В эпоху президента Бориса Ельцина в России рождалась модель “асимметричного федерализма”, то есть предоставления национальным республикам особых привилегий. Сегодня двусторонние договоры, подписанные в 1993-1994 годах между федеральным центром и большинством национальных республик, пересмотрены, и руководящая роль центра многократно усилена. Распространение российской общегражданской идентичности объединяет территорию, которой либерализация 1990-х грозила расколом. Пришедший к власти на волне противостояния чеченскому сепаратизму, президент Владимир Путин отвечает общественным чаяниям национального единства. Перед лицом сползания регионов к авторитаризму и утраты национальными республиками легитимности президентский проект возврата к территориальному принципу административного устройства не выглядит империалистическим. Так, демократы в столице Республики Башкортостан Уфе изначально приветствовали политику Путина, оправдывая централизаторские меры федерального центра, направленные на ограничение авторитаризма президента Башкортостана. В последней попытке догнать динамично развивающееся общество, кредит доверия которого к власти уже почти исчерпан, многоэтничное российское государство взялось за реализацию колоссальной задачи: стать национальным государством для всех без исключения граждан России.
Чтобы понять причины, побудившие центральную власть расширить свои полномочия, обратимся к истокам тех национальных проектов, которые элиты национальных республик, в частности Башкортостана, начали реализовывать с распадом СССР. В начале 1990 г. историческое развитие Республики Башкортостан резко ускорилось. До этого не избалованная вниманием исследователей, с началом “парада суверенитетов” республика стала излюбленным объектом анализа. Казалось, что она выбрала довольно умеренный вариант развития, подписав 1 апреля 1992 г. федеративный договор, тогда как Татарстан, с которым ее часто сравнивают в силу географического соседства и сходства исторической судьбы, считался лидером открытого противостояния Москве. Татарские элиты часто критиковали башкир за их умеренную политическую позицию, в то время как в Уфе осуждали татар за экспансионистский характер татарского (якобы “пантюркистского”) национализма.
С этого времени аналитики, в частности российские, стали интересоваться национальными проблемами башкирского региона, в котором титульная нация в период между 1979 и 2002 гг. оставалась лишь третьей по численности после татар и русских.^[1] Наличие значительного татарского меньшинства затрудняло здесь легитимацию национального башкирского проекта. Российская перепись 2002 года в этом регионе по накалу страстей вполне сопоставима с выборами,^[2] так как ставки в вопросе о количестве башкир в Башкирии были чрезвычайно высоки. Еще один индикатор мощной политизации демографических и этнических процессов в республике – наличие политической оппозиции, организованной по национальному признаку. В Уфе самыми радикальными оппонентами башкирского президента являются татарские националисты, а президентские выборы 1998 и 2002 гг. столкнули кандидатов от башкир, татар и русских. Отметим также конфликтные взаимоотношения между академическими сообществами соседних республик. Башкирские и татарские историки спорят о древности своих народов, и научный обмен между ними труден и ограничен. Зачастую принимая форму соперничества, взаимное сравнение и сопоставление составляет самую сердцевину национальных проектов татар и башкир.
Создаваемые башкирскими и татарскими историками и интеллектуалами в широком смысле новые национальные идентичности особенно интересны для современных исследователей. Однако, несмотря на то, что существующие западные работы о Башкортостане (почти всегда очень краткие) не отягощены стереотипами (поскольку об этом регионе мало известно за пределами России), они обычно опираются на официальный республиканский этнический дискурс. Этот последний и необходимо “деконструировать”, чтобы выявить политические спекуляции в сфере этнической истории. Дабы понять, как прошлое используется в политике, необходимо углубиться в историю тех этнических категорий, которые сегодня маркируют различия татар и башкир. Поэтому мы обратимся как к истории формирования башкирской идентичности, так и к интерпретациям этой истории башкирскими историками и к историографическим дебатам, с 1960-х годов разделяющим академические сообщества татар и башкир.

ПАМЯТЬ О ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ

Авторы значительного числа этнографических работ, посвященных башкирам, ищут в доисторическом времени оригинальные следы присутствия человека на современной башкирской территории. Богатство археологического материала (благодаря, в частности, открытию в 1954 году многочисленных изображений животных в палеолитической пещере Шульган-Таш в Бурзянском районе)^[3] придало символическое значение региону, подтвердив древность его заселения. Мы же обращаемся к столь далекому прошлому лишь для того, чтобы понять, что позволяет сегодня людям верить в общее происхождение, и проиллюстрировать, что этническая самоидентификация проявляется не только в искусственном реконструировании недавнего прошлого, но и в создании образа общности “большой длительности”.
В конце VII в. н.э., спасаясь от хазар, отдельные протобулгарские племена двинулись вверх по Волге и осели в районе нынешней Казани, основав на обломках “Магна Хунгарии” государство “Великая Булгария”. На его восточной окраине народы, к тому времени уже считавшие себя “смешанными”,^[4] слились с местным коренным населением – тюркизированными мадьярами и уграми. Если не принимать во внимание мадьярскую теорию этногенеза башкир,^[5] то произошло следующее: в начале IX в. вышедшие с алтайской прародины племена бурзян, усерган, тангаур, байлар, тамьян, бичул, ун и кудей под давлением карлуков и кипчаков покинули аральские степи, обосновавшись между Бугульминско-Белебеевской возвышенностью и верховьями реки Белой.^[6] Расселившись на открытых, удобных для кочевания местах,^[7] они поддерживали свой союз с помощью устной традиции о единстве происхождения.^[8] Место индивидуума в родовой организации определялось клановым родством и памятью об общих предках. Во главе родов (“тюба”, “аймак”), составлявших эти племена, стояли “батыры”.^[9] Экзогамия, ритуальные обмены и коллективное использование пастбищ делали общину внешне открытым институтом, что затрудняет точную локализацию территории расселения тюркских народностей. Кроме того, идентичность на территориях, принадлежащих мадьярам и булгарам, могла в ходе перекочевок меняться. С X века арабские авторы^[10] выделяли западную, “внутреннюю”, Башкирию, лежавшую на Бугульминско-Белебеевской возвышенности, и восточную, “внешнюю”, располагавшуюся в верховьях Самары и Белой. Упоминание этих земель как самостоятельных^[11] говорит о сложности воспринятой местными сообществами извне идентификации. Тогдашнее население часто перемещалось в различных идентификационных (языковых, племенных, территориальных, конфессиональных, политических и т.д.) пространствах, но это, видимо, так и не привело к возникновению здесь какой-либо из тех “навязчивых этнических идей”,^[12] которые столь характерны для нашей разобщенной эпохи.
В IX в. господство волжских булгар распространялось на восток до рек Ик и Сок, в том числе и на все еще остававшихся там мадьяр. Сосуществование мадьяр с пришедшими сюда тюрками стало причиной разного рода взаимовлияний и в итоге сформировало новые идентичности. Одни группы были ассимилированы или ассимилировались сами, а другие, находившиеся вдали от контактных зон, образовали особые диалекты.
Поселившиеся у слияния Волги и Самары усергане восприняли мадьярский язык, а на севере, на реке Зай, байлары постепенно растворились в других племенах.^[13] Напротив, бурзяне, тангауры и тамьянцы, расселившись в долинах рек Ик, Усень и Дема, поглотив угров, окрепли, образовав вместе с ними единый диалект^[14] и приняв ислам от булгар. Наконец, считавшие себя выходцами из Булгарии племена буляр и ирэкте передали остатки своей булгарской культуры юрматам, юрми и еней, а те, начав с XIII в. расселяться на Южном Урале, дали булгарские топонимы окрестным рекам и горам.^[15]
Итак, характер отношений, установившихся между Булгарией и окружавшими ее сообществами, зависел от множества факторов, среди которых решающую роль, по-видимому, играло пространственное размещение. Расселяясь (при этом географическая локализация является лишь одним из ряда факторов), различные этносы консолидировались на пространствах, подвергавшихся более или менее выраженному влиянию урбанизированной булгарской культуры. Именно так сообщества, поселившиеся по Ику и в верховьях Белой, в узкой зоне, которую позже историки сделают границей Булгарии и Башкирии, познакомились с подошедшим к южным воротам Урала исламом.^[16]
Кроме того, перенесение в начале XII в. из-за нарастающей угрозы русского вторжения булгарской столицы из Болгара в Биляр, на приток Малого Черемшана, распространило политическую гегемонию булгар на восток и усилило их этнокультурное влияние на Степь. Несмотря на союз с булгарами, население, недавно занявшее эту область, по-разному реагировало на их военный и налоговый гнет. Память о булгарском господстве и его культурном влиянии была, однако, прочной и долгой, что подтверждается, например, спустя 700 лет успехом Тадж ад-Дина Ялчигула Углы, который при составлении новых генеалогий попытался объединить различные исторические традиции вокруг “булгаристского” самосознания, возродившегося у мусульман региона в конце XVIII в.^[17]
Итак, в булгарский период возникло резкое различие между южноуральской “защитной стеной” и контактной зоной на западе, в бассейне Ика и низовьях Белой. Завоеванный в 1238-1239 гг. Золотой Ордой, Урал был включен в улус Бату, а Шейбани, второму сыну Джучи, досталось Поволжье. Эти ханства жили за счет торговли, а их вассальные сообщества сохраняли некоторую автономию, платя ясак и регулярно поставляя им воинов.
В конце XIII в. рост городов и появление новой элиты позволили провести централизацию и исламизацию, инициированную ханом Узбеком (1312-1342). Однако по мере удаления на восток от Болгара, “одного из красивейших городов, которые когда-либо существовали на земле”,^[18] и от путей, проходивших вдоль Волги, городская культура угасала, а влияние ислама ослабевало. В последующие столетия доля населения, придерживавшегося языческих обычаев, оставалась значительной, и в XIII в. только северо-западные племена нынешней Башкирии наряду со своим обычным правом применяли шариат.^[19]
Начавшийся распад Золотой Орды способствовал укреплению власти местных биев и батыров над автономными единицами. Одновременно росла экономическая и социальная мощь высших слоев общества – духовенства (муллы, ахуны) и военачальников (мирзы, тарханы). Все это сопровождалось дальнейшим расселением племен на рассматриваемой территории. Маятниковые перекочевки уральского населения в южные степи и обратно постепенно уходили в прошлое.^[20] Объединившись вокруг своих военачальников и все больше становясь независимыми, эти сообщества стали создавать племенные конфедерации.
В башкирском эпосе “Кусяк-бий” говорится о союзе бурзян, усерган, тангауров и тамьян, созданном ханом Мясемом.^[21] Таким образом, распад Золотой Орды был на руку населению, еще недавно входившему в ее состав и продолжавшему консолидироваться даже после своего подчинения казанским, затем сибирским и, наконец, ногайским ханам в конце XV в. Структурируя пространства этой заселяемой извне территории, такая иерархия (ханство, союз племен, племя, род) регулировала последующее смешение этнических групп.
Население Казанского ханства (восточные границы которого почти не выходили за пределы Нижней Камы^[22]) и отдельные роды тангауров и бурзян, вернувшиеся на Ик,^[23] сражались с Московией и сблизились в языковом и культурном отношении с соседними мусульманскими народами. Таким образом, хотя долина Ика достаточно долго подвергалась влиянию сменявших друг друга поволжских цивилизаций, сегодня она считается прародиной “северо-западных башкир”.^[24]
Слабое Сибирское ханство, по-видимому, почти не повлияло на историю народов Урала, а вот краткое господство ногайцев запомнилось им надолго. Вызвав последнюю миграцию ряда этнических групп к Перми, оно способствовало появлению новой составляющей в идентичности тех, кто остался на своей родине. Расселившиеся на “ногайских землях”, некоторые роды юрматов и бурзян стали называть себя ногай-юрматы или ногай-бурзянцы.^[25] По кочевой традиции они перенимали этноним у политического образования, владевшего данной территорией.
Будучи “людьми ногайского хана”, юрматы стали называть себя ногай-юрматы,^[26] а икские тангауры “казанского хана” вскоре стали отличать себя от уральских тангауров. Возникшая позже связь с территорией главы союза племен выходила за рамки племенной идентичности, на которую она накладывалась, и порождала иерархическую вассальную зависимость. Роды, различавшиеся по своему происхождению и своей истории, приняли этноним “ногай” или “казанлык” (“казанский человек”) в качестве коллективного идентификационного признака, впоследствии вытесненного традиционными тесными племенными связями.^[27]
Таким образом, в XV-XVI вв. те, кто ранее зависел от главы рода и входил в состав племени с аморфными границами, постепенно влились в более широкое сообщество. Утрата политического значения наследия предков стала концом монополии на определение идентичности, которую имели роды, объединявшиеся вокруг памяти о единых предках. На арену истории вышел новый фактор, который, не отменяя “естественных” результатов разложения общин, способствовал появлению новых явлений: одни роды исчезали вследствие поглощения их соседями, а другие пытались воспользоваться преимуществами надродовой идентичности. Административно-территориальные реформы последующих столетий – сначала в Российской империи, а затем в СССР – продлили этот процесс территоризации, оттеснив родовые идентичности в частную сферу и кодифицировав надплеменные объединения. Разделив территории функционирования надплеменной вассальной пирамиды, Золотая Орда стимулировала переход от эпохи культа предков к эпохе нового метаэтнического сообщества.

