ВВЕДЕНИЕ

Алжир и Кабилия, в культурном отношении принадлежащие Cредиземноморью, занимают центральное место в творчестве Бурдье. Поэтому всякий серьезный аналитик, желающий понять метод (этнографический подход) Бурдье, глубинную проблематику его исследований, а также отсылки к этой этнокультурной средиземноморской сфере, столь частые у него даже тогда, когда речь идет о посторонних сюжетах, просто обязан обладать некоторыми сведениями об этом ареале.^[1] Отсылки к алжирской реальности носят порою явный, а порою имплицитный и/или аллюзионный характер. Следовательно, чтобы понять их, слушателю и/или читателю необходимо вначале овладеть их “кодом”. Ибо само собой разумеется, что алжирский и кабильский опыт Бурдье лег в основу его эпистемологических и политических концепций, носящих новаторский характер. Этот опыт позволил Бурдье, пойдя по стопам Э. Дюркгейма, объединить этнологию и социологию и тем самым совершить революцию в научном поле в том смысле, в каком о ней стали говорить в последние годы.
Вклад Бурдье в становление социологического научного поля неоспорим. Все, что написано им о французском обществе (образовании, вкусе, музеях, фотографии, духовенстве и проч.), в свое время оказало влияние на состояние научных исследований, даже если в политическом отношении этот процесс не всегда проходил безболезненно – вспомним хотя бы появление “Наследников” (1964). Можно ли сказать то же самое о трудах Бурдье, посвященных Алжиру? Разумеется, нет. При чтении работ французских антропологов создается четкое ощущение, что труды Бурдье, принадлежащие в равной мере социологии и антропологии, не получили среди последних должного распространения, пусть даже они повлияли на понятийную сферу дисциплины.^[2] Между тем следует сразу подчеркнуть, что социология социологии остро нуждается в знании тех исторических и социологических условий, в которых создавались алжирские работы Бурдье, и особенно полезно в этом смысле знакомство с отдельными статьями, затерянными в малодоступных журналах.
Сейчас, по прошествии более сорока лет, мы вправе поинтересоваться, в каких условиях возникли эти работы, как были они восприняты в интеллектуальном поле, а также – и в первую очередь – задуматься о сознательной и бессознательной истории самой дисциплины, в рамках которой Бурдье работал и которую развивал. Прежде всего нужно подчеркнуть значимость того факта, что молодой исследователь оказался на развилке между двумя темами, которые воспринимались как противоположные, хотя были в равной степени отмечены глубоким историческим содержанием; обе эти темы – колонизация (1830 г.) и война (1954-1962 гг.) – оказали немалое влияние как на саму научную дисциплину, которой занимался Бурдье, так и на исследователей, которые, подобно ему, пытались реабилитировать алжирскую культуру, основываясь на самых древних и самых забытых ее практиках.
Для того чтобы уловить специфические особенности концепции Бурдье, необходимо восстановить тот политический и социальный контекст, который способствовал ее зарождению и развитию, иначе говоря, понять, каким было алжирское общество, дезорганизованное колонизацией и войной. Цель данного предисловия к переизданию первых работ Пьера Бурдье вовсе не в том, чтобы описать жизнь интеллектуала в экзотическом обществе, но в том, чтобы, основываясь на некоторых моментах этой жизни, показать, какую роль алжирская среда сыграла в формировании и трансформировании мышления юного выпускника университета, родившегося в семье скромного достатка, в Беарне – крае, который в культурном отношении давно утратил самостоятельность. Этот статус уроженца края, подвергшегося “внутренней колонизации”, помог юноше, “утратившему корни”, лучше понять воздействие, оказываемое “колонизацией” на целый народ, лишившийся всех своих материальных благ и ставший объектом страшнейшего угнетения. Подобное знакомство со страной, переживающей драматический момент своей истории, порождает новые взаимоотношения с миром, позволяет порвать со схоластической философией, которую университетская наука помещала в иерархии социальных наук на самое высокое, привилегированное место.^[3]
Так, этнология дала молодому ученому доступ к древней культуре, которой грозило уничтожение, и элементы этой первобытной культуры он соединил с той когнитивной культурой, которую впитал во время учебы в университете. Только помня об этом, можно понять, почему на первых порах Кабилия служила ученому своего рода увеличительным зеркалом, с помощью которого он постигал процессы аккультурации беарнских крестьян, и почему на следующем этапе результаты исследования Беарна оказались, в свою очередь, существенными для понимания процессов, происходящих в Кабилии: ведь там имело место не что иное, как ускоренная утрата корней всем обществом в целом. Параллели между Беарном и Кабилией устанавливались на основе наблюдений, которые велись в одно и то же время (1959-1960 гг.), так что Бурдье изучал окрестьянивание на берегах Лескира одновременно с окрестьяниванием в Агбале и Джемаа Сахаридже, в Колло и Шеллифе. Кабилия предоставляла юному исследователю возможность сконцентрироваться на конкретных этнографических объектах (честь, ритуалы), однако все изменилось, когда Бурдье вместе с алжирцами и французами стал работать над более широким кругом вопросов, включающим занятость, жилье, отношение ко времени и проч. В этом случае ему пришлось охватить разные районы страны: Алжир, Оран, Константину, Сиди-бель-Аббес, Мостаганем, Тизи-Озу.
Обращение к ранним статьям Бурдье (содержание некоторых из них было использовано в более поздних работах) оправданно уже потому, что позволяет выявить генезис концепции, мало известной как алжирской, так и французской публике, поскольку в ту пору, когда она представляла собой новое слово в антропологии, ее восприятие было затруднено из-за чрезвычайной политической ангажированности автора. Но еще важнее другое: социология Пьера Бурдье в целом несет на себе, как справедливо заметил Абдельмалек Сайяд, “след того первоначального опыта, и именно данное обстоятельство в большой мере определяет силу этой социологии”.^[4]

