла динамика взаимодействия ожиданий и стратегий акторов, иногда противоречивых; интересующие нас объекты и практики реагировали на нее, и она же структурировала их.^[48]
Прагматическая индукция также не означает предпочтение краткосрочных временных конъюнктур в ущерб длительному времени. Напротив, длительное время структур сочетается здесь с короткими конъюнктурами действий, как это происходит в любом анализе социальной деятельности, основанном на изучении динамических отношений между действием и структурой. С этой точки зрения деятельность индивидуумов предстает как структурируемая и структурирующая одновременно,^[49] что осуществляется в обоюдных отношениях между структурами и деятельностью. Однако это структурирование диктуется не столько спецификой необратимого процесса, сколько взаимопересечением ограничений и ресурсов (которые отчасти структурно заданы, а отчасти связаны со случайностью ситуаций) в процессе действия.^[50] Cкажем, большинство наших институтов выросло на двойном фундаменте, с одной стороны – в ходе длительной структурной истории, повлиявшей на их логику и функционирование, а с другой – в единичных контекстах действия, сыгравшего решающую роль в их создании и трансформации.^[51] Социальный прагматизм в оценке двух этих уровней позволяет помыслить их как взаимозависимые. Это потребует идентификации ускорений и запаздываний, возникавших по ходу действия, в результате чего создавалась возможность для институциональных инноваций. Такой подход, внимательный как к краткосрочным контекстам действия, так и к длительным структурным условиям, которые обеспечивают его возможность, открывает новые перспективы синхронного анализа изменений и стабильности.

VII. РЕФЛЕКТИВНОСТЬ

Как продемонстрировал пример с масштабами анализа, предлагаемая нами прагматическая индукция рефлективна. Это одно из отличий histoire croisée от компаративизма, в идеале постулирующего существование внешней точки зрения, позволяющей конструировать сравниваемые объекты и применять к ним общий аналитический вопросник, и от исследований трансфера, в большинстве случаев вообще не подвергающих сомнению используемые имплицитные референтные рамки. Тем не менее мы не будем подробно останавливаться на проблеме рефлективности, которая обсуждается в социальных науках уже более столетия.^[52] В качестве примера мы ограничимся указанием нескольких случаев, где histoire croisée успешно отвечает на вызов рефлективности. Прагматическая индукция и процедуры историзации, являющиеся элементами histoire croisée, порождают формы рефлективности. Привязанная к логике действия, прагматическая индукция ведет к корректировке принципов и логики исследования по ходу его проведения. Что касается историзации, то она проясняет отношения между различными пространственно-темпоральными масштабами и разными режимами историчности и позициями наблюдения, которые сами исторически локализованы.
Histoire croisée научных дисциплин помогает проиллюстрировать определенные аспекты проблемы рефлективности. В зависимости от того, с какой точки зрения – “немецкой”, “американской” или “французской” – исследователь анализирует интерпретации, характерные для послевоенных (после 1945 г.) немецкой или американской историографий, он получает перспективы, а значит и интерпретации, значительно друг от друга отличающиеся. Эмиграция и высылка немецких историков в США, реимпорт в Германию после 1950 г. “немецких” в смысле происхождения теорий, которые затем оказались адаптированы и “американизированы” (то же самое произошло с веберианской социологией в широком смысле), дополнены теориями рецепции (такими, как Чикагская школа) и породили существенные взаимные наложения – все это требует переоценки точек зрения, из которых развились различные интерпретации. Широко принятые термины типа “немецкая социология” стали текучими и нечеткими, их нельзя больше использовать без оговорок. Что же говорить о таких сложных понятиях, как Historismus, и вариантах его перевода – историцизм, historisme, istorismo и т.д., каждый из которых является частью своей культуры восприятия, своей традиции и методологии?^[53] Соответственно, сегодня ученые склонны рассматривать свои концепции и аналитические инструменты как результат комплексного процесса взаимопересечения, в котором национальные и дисциплинарные традиции превращаются в амальгаму разнообразных конфигураций. Эти пересекающиеся точки зрения ученые стремятся включить в свои исследования. Цель histoire croisée в данном случае – пролить свет на плотную ткань взаимоналожений. При этом histoire croisée не замыкается в пространстве релятивистской нерешительности или нескончаемых спекулятивных отношений.^[54] Напротив, она стремится использовать взаимопересечения перспектив и сдвиги в точках рассмотрения для изучения специфического воздействия знания. Отталкиваясь от разнообразия возможных точек рассмотрения, подчеркивая различия между ними и рассматривая то, как они исторически возникали (часто взаимозависимо), histoire croisée позволяет “пересобрать” эти элементы.^[55] Вытекающая отсюда рефлективность – не пустой формализм, но рациональное поле, которое генерирует значение.
Также неверно, что логика histoire croisée – бесконечная историческая регрессия. Историзацию не следует путать с контекстуализацией, требующей все более глубокого погружения в историческое исследование с целью получить детальную картину прошлого и его отношения к настоящему. Напротив, прошлое конструируется и ограничивается в отношении к объекту и проблематике, позволяя идентифицировать релевантные темпоральности и границы процесса историзации. С осознанием этого появляется возможность заново пересмотреть отношения между диахронией и синхронией, которые сложно поддаются координации как в компаративных, так и в трансферных исследованиях. Одно из достижений histoire croisée – обеспечение возможности артикуляции и синхронного, и диахронного измерения, в то время как компаративистика предпочитает синхронные рассуждения, а трансфертология тяготеет к анализу диахронического процесса. В отличие от них, “пересеченная история” позволяет постоянно пересматривать взаимные отношения синхронного и диахронного регистров анализа.
Как мы показали, взаимопересечение воздействует как на объект исследования, так и на исследовательские процедуры. Оно функционирует как активный принцип, в котором динамика познания развивается в соответствии с логикой взаимодействий, различные элементы которых конституируются в отношении друг к другу или друг через друга. Внимание к этому аспекту активного включения, к его конституирующему и трансформирующему воздействию является центральным для histoire croisée. Она основана на мобильном процессе, увязывающем наблюдателя с объектом, но также объекты между собой. Сформированные таким образом элементы пространства понимания, в которое непосредственно включен наблюдатель, не являются фиксированными. Наоборот, они определяются на основании их динамических взаимодействий. Результатом является процесс постоянного приспособления, который распространяется как на позиции элементов взаимодействия, так и на процесс их возникновения.
Помимо этих отличительных характеристик, вытекающих непосредственно из концепции взаимопересечения, и вдобавок к ним histoire croisée также приводит к переосмыслению фундаментального напряжения между логическими операциями, связанными с производством знания, и историчностью объекта и подхода, формируемого этим знанием. Как было отмечено выше применительно к вопросам выбора масштаба исследования, конструирования контекста и процесса категоризации, histoire croisée организует движение “к” и “от” между двумя полюсами изучения и объектом. Систематически подвергая критическому анализу отношения между этими двумя полюсами, histoire croisée стремится (выбирая исследовательские поля) ответить на вопрос об исторических основаниях знания, производимого социальными науками. Конечно, эпистемологический вызов остается, и он должен существовать. Но воплощение в жизнь представленной на этих страницах исследовательской программы histoire croisée ведет к открытию новых путей познания, способных изменить условия протекания нашего интеллектуального опыта.