ДЕБАТЫ О ПРОИСХОЖДЕНИИ

После 1917 года этногенез вновь оказался в центре внимания национальных историографий, создание которых проходило под надзором советских властей. Верные примордиалистскому восприятию этничности, советские этнографы придерживались историцистского варианта биологической парадигмы, согласно которому этнос развивается как живой организм и может исчезнуть. Подобный подход имел целью подчеркнуть динамизм развития и факт окончательного освобождения этнических групп бывшей империи.^[28]
Пока в течение 1920-х годов “пантюркистская” угроза оставалась реальной, историки и краеведы башкирского региона стремились доказать существование отдельной от татарской башкирской национальности. Несмотря на отсутствие ресурсов для систематических исследований, в те годы было опубликовано несколько этнографических работ, среди которых выделяется крупное исследование Сергея Руденко (1926), посвященное башкирам.^[29] В этой новаторской работе, впервые предложившей “этнический портрет” башкирской нации, автор настаивал на уникальности – в особенности этнолингвистической – рассматриваемой этнической единицы.
В начале 1930-х годов в советской науке происходил возврат к реализму. В этнографии это проявилось в повороте к изучению этногенеза и в историзации восприятия этнических групп.^[30] Для оправдания собственного существования и для обретения соответствующего места в иерархии национальностей СССР каждый народ должен был обладать единым и территориально определяемым происхождением. В то время как археологические культуры определялись целым рядом “маркеров идентичности” – в особенности орнаментом керамики – и ассимилировались в современные народы, академические круги в Уфе пытались доказать древность “башкирской земли” и изначальность одноименного этноса. Многочисленные исследования были направлены (в противоположность определенным татарским претензиям) на легитимацию восточных границ Башкирии. В 1955 году Сергей Руденко добавил главу “Этногенез башкир” к своей работе 1926 года.
Но логика автономизации (доказательства того, что башкиры были первыми жителями своей национальной территории) и партикуляризма (утверждение языка и культуры как определяющих факторов этногенеза) поставили ученых региона перед дилеммой. Поскольку тюркские языки были “импортированными”, т.е. не являлись языками местного происхождения, приходилось выбирать: либо автохтонное происхождение и заимствованный язык, либо изначально тюркский язык, но не местное происхождение. Дискуссии по этому вопросу не прекращались, а в 1960-х годах даже активизировались в связи с появлением в Уфе этнографов с университетской подготовкой. Заменив старых профессоров, выпускники открытого в Уфе после войны университета занялись амбициозными исследованиями “этнической истории башкир”. Они с жаром защищали официальную версию башкирской истории перед лицом “мадьярской версии” происхождения башкир, которую выдвигали венгерские исследователи.^[31] В Татарии в то же время происходила переоценка собственной национальной истории.^[32] И хотя многочисленные археологические открытия добавляли масла в огонь академического соперничества Уфы и Казани, приоритет оставался за вопросом об автохтонности башкир. Гипотеза о добулгарской тюркизации Волго-Уральского региона была снова взята ими на вооружение: археолог Нияз Мажитов (р. в 1933 г.)^[33] доказывал наличие тюркских племен на Урале уже в VII веке нашей эры, таким образом устанавливая “генетическую связь” между башкирами и массагетскими племенами,^[34] а лингвист Джалиль Киекбаев (1911-1998)^[35] предпринял попытку подтвердить эту гипотезу на уровне языкознания.^[36] Если в 1960-х годах имели место лишь отдельные антитатарские выступления башкирских историков, в 1970-х мы наблюдаем уже настоящий разрыв между двумя академическими сообществами.
В 1974 году схема Руденко уступила место гораздо более полной и разработанной теории Раиля Кузеева.^[37] Менее “националистическая” и гораздо более документированная по сравнению с работами Джалиля Киекбаева или Нияза Мажитова, главная работа Кузеева “Происхождение башкирского народа” стала справочным изданием по истории народов Волго-Уральского региона. Основываясь на новых источниках (сельские предания и племенные шежеры),^[38] автор этой редкой по эрудиции работы синтезировал истории каждого из 46 племен, 128 кланов и 200 родов, которые, по его мнению, составляли башкирский этнос. Это была успешная попытка эмансипации от официальной догмы этногенеза с помощью новой миграционной теории,^[39] осмысливавшей длительные процессы этногенеза, в котором принимали участие тюркские, финно-угорские, индо-иранские и монгольские элементы. Главным результатом исследования Кузеева применительно к истории башкир было указание определенного момента в этой истории, когда появилась новая этническая единица.
По мнению Раиля Кузеева, накануне X в. исторический процесс в Волго-Уральском регионе замедляется. Отождествив идентичность средневекового населения региона с идентичностью последующих времен, Кузеев пришел к выводу, что благодаря взаимной аккультурации к Х веку возникла новая “этническая группа” – союз племен с общим этнонимом “башkорт”,^[40] а на базе тюркских и мадьярских диалектов оформился “башкирский язык”. В результате “консолидации древнебашкирских компонентов”^[41] здесь расселился этнос, который с того времени уже не менялся.^[42] Различные племена, оседавшие на территориях, подаренных башкирам самой Историей, воспринимали “башкирскую” идентичность и почти не влияли на ее дальнейшую эволюцию.
Отмечая влияние пространства на формирование башкирского этноса, Раиль Кузеев определял переселявшиеся сюда новые племена как “потенциальных башкир”(!).^[43] Согласно этому автору, жившие на Бугульминско-Белебеевской возвышенности племена с XI в. принесли на север и восток региона собственно башкирскую культуру, тем самым очертив границы “Большой Башкирии”.^[44] Вышедшие с Северного Кавказа и из Центральной Азии тюркские племена ай (оно поселилось вдоль одноименной реки), мурзалар и “сарт” современные башкирские историки считают предками “северо-восточных башкир”. Что касается кипчаков, конфедерации племен, часть которых кочевала до XIII в. вблизи булгар, то они оставили в башкирском языке тюрко-монгольский след. Кипчаки никогда не были политически едиными, и их конфедерация распалась с приходом монголов, а на Урале кипчакские племена мин, катай, табын и кипчак смешались с местными автохтонами. Считается, что “кипчакизация” этих групп отделила башкир от соседних татар, ведь “кипчакские родоплеменные названия стали составлять около 35 % в общей родоплеменной этнонимии башкирского этноса”.^[45]
Однако миграции населения с юга нынешней Башкирии на север и восток, начавшиеся вследствие монгольского нашествия в XIII в., наводят на мысль, что географические пространства, как и идентичности, были аморфными. После распада и новой консолидации сообществам, сформировавшимся за два предыдущих столетия, пришлось адаптироваться к изменившимся условиям, постепенно переходить к оседлости и заново осмысливать свою территорию. По мнению Раиля Кузеева, это привело к появлению “территориальных племен” – “новых родоплеменных сочетаний, ...углублению процесса нивелировки этнокультурных признаков, вызреванию сознания принадлежности к единому этносу и в конечном итоге к формированию народности”.^[46] Консолидируя отдельные группы населения, территория сближала культуры, образовывавшие союзы с общим этнонимом, и приводила к возникновению коллективных идентичностей. Поэтому все переселявшиеся в “историческую Башкирию” становились “потенциальными башкирами”.^[47] Воображаемая территория связала историю и современность и благодаря прочности этой связи сформировала единую идентичность, проецирующую сегодняшние представления о ней в прошлое.
Несмотря на некоторый схематизм, работа Раиля Кузеева и по сей день остается востребованной специалистами по истории Волго-Уральского региона.^[48] Что же касается ее политических последствий, это издание 1974 года символизирует точку разрыва между радикалами и умеренными среди башкирских “автономистов”. Тот факт, что Раиль Кузеев решительно отбросил постулат Нияза Мажитова о генетическом континуитете между башкирами и первыми обитателями Приуралья, имел и институциональные последствия. В 1979 году Мажитов принял руководство кафедрой археологии БашГУ и усилил тем самым свои открыто пробашкирские позиции. Вместе со своим близким соратником, этнографом Римом Янгузиным,^[49] Мажитов подверг критике “протатарские” взгляды Кузеева, в особенности по вопросу о существовании башкирского государства до XIII века.^[50] В 1990-х годах башкирский университет превратился в главный центр башкирского национального движения в немалой степени под влиянием этих двух историков.