ДРУГОЙ, ИЛИ ВОЗВРАЩЕНИЕ К СЕБЕ В ЧУЖОМ КОЛОНИАЛЬНОМ МИРЕ

Процесс колонизации в Алжире оказался гораздо более длительным и более разрушительным, чем в других североафриканских странах (например, в Марокко и Тунисе, находившихся под протекторатом Франции). Из-за того, что политика Франции поощряла заселение алжирской территории колонистами, прибывшими с Севера (французами, итальянцами, испанцами и проч.), европейцами и христианами (причем все это осуществлялось в ущерб “туземному” арабскому и берберскому населению, исповедовавшему ислам), население это в конце концов лишилось как своего имущества (у коренных жителей были отобраны лучшие земли), так и природных ресурсов (руда, пробковая кора, алжирский ковыль). Для того чтобы привлечь европейцев в Алжир и способствовать их укоренению в этих местах, потребовалось создание такой системы, в основе которой лежали полная дискриминация местных “туземцев” и предоставление всех преимуществ колонистам с помощью как экономических средств (экспроприация, конфискация земель), так и культурно-политического закрепления их превосходства (язык, нравы, культура). Напомним, что до 1950-х годов в Алжире существовало две разных избирательных коллегии: одна для европейцев и другая для туземцев. Применительно к выборам неравенство было закреплено законодательно: один голос европейца приравнивался к десяти голосам туземцев.
Колонисты в Алжире существовали в условиях, во многом напоминавших систему каст; они образовывали иерархизированные и замкнутые эндогамные группы. Алжирцы неоднократно (в 1871, 1881, 1945 гг.) поднимали восстания против несправедливостей и угнетения. Последней попыткой покончить с колониальной системой стало восстание 1 ноября 1954 года, приведшее к кровавой войне, в которой одна сторона проявляла “систематическую и методическую” волю к уничтожению мятежников, а другая отвечала партизанской войной и террористическими актами в городах. На фоне этих двух противоположных тенденций иногда возникали попытки примирения, сближения двух общин. Они исходили от отдельных личностей или целых групп, однако правящее меньшинство колонизаторов, не допускавшее и мысли о каких-либо переменах, твердо стояло на своих позициях и предпочитало все глубже и глубже втягивать Алжир в кровавую войну.
Период, о котором идет речь, стал определяющим для целого поколения французских интеллектуалов, которые, осмысляя алжирский опыт, достигли настоящей политической зрелости. Наследие Бурдье представляет в этом отношении большой интерес, поскольку предметом рефлексии ученого был статус исследователя, работающего в кризисных ситуациях, а конкретнее – роль этнологии и социологии в военное время и то влияние, которое опыт, обретенный во время войны, оказывает на социальные науки в целом.^[5] Именно поэтому необходимо вернуться к социогенезу наследия Бурдье, к первым проведенным им обследованиям, раскрывающим процесс рождения новаторского и радикального способа мышления, отличавшего Бурдье от его коллег, работавших в то же время на его исследовательском поле как в Алжире, так и во Франции.
Итак, что же побудило уроженца Беарна, выходца из семьи среднего достатка, выпускника Высшей нормальной школы на улице Ульм сойти с избранного пути (изучение философии) и предпочесть ему другой путь, не сулящий легкой жизни и полностью расходящийся с первоначальными ожиданиями?
Годы, проведенные Бурдье в охваченном войной Алжире, – это были годы, когда у власти находились социалисты. В 1956 году министром-резидентом был назначен Робер Лакост.^[6] В ту пору интеллектуалы, впоследствии завоевавшие известность в университетской среде, постоянно посещали резиденцию генерал-губернатора, бывшую не только политическим, но и культурным центром Алжира.^[7] В Алжире жили и работали выдающиеся интеллектуалы, такие как Эмиль Дерменгам,^[8] архивист и библиотекарь, католик левых убеждений; Жермена Тийон,^[9] патриотка и знаменитый этнолог, член кабинета, возглавляшегося Жаком Сустелем, предшественником Робера Лакоста; офицер, исследователь ислама Венсан Монтей и ориенталист Луи Массиньон, позже ставший профессором Коллеж де Франс. Все эти люди, несмотря на очевидную разницу в убеждениях, трудились в Алжире бок о бок.
По этой причине говорить об интеллектуальной независимости ученых в военное время невозможно. Автономное развитие социальной науки в обстановке повышенной политической ангажированности наталкивалось на значительные трудности, тем более что в Алжирском университете на сторонников независимого Алжира оказывалось серьезное давление, а с большинством населения, не входившим в привилегированную “касту” колонистов (арабами, евреями, испанцами, сицилийцами и мальтийцами), обращались как с презренными париями.
Молодой выпускник Высшей нормальной школы, призванный на военную службу и попавший в подобную среду, оказался в жестко иерархизированном мире, который стал для него настоящей лабораторией.