“БУЛГАРСКИЙ ВОПРОС”

Многие годы в урало-поволжских академических кругах, пытающихся пересмотреть прежние идеологемы национальной истории, активно муссируется “булгарский” вопрос. После 1944 года новые подходы к проблемам этногенеза заставили местную историографию отказаться от поиска корней “своих” национальностей в Золотой Орде и обратить внимание на теории этнического родства современных татар с волжскими булгарами.^[51] Камнем преткновения в дискуссиях между учеными двух соседних республик – Чувашии и Татарстана – стал вопрос о происхождении их титульных этносов.^[52] Однако в советское время некоторые аспекты этих проблем находились под запретом, в частности, не упоминалось о роли ислама в формировании коллективных идентичностей. “Панисламизм” находился вне закона, поэтому в многочисленных этнографических работах 1950 – 1960-х гг. дискуссии зачастую велись на эзоповом языке и вращались вокруг “классических” проблем этнического самосознания и этнонимии.
Этноним “татары” – позднего происхождения, в начале XX в. булгарская идентичность имела доминирующее значение среди “мусульманского” населения волжского региона,^[53] но местные историки смогли заняться изучением этой проблемы лишь со времен перестройки. В Казани ислам все чаще рассматривается в качестве доминирующего фактора национальной интеграции, с XVIII в. охватившей все категории населения. Возможно, дискриминационная политика Российской империи и насильственное крещение “иноверцев” способствовали осознанию ими своей группности в качестве “мусульман”^[54] под главенством улемов – единственных оставшихся после упразднения “служилых татар” хранителей культурной традиции в Среднем Поволжье. Постепенно смягчая религиозную политику со второй трети XVIII в., империя одобряла объединение своих мусульман во имя поддержки правительственных реформ. Ниже мы еще поговорим о роли ислама как важного источника идентичности сообщества.
В связи с проблемой булгарской идентичности важно, что ислам после распада СССР утвердился в качестве элемента татарского историографического дискурса (как татаристского, так и необулгаристского). Еще одним общим элементом этого дискурса является желание собрать различные народности России (мишарей, тептярей, башкир, сибирских и астраханских татар) под одной супраэтнической “крышей”: в первом случае эта “крыша” – тюрко-татары, во втором – булгары. Разумеется, эта тенденция не может не вызывать недоверия в академических кругах Уфы и Чебоксар.

МЕЖДУ ТАТАРАМИ И БАШКИРАМИ: ДЕБАТЫ О ПРОИСХОЖДЕНИИ

Настойчивость необулгаристских кругов в Казани в вопросе о религиозном критерии плохо воспринимается в Уфе, где любая попытка подвергнуть сомнению целостность башкирской идентичности подвергается немедленному осуждению. Чтобы понять происхождение и использование этих стратегий конфронтации, необходимо обратить внимание на уровень “территориализации,” весьма высокий у башкир и гораздо более скромный у татар. В 1989 г. 60 % башкир проживали в “своей” республике, в то время как на территории Татарстана жило только 26,6 % татар. Соответственно, башкирские ученые стремятся доказать историческое единство административных и этнических границ Башкортостана, главным образом на западе региона, а их татарские коллеги вынуждены накладывать “свою” этническую идентичность на достаточно дисперсную территорию.
Уфимские историки признают влияние Волжской Булгарии на башкир только тогда, когда это не мешает установлению связи последних с воображаемой территорией Башкортостана. Их татарские коллеги, столкнувшись с неприятным для них экстерриториальным прошлым “татарского этноса” – сложно локализуемого, но несущего в себе память о былых государствах (Волжская Булгария, Золотая Орда, Казанское ханство), – стараются не заострять внимание на исследовании территории с четкими границами, о чем так пекутся башкирские исследователи. Это, в свою очередь, способствует различиям историографических подходов башкирских и татарских ученых. Например, уфимские исследователи четко разделяют этнос и религию, не придавая большого значения последней в местной истории.^[55] Напротив, их казанские коллеги считают ислам главным фактором (чуть ли не “национальной религией”^[56]) истории татар.^[57] Эти представления постепенно получили широкое распространение, став составной частью процесса идентификации сообществ.
В июне 1995 г. монотонные доклады участников первого Всемирного курултая башкир неожиданно прервал призыв одного из делегатов вернуться – ни больше, ни меньше – к тенгрианству! Сегодня значительная часть публикаций об исламе, распространяемых в Уфе, издается в Казани на татарском языке, и башкиры не стыдятся считать себя “менее религиозным” народом, чем татары.^[58] Видимо, поэтому в Башкирии почти неизвестны работы американского исламоведа Алена Франка, хотя он тесно сотрудничал с местными учеными. Его тезис о “булгарской” идентичности мусульман Урало-Поволжья, возродившейся в XVIII в. благодаря исламскому духовенству, расценивается в Уфе как близкий взглядам татарских необулгаристов, считающих башкир частью булгарского суперэтноса.^[59]
Именно в этом состоит суть дебатов о булгаро-мусульманской идентичности в контексте проведения различий между татарами и башкирами. По схеме Раиля Кузеева значительное сходство культуры и языка башкир и казанских татар является результатом длительного кипчакского воздействия на местное население. Однако оно не универсально и в некоторых областях не наблюдается (например, консонантизм башкирского языка), из чего следует, что башкиры обладают собственным, отличающимся от татарского, языком.^[60] Исторические и языковые различия между башкирами и татарами отразились, по мнению Кузеева, и в географии: “р. Ик на всем протяжении стала постепенно приобретать значение этнографической границы между Башкирией и Татарией…”.^[61] Заметим, что в начале 1920 г. по этой реке была установлена административная граница между Башкирской Автономной Советской Социалистической Республикой (БАССР) и Татарстаном (ТАССР): так далекое прошлое определило современное политическое пространство.
Тем не менее, уже в течение нескольких лет часть уфимских историков пытается отказаться от теоретической схемы Раиля Кузеева, в которой говорится о решающем влиянии кипчаков на формирование башкирского этноса. Это происходит под влиянием казанских “татаристов”, которые уделяют монгольскому влиянию кипчаков все большее внимание. Несомненно, эти перемены сближают уфимских историков с их казанскими собратьями. Чтобы парировать любые попытки восстановления казанского влияния, башкирские авторы показательно чествуют Руденко и настаивают на присутствии на территории Башкирии генетически протобашкирских элементов в первом тысячелетии нашей эры.^[62] Столь острое обсуждение этнических проблем в кругах, казалось бы, менее всего склонных к конфликтам, обусловлено, на мой взгляд, политическими причинами и уходит корнями в давнее соперничество между татарскими и башкирскими интеллигентами. Откровенная неприязнь в Уфе к “булгаристским” или “татаристским” концепциям свидетельствует о том, что память о прошлом влияет на современность.

ПАМЯТЬ О “РУССКОМ” ПЕРИОДЕ ИСТОРИИ

После интеграции в Россию “башкирские” племена были превращены в народ, который можно посчитать и нанести на карту, в народ предположительно гомогенный. Это превращение стало результатом двух факторов – классифицирующих требований администрации и объективистских представлений российских ученых.
Взятие Казани в 1552 г. привело к добровольному принятию новой вассальной зависимости соседним населением. Племена буляр, кара-табын и танып, обитавшие в междуречье Ика и Белой, первыми направили в Казань своих биев, прося защиты у Ивана Грозного.^[63] Поскольку племя мин боролось со своим сюзереном, ногайским ханом и злейшим врагом русских, оно отправило в Казань Канзафар-бия^[64] уже в 1555 г., т.е. еще до бурзян и юрматинцев, дожидавшихся гибели Ногайского ханства, чтобы уйти к “белому царю”. Дореволюционная русская и советская историография рассматривала вхождение башкир в состав России как единовременный и мудрый акт,^[65] хотя на самом деле это было хаотичное и вызванное обстоятельствами подчинение различных сообществ новому властителю.^[66]
Тем не менее еще целый век контакты между русскими и тюркскими/финно-угорскими народами ограничивались эпизодическим сбором ясака, строительством четырех монастырей и двух крепостей (Уфы в 1574 г. и Самары в 1586 г.). До середины XVIII в. эти земли не были затронуты христианизацией. В отличие от тюркоязычных народов Среднего Поволжья, рано перешедших к земледелию и, кроме того, ставших первыми мусульманами, установившими перманентные контакты с русскими,^[67] развитие полукочевников Урала длительное время шло иначе. Их скорее контролировали, чем ассимилировали, и к ним не применялись насильственные административные и религиозные меры, как это было в других местах.^[68] Сохраняя традиционное общественное устройство и вотчинные права на землю, эти сообщества сохраняли и свою экономическую и политическую независимость.^[69] Соседние идентичности, таким образом, не исчезали, но постепенно создававшиеся здесь административные границы привели к возникновению более крупных союзов, настроенных против колониальной власти.
Уфимская провинция, управлявшаяся из Казани, до 1744 г. делилась на “дороги”. С созданием Закамской^[70] и Оренбургской^[71] оборонительных линий некогда доступная всем территория оказалась отрезанной от окружающего мира, что дало России возможность торговать с югом Центральной Азии. Тем не менее Казанская, Сибирская и Ногайская дороги^[72] существовали еще во времена Золотой Орды и не считались местным населением навязанными извне чисто административными границами. Мобилизуя традиционным способом разрозненные племена,^[73] общинная идентичность должна была оградить их от реформ.^[74]
Возглавляемые своими предводителями, местные племена периодически объединялись на время восстаний. В 1581 г. “племена” Казанской и Осинской дорог участвовали в бунте против Строгановской экспансии. До середины XVII в. страх местных воевод перед вероятностью ухода этих “племен” отсюда вынуждал их защищать ясачное население, но в начале 1660-х гг. из-за действий Москвы^[75] эта зыбкая стабильность была нарушена. Восстание 1662-1664 гг. отличалось от предыдущих движений несогласованностью действий разных “дорог”. Так, племена Ногайской дороги, уже давно страдавшие от набегов калмыков, продолжали сражаться даже тогда, когда другие дороги сложили оружие. Эти же территории сыграли решающую роль в восстании 1681-1684 гг.,^[76] в результате которого русское правительство вынуждено было пойти на уступки. Начиная с XVII в. ведущую роль в этих движениях играло мусульманское духовенство.^[77] Так, когда казанский воевода Кудрявцев 7 января 1708 г. сообщал Петру Великому, что 15000 “воров” стоят в 200 верстах от Казани, местные улемы выступили посредниками на переговорах восставших с царем. Появление тогда же “башкирского хана” (легендарный “царь Салтан”^[78]) свидетельствовало о стремлении к консолидации населения против царя. Переговоры русского правительства с Алдаром^[79] и Кусюмом Тюлекеевым – лидерами повстанцев Ногайской и Казанской дорог – свидетельствуют, однако, не только о применении испытанной тактики “разделяй и властвуй”, но и о господстве принципа территориализма.
Как бы то ни было, традиционное свободолюбие “племен” и стремление империи сохранить здесь status quo породили миф об Урале как идеальном прибежище для угнетенных любого вероисповедания. Начавшиеся на заре XVIII в. миграции сюда мусульманских народов привели к дестабилизации региона, который русские хотели полностью ассимилировать. Не считая Башкирию де-факто татарской колонией (подверженной влиянию тех поволжских мусульман, которые по-прежнему не подчинялись русской власти и мечтали восстановить шариат^[80]), следует все же признать, что различное отношение России к казанским и уфимским мусульманам привело в последнем случае к появлению инспирированного казанскими муллами и воспринятого местным населением особого “мусульманского” самосознания,^[81] а также к активизации антироссийских и антирусских выступлений.
Указ от 11 февраля 1736 г., сокративший число ахунов (высших духовных лиц) до одного на каждую дорогу,^[82] спровоцировал массовое участие улемов в восстании 1735-1740 гг. Восстание 1755 г. под предводительством выходца из Сибирской дороги ахуна Батырши, осудившего насильственную христианизацию мусульман, вызвало в Казанской провинции широкое движение “религиозной” оппозиции против дискриминационной политики царизма.^[83] Хотя исламизация коснулась в основном элиты, она не обошла стороной и крестьянство.
Миграция на запад Урала части бывшей элиты Казанского ханства еще больше обострила напряженность. Ее главными причинами были земельные споры и заселение русских колонистов,^[84] а также строительство горных заводов: северные башкиры-пчеловоды озабоченно наблюдали, как заводчиками подчистую вырубаются их леса.^[85] Кроме этого, появление в этом крае чужеродцев несло угрозу ужесточения контроля над воинственными народами Урала.
Однако, несмотря на противодействие русских властей, массовая миграция на Урал крестьян, скрывавшихся от крепостного права или принудительных работ на заводах, привела к увеличению здесь славянского населения, которое в середине XVIII в. достигло уже 75000 душ. Царской администрации приходилось соблюдать оговоренные еще при вступлении башкир в состав России обещания не трогать племенные пастбища и периодически подтверждать эти права, особенно после подавления восстаний. В конце концов, власти поделили мусульманское население на тех, кто поселился на территории Уфимской провинции сразу после взятия Казани, и на позднейших переселенцев. Первые – вотчинники – являлись собственниками здешних земель, платили ясак и стали считаться “башкирами”. Вторые (за исключением “служилых татар”, поселившихся вокруг русских крепостей) получили наименование “припущенников” и должны были платить вотчинникам натуральный или денежный оброк за аренду земли.
Во второй половине XVIII в. завершился долгий период относительной автономии региона, когда правовые нововведения почти не влияли на внутриплеменную структуру.^[86] Русское государство активно инициировало появление новых социальных идентичностей на Урале, которые вытесняли прежние. Наряду с этим распространение русской культуры, русского образа жизни, появление централизованных и иерархизированных органов власти ослабляло общины. 2500 участников Оренбургской экспедиции под командованием Ивана Кирилова, отправленных в 1734 г. для создания прохода в Туркестан и Индию через Казахстан, столкнулись на Урале со столь упорным сопротивлением населения,^[87] что для его усмирения пришлось создать особую Башкирскую комиссию. Вняв рекомендациям местных русских чиновников не церемониться с восставшими, царское правительство обрушило на край жесточайший террор^[88] и в 1736 г. передало земли восставших башкир поддержавшим его мишарям и тептярям.^[89]