“Я попал в Алжир после того, как был призван в армию. После двух тяжких лет, в течение которых я не мог заниматься чем бы то ни было, я решил начать полевые исследования. Первым делом я написал книгу, призванную рассказать о драме алжирского народа, а также и о колонистах, чье положение, несмотря на их расистские взгляды, было не менее драматическим...”^[10]

Если в этой обстановке, в колонизированной стране, находящейся вдобавок в состоянии войны, человек без определенной институциональной принадлежности высказывал независимые суждения, его немедленно причисляли к еретикам, к ниспровергателям основ; публиковать подобные суждения было позволено лишь тем, кто жил во Франции, – да и для них это было не вполне безопасно.^[11] К счастью, даже в таких условиях находились интеллектуалы, которые имели смелость идти вразрез с общепринятыми мнениями, – однако им, разумеется, недоставало знаний о реальной обстановке в Алжире.^[12] Молодой призывник Бурдье пытался выжить, одновременно давая жизнь предмету своих исследований. Ибо гибель угрожала ему самому в той же степени, что и его объекту. Иначе говоря, между объектом познания и познающим субъектом существовала диалектическая связь.
В октябре 1955 года, когда Пьер Бурдье прибыл в Алжир, ему исполнилось двадцать пять лет. Сначала он был причислен к “ползучему”^[13] составу авиационного подразделения, располагавшегося в долине Шелиффа, в 150 километрах к западу от Алжира, а затем, в 1956 году, благодаря протекции полковника Дюкурно, члена кабинета Лакоста (он также был уроженцем Беарна и приходился Бурдье близким родственником по матери), был переведен в город Алжир и зачислен в Правительственную службу документации и информации. Впоследствии он работал в этой службе вместе с Фожером и преподавательницей Ролландой Гарез, белой уроженкой Алжира, а в 1958 году был переведен в Алжирский университет, где стал преподавать философию.
В это время генерал-губернатор Алжира располагал одной из самых богатых библиотек на территории страны. Там Бурдье свел знакомство с самыми выдающими и образованными людьми, проживавшими в ту пору в Алжире: с превосходным архивистом и библиографом Эмилем Дерменгамом, с историком Андре Нуши, с исследователями, работавшими в Алжирском университете и в Социальном секретариате (Ассоциация по изучению социальных наук, основанная по инициативе Церкви), в частности Анри Сансоном.^[14]
Резиденция генерал-губернатора оказалась тем “наблюдательным постом”, откуда молодой университетский преподаватель смог взглянуть на ход истории с новой точки зрения. “Я был поражен тем, с какой скоростью разлагалось тамошнее общество”, – сказал мне Бурдье в 1997 году. Информацию о тогдашнем Алжире он черпал не только из книг и журналов, но и из рассказов людей, с которыми свел знакомство в то время, а также из собственных наблюдений. Постепенно страна, которую он знал только по книгам, представала перед ним в новом, гораздо более ясном и четком свете.
Срок военной службы Бурдье истек в 1957 году, сразу после этого он поступил в Алжирский университет, где стал преподавать философию и социологию. Одновременно в 1958-1961 годах он исследовал трансформации, происходившие в алжирских городах и селах (насильственные перемещения населения в специальные лагеря по инициативе армейского командования).
Публикации Бурдье, его знание местных алжирских условий и близкое знакомство с некоторыми алжирскими “интеллектуалами”^[15] сразу же привлекли к нему внимание представителей крайне правых кругов, которые сочли молодого исследователя весьма опасным. В результате он был выслан из Алжира.^[16] Но прежде его успел заметить Раймон Арон, посетивший Алжир в качестве председателя комиссии, принимавшей экзамены на степень бакалавра в Алжире и Тунисе. Их знакомство укрепилось с легкой руки Клеманса Рамну, преподававшего в Алжирском университете греческую философию. Вскоре после этого Бурдье покинул Алжир и поступил на службу в Сорбонну,^[17] а затем, в 1960 году, переехал в Лилль и стал преподавать на словесном факультете Лилльского университета.