Санкт-Петербург перевел часть вотчинников в припущенники, а некоторым припущенникам предоставил такие льготы, что это привело к возникновению новой социальной группы. Преемник Кирилова Василий Татищев несколько смягчил политику своего предшественника и, чтобы успокоить тарханов, вернул башкирам часть земель. Строительство Оренбургской оборонительной линии между Уралом и степью изолировало Башкирию от южных соседей, резко ограничив ее связи с центральноазиатскими ханствами. По мере того, как стена, окружавшая башкир, становилась все более непреодолимой,^[90] колонизация края усиливалась. К середине 1750-х гг. на востоке Уфимской провинции было построено 20 горных заводов, причем каждому из них по указу от 13 марта 1744 г. давалась земля на 50 верст вокруг.^[91]
Поддержав в 1773-1775 гг. восстание Емельяна Пугачева, многочисленные башкирские племена^[92] тем самым ответили на вызов модернизации, откликнулись на призыв человека, пообещавшего им восстановить прежнюю свободу и вернуть земли.^[93] Это восстание привело к кризису башкирской экономики.^[94] Одновременно общинная земельная собственность, скреплявшая родовое единство, стала превращаться в территориальную общину русского типа. Несмотря на сопротивление башкирского общества, этот процесс полностью завершился в конце XIX в., хотя в ряде южных районов вплоть до Октябрьской революции все еще сохранялись кочевые традиции. Следует отметить стремительную институционализацию прежних неформальных отношений русской власти с “инородцами”, что выразилось в создании Духовного собрания в Оренбурге в 1788 г. и введении кантонной системы управления в Башкирии.^[95] Эти многочисленные установления позволяли России существовать в качестве традиционной империи, а не национального государства.
Оренбургская (а с 1865 г. – и Уфимская) губерния была единственной в Урало-Поволжье, где многие “инородцы” считали себя “мусульманами”, хотя уральских уездов тогда еще почти не коснулось русское влияние. В ходе переписи 1917 г. татары и башкиры, жившие среди русских (например, вблизи железнодорожных станций), в подавляющем большинстве называли себя “мусульманами”.^[96] Напротив, те, кто недавно переселился из Среднего Поволжья в места с преимущественно мусульманским населением, для отличия себя от коренных жителей стали записываться мишарями и тептярями.^[97] Переселенцы могли назваться и “татарами” – этнонимом, получившим распространение в уральских деревнях во второй половине XIX в. и утратившим к тому времени оттенок презрительности, который он издавна имел в сознании русских.
Сегодня отдельные башкирские историки и этнографы смешивают стабильное “этническое” самосознание с самоназванием и нередко делают вывод о сохранении надысторической или внеисторической этничности.^[98] Эти исследователи обозначили факторы, усиливавшие башкирскую идентичность в условиях возможной ассимиляции ее татарскими переселенцами: рост численности башкир во второй половине XIX в., постепенный распад родовой системы и появление у землевладельцев и мусульманского духовенства интеллигенции, отстаивавшей самостоятельное этнокультурное и языковое развитие башкирского этноса.
Понятие “башкиры” в то время означало не столько принадлежность к этносу, сколько к сословию.^[99] В конце XVIII в. царизм начал реформирование системы территориальной администрации, чтобы сбалансировать власть традиционных элит над волостями и землей. Одним из результатов этого стало расширение семантики понятия “башкиры”, ставшего теперь обозначением вотчинников и припущенников. На втором этапе, с 1798 г., после введения кантонной системы управления унификация связей между государством и различными социальными группами, которые оно ранее разобщало, привела к появлению новых идентичностей.
Тептяри, с 1790 г. составлявшие отдельный полк и почти уравненные по земельным правам с вотчинниками, все чаще и чаще стали именовать себя “башкирами”, особенно после того, как в 1798 г. перешли под управление оренбургского военного губернатора. Привилегированный статус башкир привлекал в их ряды разное население. Русское государство, впрочем, все же переусердствовало, удовлетворив в 1865 г. просьбу тептярей о включении их в Башкиро-Мещерякское войско.^[100] Итак, после восстановления в 1865 г. в губернии гражданской администрации местные власти были вынуждены смириться со сложившейся ситуацией и действовать теперь уже в совершенно ином правовом пространстве.
Считавшиеся “новобашкирами”,^[101] тептяри и мишари во время переписи населения 1897 г. в большинстве своем назвали своим родным языком башкирский. Анализ материалов этой переписи выявляет значительное распространение этнонима “башкиры” у мусульман Бирского, Уфимского и Белебеевского уездов (север и северо-запад Уфимской губернии).^[102] Под влиянием казанских татар у тамошнего населения сложились особые говор и культура, сильно отличавшиеся от диалекта и культуры уральских башкир. Стремление иметь коллективный этноним способствовало дальнейшему углублению не только начавшегося раздробления единой территории, но и – в который уже раз – размежеванию официальных и неофициальных идентичностей у имперских подданных.
Начавшееся с 1900-х гг. отмирание сословий привело к тому, что этноним “башкиры” во многом утратил свое социальное содержание и престиж. Одновременно усилились различия между вотчинниками и припущенниками, чему способствовала инспирированная русскими властями переоценка инородческой элитой собственной идентичности. Коллективное самосознание различных групп бывших припущенников было крайне аморфным и зависело от политических изменений; напротив, башкирские вотчинники все чаще и чаще принимали единую башкирскую идентичность, которая постепенно стала их этническим самосознанием.
Борьба за землю привела к обострению напряженности между сообществами и, соответственно, отразилась на групповой идентичности. Такого рода конфликты возникли сразу же после начала столыпинской аграрной реформы, вызвавшей массовый наплыв крестьян из Центральной России и Украины. Расселение этих “новоселов” на Урале и приобретение ими, часто с применением силы, башкирских земель ускорили социальное расслоение, чего так добивались инициаторы реформы, мечтавшие создать крепкий класс крестьян-собственников.^[103] В 1905-1911 гг. около 180.000 крестьян-переселенцев получили землю в Уфимской и Оренбургской губерниях. В условиях кризиса своих общин башкиры часто были вынуждены распродавать землю. И если закупочная цена одной ее десятины была в среднем 44-89 руб., то для башкирских земель она могла составлять всего лишь 15 руб. Выкупая по этой цене землю у соплеменников, некоторые богатые башкиры наживались на кризисе, охватившем мусульманское крестьянство, ссылаясь при этом на свои давние привилегии, дабы не допустить захвата земель переселенцами.
Таким образом, разрушение традиционной иерархии, вершину которой занимали башкиры, вскоре привело к массовому отказу бывших припущенников от этого этнонима, а для весьма малочисленных башкирских вотчинников этническая идентичность стала защитой от посягательств новых волн колонистов. С 1897 по 1920 гг. доля башкир в населении Уфимской губернии сократилась на 11 %, а доля мишарей и тептярей возросла соответственно с 1 % до 6 % и с 1,8 % до 5,3 %,^[104] в то время как прирост “татар” происходил медленнее (с 8,4 % до 9,7 %). В то же время широкое распространение конфессиональной идентификации (в ходе переписи населения 1917 г. 22 % жителей Бирского уезда назвали себя “мусульманами”) свидетельствовало о слабости этнической и силе “булгарской” идентичности.
В начале ХХ века джадидский модернизм^[105] стал источником популяризации национальной идеи, постепенно изменившей характер башкирской идентичности, придав ей черты этнического сознания. Распространение русского образа жизни обострило чувство своей особости среди мусульманских элит: татары начали отличать себя от “кочевых” башкир, которые не были ни европейцами, ни добрыми мусульманами. Наконец, либерализация 1905 года позволила кристаллизоваться башкирскому этнонационализму, который с тех пор развивался как реакция башкирского народа на седентаризацию и пантюркистские претензии татарских элит. Революции 1917 года только укрепили различия между татарами и башкирами, поскольку с приходом к власти большевиков башкиры, так же как татары, были признаны титульным этносом своей республики.^[106]
СССР, ИЛИ ПОДДЕРЖКА РАЗЛИЧИЙ

В то время как большая часть делегатов состоявшегося после Февральской революции мусульманского съезда (май 1917) требовала предоставления культурной автономии, башкирские делегаты под предводительством Ахмет-Заки Валиди отстаивали автономию территориальную – по их мнению, только она могла прекратить межэтнические конфликты в регионе, вызванные русской иммиграцией. Башкирские делегаты добивались создания в уральской части Уфимской губернии так называемой “Малой Башкирии”.
В феврале 1919 г. Заки Валиди, уязвленный великодержавным шовинизмом генерала Колчака, перешел на сторону красных. Управлявший краем Башкирский революционный комитет (Башревком) принял ряд мер, направленных на изгнание всех переселенцев-немусульман, прибывших после столыпинской реформы, и замену их крестьянами-башкирами.^[107] Избрание обкома партии в ноябре 1919 г. стало началом борьбы внутри мусульманского руководства, завершившейся в ночь на 15 января 1920 г. арестом по приказу Башревкома ряда сотрудников обкома из татар, выступавших за объединение с Казанью.^[108]
Реакция большевиков была мгновенной. Красные окружили башкирские войска, а Башревком подчинили обкому. 19 мая 1920 г. был издан указ о создании “Башкирской Советской Социалистической Республики”, вызвавший возмущение Заки Валиди как проявление “великорусского шовинизма” и централизаторской тенденции. После отъезда Валиди и расправы с его сторонниками в республике была установлена советская власть. Границы Башкирии окончательно определились 4 июня 1922 г., когда были удвоены ее площадь и население за счет включения в Малую Башкирию трех уездов бывшей Челябинской губернии и четырех из пяти уездов Уфимской губернии (только Мензелинский уезд перешел к Татарстану).
Советская национальная политика в зауральской (где живут преимущественно башкиры) и северо-западной (где, напротив, самосознание населения более амбивалентно) частях республики имела ряд различий. Список здешних народов был сокращен на два пункта: большевики упразднили “тептярей” и “мишарей”, предоставив мусульманскому населению Башкирии быть либо татарами, либо башкирами. В итоге 2/3 мишарей и тептярей БАССР записались татарами, а остальные – башкирами.^[109] Однако как только в середине 1920-х гг. стало ясно, что титульная нация в Башкортостане будет обладать экономическими и политическими привилегиями, многие татары северо-запада республики, близкие по культуре и языку к титульным представителям, решили назваться башкирами. Аналогично создание башкирского литературного языка на базе куваканского диалекта в 1923 г. привело к тому, что 89 % северо-западных башкир во время переписи 1926 г. назвали своим родным языком татарский (против 92 % башкир, признавших таковым башкирский в остальной части республики).^[110] Выбор среднего куваканского диалекта гарантировал башкирскому языку максимальное отличие от татарского. Таким же образом грамматика башкирского языка была создана из различных элементов, позволивших ослабить влияние “международного” татарского стандарта. Географическая граница, проведенная между татарской и башкирской республиками, должна была проявиться и в культурной сфере, отделив башкир как исторически, так и лингвистически. Незамедлительное появление художественной и научной литературы на башкирском стимулировало внутренние различия у народов Башкирии, по-разному представлявших себе соотношение языка и национальной принадлежности. Необходимо также отметить, что советская власть, придав башкирской “национальности” официальный статус, чтобы нейтрализовать пантюркизм Мирсаида Султан-Галиева, реализовала свой проект создания единого гражданства в четко очерченных границах автономии.
Башкирия, являвшаяся до начала первой пятилетки аграрным регионом, вскоре стала одним из ведущих центров советской нефтехимии и оборонной промышленности. Для этого режиму пришлось мобилизовать ресурсы всего общества, что привело к унификации образа жизни людей. Советский человек мог изменить в паспорте имя и прописку, но не национальность, ставшую уже не столько индивидуальным признаком, сколько символом единства (или разнообразия), практическим воплощением так называемой “дружбы народов”. Множество национальностей должно было образовать единую гражданскую идентичность. Башкирские по содержанию, региональное сообщество и его территория были советскими по форме.
Таким образом, на смену “тюрьме народов” пришли федерация и национально-территориальная автономия, что в условиях многоуровневой союзной структуры вылилось в сложную этнографическую и историческую реальность. Передав титульному населению ряд представительских функций, новая политика демонстрировала “освобождение” наций. Инженер на крупном военном заводе чаще всего был русским, но актер, чьи портреты красовались во всех газетах, должен был быть башкиром!^[111]
В ходе осуществления политики “коренизации” от татароязычных писателей Башкортостана потребовали печататься на башкирском языке, а ученым поручили доказать древнейшую легитимность границ республики. Изучая фольклорные материалы, исследователи старались обнаружить в далеком прошлом современные границы Башкирской республики. Начиная с 1960-х гг. соперничество между башкирами и татарами, обостренное советской политикой коренизации, стало определяющим в местной политической жизни.

РАЗРЫВ 1960-Х ГОДОВ, ДЕИДЕОЛОГИЗАЦИЯ И НАЦИОНАЛЬНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

Десталинизация стала первым шагом на пути к деидеологизации советского общества. Возникающие начиная с 1960-х годов социальные и территориальные островки свободы позволяют говорить о зарождении в СССР “гражданского общества”.^[112] Уже тогда коммунистические лозунги утратили убедительность; советская идеократия теряла контроль над результатами собственной модернизационной политики. Правящая партия еще пыталась поддерживать у населения иллюзию следования верным историческим курсом. Однако набирающие силу местные автократии разрешали исходное противоречие советского режима, выражавшееся в напряжении между интернационалистскими лозунгами и реальным национальным ирредентизмом, в пользу все более откровенной национализации интернационалистского дискурса. Деидеологизация с неизбежностью потребовала инвестиций в этнонациональные кадры. Сформулированные и навязанные сталинским государством, национальные категории стали доступны и послужили средством самоутверждения советских граждан в контексте отхода от коллективистских ценностей. Рост национального дискурса в этом смысле был лишь одним из измерений общего процесса, начавшегося в 1970-е годы, – процесса автономизации советского гражданского общества.
Следуя этой логике, в советской Башкирии, лишившейся сельской элиты в результате революции, коллективизации и сталинских репрессий и формировавшей органы власти из городских русских и татар, в начале 1960-х гг. обозначился приток в эти органы представителей сельских низов. Порой именно политика Москвы^[113] придавала процессам автономизации местной власти очевидную этнонациональную окраску. В 1967 году Башкирский обком КПСС воздвигает в Уфе величественный памятник Салавату Юлаеву,^[114] ставшему башкирским национальным героем, а в 1977 советские республики отклоняют проект создания экономических регионов, лишенных какой-либо “национальной” привязки.^[115] В то время как этнотерриториальный принцип открыто использовался для оправдания претензий бюрократических элит на автономию, многочисленные научные труды, особенно этнографические и исторические, способствовали историзации административного пространства, описываемого в этнических терминах.^[116] Сформированная как символ дружбы народов, Башкирская республика создала для себя фольклорную идентичность, используя титульный этнос как ее источник.^[117]
В 1969 г. Л. И. Брежнев назначил первым секретарем республиканской компартии Мидхата Шакирова (1916-2004).^[118] Его судьба типична для так называемых “советских феодалов”, которые после участия в бюрократическом мятеже против Н. Хрущева обрели долгожданную стабильность в том, что касалось карьерных планов, продвижения по службе и всевозможных привилегий, – стабильность, о которой они мечтали еще со сталинских времен. Местная укорененность бюрократии благоприятствовала развитию клиентелизма и такой системы ценностей, где личная преданность и кумовство брали верх над компетентностью и идеологической выдержанностью.^[119] Именно в эту эпоху начинает приобретать зримые очертания территориальная самостоятельность, предоставляющая республиканским технократам реальную власть и влияние. Абсолютный контроль над местной номенклатурой позволял первому секретарю обкома, пользовавшемуся полным доверием центра, реализовывать политику Москвы и таким образом укреплять свой личный авторитет.
В 1969-1987 гг. индустриализацию в Башкирии железной рукой осуществлял Мидхат Шакиров. За 1965-1980 гг. промышленный рост в республике составил 305 % (а в РСФСР – 264 %),^[120] что привело к двукратному увеличению притока татар и башкир в города (см. график). Прибытие в город тюркоязычного населения стало решающим фактором в обострении чувства собственной идентичности, поскольку пятая графа паспорта (определяющая национальность) оказалась в высшей степени действенным фактором в анонимном пространстве городов. То, что в деревне было самоочевидным признаком коллективной самоидентификации (ведь там всякий знает, на каком языке говорить с тем или иным собеседником), в городе стало психологической реальностью и поводом для личного отношения к социальному пространству. Этническая идентичность – привилегированный ресурс для плохо интегрированных мигрантов. В этом смысле этническое возрождение, наблюдаемое в Башкирии начиная с 1970-х годов, было способом преодоления зачастую травматических препятствий на пути к интеграции в городскую жизнь.
Благодаря своему авторитету и связям Шакиров “пробивал” в Москве кредиты для Башкирии. Северо-западный регион республики превратился в прочную опору местной политической элиты, у которой долгое время не было конкурентов. Но со временем реализация разработанного в Москве плана развития нефтехимии на юго-западе Башкирии (в Салавате и Стерлитамаке), а также мощь остальных нефтеперерабатывающих заводов создали условия для постепенной замены прежней политической элиты. Промышленный рост требовал соответствующих кадров, что благоприятствовало появлению нового поколения хозяйственников. Родившиеся в 1935-1945 гг. выпускники недавно открытых в Уфе нефтяного и сельскохозяйственного институтов вошли в самостоятельную жизнь в начале 1960-х гг., вскоре составив серьезную конкуренцию окружению М. Шакирова. Нарождавшаяся новая элита, происходившая преимущественно с юга Башкирии, отличалась такими качествами, как семейственность и землячество. Соответственно, их этнотерриториальная ориентация вступала в противоречие с официальным дискурсом властной элиты: все более и более четким становилось различие между бедным и “башкирским” югом и “татаризированным” и зажиточным западом. Отставание питало желание реванша у выходцев из южных деревень: осуждая привилегии, которые предоставлялись колхозам северо-запада, эти земляки превратились в мощную группу территориального лоббирования. Они были убеждены, что их этническое происхождение является препятствием в карьере: “Мидхат Шакиров, первый секретарь, не башкир, он западный башкир, татарин”.^[121]
Резкое усиление влияния “юга” в местном истеблишменте позволило национальной интеллигенции в конце 1970-х гг. (как мы видели в случае в Джамилем Киекбаевым и Ниязом Мажитовым) инициировать широкомасштабную кампанию по реабилитации сталинской теории нации. Если раньше для увеличения численности башкир к ним приписывали татароязычных соплеменников, игнорируя при этом несовпадение родного языка и национальной принадлежности, то теперь “башкирскими” были объявлены районы вне границ Урала, благодаря чему они обрели привилегированный статус – в отличие от “ассимилированных татар” северо-запада, как было при Хрущеве.
В 1978 г. татарский перестал быть третьим официальным языком в республике, а во всех северо-западных селах ввели изучение башкирского языка. Это привело к сокращению в этих районах численности обучавшихся на татарском языке (с 111.000 в 1978 г. до 21.000 в 1987 г.^[122]) и вызвало скрытое сопротивление сельской интеллигенции, озабоченной тем, чтобы сохранить не только культурные особенности, но и прежние относительные привилегии. Во время переписи 1989 г. значительное число здешних башкир записалось “татарами”.
Обозначившийся таким образом антагонизм не являлся, однако, дихотомичным феноменом и отражал множественность различий внутри общества. Жители Башкирии и сегодня еще помнят, как М. Шакиров выдвигал на руководящую работу “мусульман”.^[123] С другой стороны, влияние “малой родины” всегда имело большое значение при самоидентификации, особенно в личном контакте. Отвечая на часто задаваемый при встрече вопрос “Син кайсы яктан?” (“Откуда ты?”), обычно называют свою деревню и район. Этот вопрос задают и башкиры, и татары – иначе говоря, он является общим для мусульманского тюркоязычного населения Башкортостана.^[124] Конечно, в ответе “мин – бурзян” (“я – бурзянец”, т.е. выходец из Бурзянского района) может подразумеваться и национальность (т.е. человек обозначает себя как башкира). Однако при этом не ставится цель выяснить национальную принадлежность собеседника, хотя в случае сомнений на этот счет могут спросить “Син кем малайе?” – “Чей ты сын?”.
На региональном уровне башкортостанская идентичность, являясь критерием участия людей в современной политической жизни, дает неравные потенциальные возможности народам, которые так или иначе принадлежат к этой нестабильной категории. Советская власть, признав башкир нацией и предоставив им правовой статус и государственные институты, не просто придала территории национальную легитимность, а, опираясь на историю и разместив титульные нации в определенных пространствах, создала условия для территориального обустройства этноса, ставшего “национальностью”. С укоренением региональных элит и с развитием национальных историографий этнические группы автономизировались и стали субъектами истории, которой более не управляла (марксистская) идеология. Посредством новых интеллигенций этнические группы теперь защищали свои частные интересы, связанные с урбанизированными и индустриализированными территориями. В момент распада СССР республиканские элиты использовали этноцентристскую риторику национальных движений для обоснования легитимности существования Башкортостана в составе РФ. А при либеральном правлении Ельцина русские и татарские националисты составляли, как мы увидим дальше, единственную серьезную оппозицию авторитарному режиму башкирского президента.