БУРДЬЕ В ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОМ МИКРОКОСМЕ ФИЛОСОФСКОГО ФАКУЛЬТЕТА АЛЖИРСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Как сообщить жизнь объекту под названием “Алжир”, как сделать его зримым, заметным на трагическом фоне войны, которую колонизаторская идеология отрицала или минимизировала, эвфемистически подменяя ее рядом отдельных событий? Это один из главных вопросов, который встал перед будущим социологом и который объясняет его постоянное стремление соединить эмпирические исследования социального мира с анализом распада определенных структур. Позиция интеллектуала, лишившегося корней, человека, рожденного в среде доминируемых, но затем ставшего частью мира доминирующих, позволяла ему деконструировать механизмы колониального гнета и обнажать их наиболее разрушительные свойства, тем более что память о Второй мировой войне была еще живой для всего его поколения.
Таким образом, Алжир оживлял память и показывал не просто крупным планом (молодой социолог назвал этот метод социальной хирургией), но как бы под микроскопом травматические последствия колонизации и плоды символического доминирования. Бурдье прекрасно знал, что такое грубое неприкрытое насилие,^[18] однако он уделяет преимущественное внимание феноменам более глубинным и почти неуловимым: всему тому, что дремлет, пребывает в зачаточном виде внутри человеческой группы – культуре, языку, экономике, отношениям между диспозициями и стремлениями. Все эти явления почти незаметны, однако именно они подтачивают население изнутри.
И именно в этом Бурдье опередил этнологов своего времени, ибо алжирский и кабильский опыт стал для него в культурном плане не чем иным, как копией той ситуации, которую он хорошо знал по жизни в своем родном краю. Государственная политика обездолила крестьян юго-запада Франции в экономическом отношении и маргинализировала в отношении культурном; централизаторский универсализм, присвоивший себе монополию на владение культурой, отбросил этих крестьян на обочину, превратил в людей, лишенных культуры.^[19]
Молодой исследователь не сразу смог найти свое место в интеллектуальном поле пятидесятых годов. Выпускники университетов, созданных колониальной системой, продолжали в большинстве своем поддерживать и воспроизводить эту систему, исповедуя колонизаторские, “полуфашистские” убеждения. В этом тесном, чтобы не сказать замкнутом мирке чужак, отличающийся от всех прочих и происхождением, и взглядами, был лишен возможности высказать свое мнение. В те годы “алжирский философский факультет обладал интеллектуальной квазиавтономией по отношению к университетам метрополии; он имел свою иерархию, свои способы комплектования, свою почти независимую систему воспроизводства специалистов”.^[20] Хотя обстановка на факультете была весьма сложной, схематизируя, в ней можно выделить два больших течения: “правое”, состоявшее из алжирских французов (доминирующее большинство) и французов “французских” (приезжие из метрополии, оттесненные “черноногими” на второй план), и противоположное “левое”, гораздо более скромное в численном отношении, но более четко структурированное и возглавляемое коммунистами. Левые интеллектуалы находились в ту пору под влиянием коммунистической партии, которая успешно пропагандировала свои идеи как во Франции, так и в Алжире.^[21]
С 1956 года сельские районы Алжира превратились в театр военных действий, а затем война пришла и в города. Социалисты, находившиеся у власти, подавляли восстание самым безжалостным образом. Французы, будь они правыми или левыми, не могли сколько-нибудь серьезно повлиять на ситуацию, если выступали за продолжение войны в Алжире, а между тем именно на такой позиции стояли почти все, за исключением некоторых либералов или левых католиков, а также некоторых коммунистов, например Анри Аллега, известного своим выступлением против пыток в Алжире,^[22] Мориса Одена, объявленного пропавшим без вести, или Иветона, убежденного коммуниста, который был казнен для острастки, в назидание прочим.^[23]
В Алжирском университете того времени верх захватили крайне правые. Это чрезвычайно осложняло существование для всех, кто не разделял взглядов правых или крайне правых (так называемых ультраправых): в университете главенствующие позиции занимали Филипп Марсе, будущий депутат от ОАС (Секретной вооруженной организации),^[24] и Жорж Анри Буске, профессор социологии, также известный своими фашистскими взглядами.^[25]
Обстановка в университете была настолько неблагоприятна для людей, не разделявших ультраправые убеждения, что профессора Мандуза, католика, известного своими высказываниями в пользу независимости Алжира, только увольнение из университета спасло от мести его собственных студентов, ярых сторонников французского Алжира, готовых растерзать всякого, кто мыслит не так, как они. Спасая свою жизнь, Андре Мандуз в 1956 году уехал в Страсбург. Схожие отношения сложились у студентов правого толка с Марселем Эмери, историком, автором книги об эмире Абделькадере:^[26] студенты из числа “черноногих” вздернули его изображение на виселицу только потому, что в своих работах он показал, насколько выше был в Алжире до 1830 г. процент детей, посещающих школу. Университетский колониальный “истеблишмент” с такой постановкой вопроса соглашаться не желал.
Между сторонниками и противниками колонизации шла жесточайшая борьба, и в этой обстановке востоковеды, близкие к политической власти, присвоили себе монополию на занятия социальными науками в Алжире на том лишь основании, что они знали арабский язык. Они полагали, что знания этого языка самого по себе достаточно для того, чтобы прослыть знатоками алжирского общества. Таковы были, например, члены семейства Марсе – люди, говорившие по-арабски и потому,