<img src=http://abimperio.net/pics/trv.jpg>

Илл. 1. Национальный состав и численность населения Башкирской АССР в 1926-1989 гг.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРИЧИНЫ ПРОВОЗГЛАШЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО СУВЕРЕНИТЕТА

Начало горбачевской перестройки мало повлияло на Башкортостан. М. Шакиров, стремясь удержаться у власти, провел кадровые чистки своего окружения, но это только отсрочило его падение, свершившееся в 1987 г. Центр сделал ставку на реформаторов.
Именно в это время Уфимский горком партии, поддержанный несколькими депутатами горсовета, подверг острой критике “консервативные” методы работы нового первого секретаря обкома, ставленника Москвы. В итоге в феврале 1990 г. Равмера Хабибуллина сменил Игорь Горбунов, ранее занимавший пост первого секретаря одного из уфимских райкомов партии, но политический вес в республике постепенно переместился от обкома к Верховному Совету. В отличие от местной интеллигенции доминировавшая там хозяйственная номенклатура твердо выступала за повышение статуса Башкирии до уровня союзной республики. Ставший председателем Верховного Совета выходец из южнобашкирской деревни, нефтяник по специальности, Муртаза Рахимов (р. 1934 г.) объединился с аграриями, превратив Президиум парламента в настоящую цитадель номенклатуры и центр исполнительной власти. Составляя большинство в имеющем корпоративный характер парламенте, директора колхозов и первые секретари райкомов КПСС контролировали мощную сельскую элиту, уже испытавшую на себе негативное влияние либеральных реформ центра. Они поддержали курс на ослабление связей с Москвой, что должно было привести к увеличению доходов местного бюджета (65 % которого составляли поступления от нефтехимической промышленности). Независимость от центра позволяла избежать издержек аграрной реформы, которую главы колхозов хотели проводить под управлением сильной и легитимной личности.
В политическом пространстве республики стала доминировать сельская система ценностей. Едва в южных районах началась газификация сел, проект Декларации о государственном суверенитете, предложенный Президиумом Верховного Совета 11 октября 1990 г., сразу же был принят 245 голосами депутатов парламента против одного. Задумывавшийся как средство для обеспечения стабильности и общественного спокойствия, суверенитет должен был стать стеной, защищавшей республику от крайне непредсказуемой политики Москвы. Население продолжало, таким образом, доверять пришедшей к власти новой элите, во многом состоявшей из знакомых и компетентных лиц, опиравшихся на традиционные ценности.
Кроме того, суверенитет, приобретенный 11 октября, дал Башкортостану то, за что никогда не голосовал простой электорат. Во время дебатов по сложной проблеме автономии главные действующие лица узурпировали этнотерриториальную символику, дабы наполнить конкретным содержанием нередко абстрактные дискуссии.^[125] Старые историографические споры вновь всплыли на поверхность в связи с выбором юридических формулировок обоснования суверенитета. Русские и татарские националисты подняли на щит миграционную историю: подчеркивая этноязыковое многообразие населения республики, они считали, что источником суверенитета может быть только “многонациональный народ Башкортостана”. Напротив, башкирские лидеры, озабоченные тем, чтобы доказать историческую глубину существования “вечной” Башкирии, были убеждены, что суверенитет должен быть конкретным выражением права башкир на самоопределение. Наконец, объявив “многонациональный народ Башкирской АССР” субъектом суверенитета (п. 5), декларация признала “право башкирской нации на самоопределение”. Полностью лояльная властям академическая интеллигенция теоретически обосновала суверенитет, но молодым преподавателям уфимских вузов хотелось большего.
Созданные соответственно в январе и в августе 1989 г. в Уфе ТОЦ (Татарский общественный центр) и БНЦ (Башкирский народный центр “Урал”) почти не влияли на политику руководства республики. Основавшие их для возрождения национальной культуры вузовские преподаватели считали себя носителями идеологии истинного суверенитета. Центр “Урал” объявлял суверенитет выражением “права на самоопределение башкирского народа, колонизованного русскими и татарскими шовинистами”.^[126] Вскоре между ТОЦем и БНЦ “Урал” начались конфликты: единодушно осуждая действия России в Чечне, они по-разному представляли себе внутреннюю политику Башкортостана. Так, руководство БНЦ “Урал” считало, что, дабы избегнуть любой ассимиляции (в частности, в татарском языке),^[127] государственным языком республики нужно сделать башкирский, а местные татары требовали придать статус государственных языков сразу русскому, башкирскому и татарскому как “языкам наиболее многочисленных народов республики”.^[128] В то время как некоторые казанские лингвисты рассматривали башкирский как диалект татарского языка, лидеры башкирского движения требовали изгнания небашкирского населения во имя прав автохтонного населения.^[129] Считая себя этническими жертвами, башкирские лидеры обращались к местной власти – в их глазах единственному гаранту выживания башкирского народа. Публикация в марте 1990 года результатов переписи 1989 года превратила угрозу ассимиляции в нечто вполне конкретное: будучи меньшинством на территории “своей” республики (население которой на 21,9% состояло из башкир, на 28,4% из татар и на 39,9% из русских), башкиры видели угрозу ассимиляции как в русском, так и в мусульманском, но гораздо более многочисленном и урбанизированном татарском населении. По требованию историка из БашГУ Марата Кульшарипова Верховный Совет СССР создал комиссию для рассмотрения демографической ситуации башкир в Башкирии. Башкирские историки усматривали “пантюркистские” происки в желании казанских татар вмешиваться во внутренние дела родственных республик^[130] и защищали сепаратные идентичности всех татароязычных меньшинств в России.^[131] Не признавая за башкирами высокой культуры, татарские националисты в Башкирии опасались, что татары в республике попадут под политические господство “кочевников”.^[132] В ответ на заявления ТОЦ, что татары составляют большинство населения в северо-западных районах, башкирская интеллигенция грозилась “вернуть” в “свою” республику “исконно башкирские” Мензелинский и Елабужский районы Татарстана.^[133] В свою очередь, откровенно неопантюркистское и неопанисламистское казанское движение Иттифак устами одного из своих лидеров, Фаузии Байрамовой, провозглашало пригороды Уфы татарскими землями.^[134] Приостановка выпуска газеты “Ленинец” в сентябре 1991 г. и одновременно переход под контроль Президиума Верховного Совета средств массовой информации республики ослабили эти национальные организации.
Власти хранили молчание по вопросам национальной политики, проигнорировав языковую проблему как в декларации о государственном суверенитете, так и в тексте башкирской конституции. Испытывая все большее раздражение перед радикальным национализмом,^[135] местное руководство предпочло поручить более умеренной научной интеллигенции заново сформулировать господствующую идею советского этнофедерализма: территория принадлежит титульному этносу. Обращаясь к истории, подчеркивая уникальность прошлого Башкирии, уфимские политики получали дополнительные аргументы в переговорах с Москвой по вопросу о независимости республики. Внушая мысль о прошлом как об источнике вдохновения для настоящего, субстанциалистское понимание этничности^[136] чудесным образом соответствовало консервативным представлениям о политике. Усилия интеллигенции и политиков оказались не напрасными, и по двустороннему соглашению, заключенному 3 августа 1994 г., Москва признала Башкортостан суверенным государством в составе Российской Федерации и предоставила ему исключительное право на пользование местными природными ресурсами.^[137]
Тем не менее в правовом плане стоящие у власти технократы предпочитали сохранять осуждаемый националистами status quo и продолжали отстаивать башкирскую идентичность советского типа. Вакуум, образовавшийся в Башкортостане после краха прежней идеологии, пропагандировавшей постепенное исчезновение классов и слияние всех наций и народностей, заполнил пышно расцветший исторический детерминизм. Новое развитие в популярной литературе и иконографии получил мифологизированный еще советской историографией образ пугачевского соратника Салавата Юлаева. Автохтонные тенденции набирали силу: конституция 1993 года провозгласила Салавата Юлаева символом башкирского государства, республиканская библиотека имени В. И. Ленина была переименована в Библиотеку Заки Валиди, а от президента требовалось владение башкирским языком (ст. 92 Конституции).
Тем же волюнтаризмом было отмечено и возведение храмов. Так, строившаяся сначала исключительно на средства верующих новая мечеть в Черниковке (северная часть Уфы) была быстро введена в строй благодаря распоряжению Муртазы Рахимова, обязавшего директоров ведущих предприятий республики поучаствовать в этом “народном проекте”. После завершения работ премию имени Салавата Юлаева получил башкир, а не русский архитектор.
Муртаза Рахимов использовал все свои институциональные возможности для подавления слабого недовольства со стороны бывших союзников. В декабре 1993 г. он создал на базе Президиума бывшего Верховного Совета собственный аппарат и сменил все административные и хозяйственные кадры в республике. Выдвижение высших чиновников происходило, впрочем, по привычному принципу кумовства и личной преданности.^[138] Ответственные должности в министерствах, районных администрациях, руководстве “приватизированных” предприятий, колхозах и СМИ контролировались властями и занимались в основном представителями “юга”.
Сегодня выходца с северо-запада республики никогда не назначат главой южного района, в то время как обратное явление наблюдается сплошь и рядом. К тому же два ведущих лица из окружения Рахимова, министр экономики и внешних связей, контролирующий экспорт нефтепродуктов, Рафиль Гарифуллин (р. 1945 г.) и глава президентской администрации, курирующий в этом качестве кадровую политику, Исмагил Габитов (р. 1939 г.),^[139] являются уроженцами южных соответственно Баймакского и Бурзянского районов, соседствующих с родиной Муртазы Рахимова. Наоборот, при выдвижении на не столь важные должности место рождения кандидата почти не играет роли. Таким образом, о профессионализме правительственных чиновников говорить не приходится, а руководители отраслей обычно малокомпетентны в своей сфере.
Весьма слабая мобильность политического класса Башкортостана, вероятно, определяется, в основном, региональной клиентурой. Национальная принадлежность, о роли которой мы упоминали выше, сама по себе не является абсолютной гарантией получения привилегий и, таким образом, не так уж важна в местной политике. В республиканском истеблишменте имеется немало русских или татар родом с юга Башкирии или окончивших нефтяной институт в конце пятидесятых годов, когда Муртаза Рахимов начинал свою карьеру на одном из нефтеперерабатывающих заводов Уфы.
Кроме политической сферы, принцип землячества довольно широко распространен во всех слоях традиционного общества, напуганного навязанной извне стремительной индустриализацией. Как отмечалось, сохраняющаяся “земляческая” идентификация накладывает отпечаток на социальное поведение и стремится полностью вытеснить этничность в качестве вектора общинной идентификации. Так, вузовский профессор может “вытащить” студента-земляка на экзамене, потому что сам когда-то так же плохо говорил по-русски (в силу низкого качества среднего образования в своем районе), сам в свое время только благодаря поддержке земляков сумел остаться в Уфе и преодолел те же самые барьеры адаптации к жизни в городе. Такого рода случаи так или иначе лежат в основе всех здешних социальных отношений.
Принцип землячества иногда накладывается на представления о родо-племенных связях. Так, в 1992 г. две башкирские газеты опубликовали статьи известных местных интеллигентов, требующих “возрождения племени юрматы и разрешения на создание юрматынской автономии в Республике Башкортостан”.^[140] Не поддержанное башкирскими националистами, это движение, однако, нашло определенный отклик у сельского населения тех районов, где проживают потомки юрматинцев. На местах сразу же развернулось групповое соперничество, обострившееся после создания районных курултаев.^[141] Следует заметить, что, несмотря на сохранение до сих пор мишарской идентичности, память о былой племенной структуре бытует главным образом у сельчан юга Башкирии. Горожане и население западных районов, особенно молодежь, в массе своей придерживаются пока еще аморфной идентичности “россиянин”.

* * *

Сегодня у населения этой обладающей богатой историей земли имеются сложные идентичности, порожденные наслоениями, образовавшимися в ходе политизации этничности. Тем не менее для нынешних уфимских политиков “территория многонационального Башкортостана” олицетворяет “право башкирской нации на самоопределение”, легитимизировавшее бюрократию после разделения Урала на части при Сталине. В сознании сегодняшних башкирских националистов подлинная пространственная история их народа оказалась вытеснена политизированной идеальной моделью древней территории, которую следует заселять по принципу “Башкортостан – для башкир”.^[142] Для русских и татарских националистов Башкирии ее границы определяются пространством их включения в состав суверенной территории, идущей по пути “башкиризации”.^[143] По сути, ежедневная практика башкирской власти, неспособной отделить гражданскую концепцию политического сообщества от этнонациональной, входит в противоречие с принципами равенства: татарский театр “Нур”, строительство которого началось в 2000 году, был достроен только в 2003, тогда как строительство нового башкирского театра заняло менее шести месяцев. На двух главных каналах государственного телевидения 40% эфирного времени отведено под башкироязычное вещание, 42% – под русскоязычное и только 17% – под татароязычное. Непропорционально высокое представительство башкир на определенных факультетах БашГУ очевидно.
Башкирская власть определенно проводит политику “башкиризации”. Можно утверждать, что этнонационализм пришел на смену коммунизму. Этнократическая природа башкирского авторитарного режима проявилась в 1998 году, когда башкирский и русский были признаны официальными языками в республике. Можно в унисон с татарскими и зарубежными обозревателями осуждать “башкирских баев”.^[144] Однако, мировой опыт (в частности, политика позитивной дискриминации) удерживает нас от однозначных выводов. Определенное сходство башкирского постсоветского развития с динамикой эволюции западных демократий требует от исследователя, по меньшей мере, некоторой осторожности. Необходимость видеть историю такой, какой она была, а не такой, какой нам бы хотелось ее видеть, требует от нас избегать упрощающих суждений. Было бы большой ошибкой принимать за чистую монету “антиэтнократическую” риторику политических оппонентов башкирского президента. Их аргументы – это лишь один из аспектов истории, в которой они сами принимают участие, их критика – это прежде всего требование политического участия. Наличие этнического соперничества приводит к осознанию башкирским обществом собственного разнообразия. Историографические свары и политика этничности – неоспоримые признаки либерализации социального поля. Освоение демократического плюрализма происходит посредством национальных размежеваний. Один из возможных результатов такого развития – интеграция “татар” и “башкир” в гражданскую нацию в рамках современной Российской Федерации.^[145]