“не имея никакого специального образования, по-хозяйски распоряжавшиеся на социологическом факультете, распределявшие темы исследований и представлявшие так называемую колониальную этнологию.”^[27]

Социологи и этнологи, чаще всего получившие специализацию здесь же, на месте, рекрутировались либо из числа лингвистов, занимающихся арабским или берберским языком, либо из числа гражданских администраторов, военных, священников. Пьер Бурдье прекрасно сознавал эту разнородность местных научных кадров и не ограничивал свои контакты сотрудниками философского факультета Алжирского университета, который в этот период был практически закрыт для новых идей – в отличие от предшествующих периодов (конец XІX и начало ХХ века), когда здесь трудились такие великие ученые, как Фернан Бродель, Шарль-Андре Жюльен, Луи Жерне. Лекция об алжирском обществе, которую он прочел в 1958 году, навлекла на него ненависть всех крайне правых преподавателей факультета, поскольку в ней он настаивал на существовании алжирской культуры, достойной изучения.^[28] Важнейшую информацию, способствовавшую познанию алжирского общества изнутри, Бурдье получал от миссионеров братства “Белых отцов” и иезуитов, от преподавателей-“туземцев” (так называемых “продвинутых” местных уроженцев), журналистов и студентов. Он нашел собеседников и информаторов в лице некоторых исследователей, связанных с церковью (отцы Жан-Мари Далле и г-н Девюльде) или с университетом, таких, например, как географ Жан Дреш,^[29] историки Марсель Эмери, Нуши и Эмиль Дерменгам, философы Клеманс Рамну, Матерон и Жак Перега – человек, о котором с огромным уважением пишут в мемуарах все, кому довелось его знать. Конфликтная ситуация символического насилия обострила взгляд Бурдье и способствовала формированию у него многогранного и разностороннего подхода к действительности. Как пишет Абдельмалек Сайяд,

“университет оказался в весьма интересном положении. Говоря коротко, преподаватели разделились на два клана с разными сферами влияниями: один клан выступал за интеллектуальное воздействие на ситуацию, другой склонялся к воздействию политическому. Члены первого клана, настоящие представители университетской науки, прислушивались прежде всего к мнению Парижа и ожидали легитимации от Сорбонны. Члены второго клана, чуждые университетскому духу, несмотря на университетские дипломы, держались так, как будто оказались в университете помимо воли; они предпочитали политические или административные формы деятельности, искали легитимации в канцелярии генерал-губернатора и по сути поддерживали колониальный порядок даже не в том виде, в каком его мыслили парижане, а именно в том виде, в каком он существовал в Алжире. Тем самым они отрекались от интеллектуальной независимости, от независимости мысли, получая взамен признание и поддержку со стороны колониальных властей.”^[30]

Понятно, что положение Пьера Бурдье в подобном интеллектуальном пространстве было не слишком уютным – тем активнее стремился он к созданию такой социологии и этнологии, которая не подчинялась бы колонизаторским академическим нормам. Молодой этносоциолог желал исследовать и понять алжирское общество и те ритуальные практики (решительно отрицаемые колонизаторским большинством), которые существовали в нем на глубинном уровне. В то же время внимание ученого привлекли “этнографические” романы кабильских интеллектуалов, авторы этих романов выступали в роли “неосознанных этнологов”. Мулуд Фераун, преподаватель, а затем романист, убитый оасовцами в 1962 году, первым прочел и сопроводил комментариями ранние тексты Бурдье, посвященные Кабилии. От Малека Уари, журналиста, работавшего в кабильской редакции алжирского радио, Бурдье также узнал много полезной информации. Однако самый прочный и длительный интеллектуальный контакт установился у Бурдье с Мулудом Маммери; их общение, продолжавшееся с 1962 до 1989 года,^[31] стало особенно тесным после обретения Алжиром независимости, поскольку Маммери занялся поиском инструментов объективации, необходимых для исследования кабильского общества. Рядом с интеллектуалами, признанными внутри страны и за границей, работали свежеиспеченные этнологи, которые сделались исследователями поневоле, познакомившись с последними работами об Алжире, вышедшими из-под пера Белых отцов и военных. Многие из них (Амар Булифа, Слиман Рахмани, Брахим Зеллаль и др.) собрали ценные материалы, важные для познания традиционного мира, и Бурдье ссылается на них в “Практическом смысле”.^[32]
Именно эта двусмысленная, политически напряженная ситуация заставляла Бурдье пытаться постичь глубинные способы структурирования социального мира, который был уничтожен в кризисный период его истории. Не случайно он особенно пристально изучал такую краеугольную категорию алжирского общества, как лишившееся корней крестьянство. Таким образом человек, получивший в 1954 году степень “агреже”, столько сделавший для приобщения к доминирующей культуре, ощутил потребность отказаться от этого престижного капитала (обретенного не без труда, ценою многих жертв) и порвать со схоластическим видением мира. Он хотел понять и сделать очевидными для других моральные и материальные страдания целого народа. Эту работу Бурдье начал в статьях 1959 года, а затем вернулся к ней в 1963 году, в книге “Труд и труженики в Алжире”. Поворот к социологии произошел в ходе работы Бурдье над монографией “Социология Алжира”.^[33] Он писал:

“мне пришлось отказаться от дорогих мне исследований ради книги, ставшей разновидностью социальной помощи.”^[34]

В ходе работы над ней Бурдье перестал быть свидетелем происходящего, испытывающим чувство вины, и превратился в аналитика, имеющего научный, а следовательно, и политический вес.
По всем этим причинам период с 1955 по 1960 годы оказался решающим в интеллектуальном становлении Бурдье. В алжирском плавильном котле, где молодому ученому грозили “повседневные” опасности (бомбы, убийства, облавы) и “фашизм, разлитый в воздухе”,^[35] родилась его оригинальная концепция, пренебрегающая нормами и правилами, господствовавшими в тогдашней науке. Впрочем, Бурдье изначально шел вразрез с мнением большинства: еще до того, как отправиться в Алжир, во время учебы в Высшей нормальной школе, он входил в маленькую группу интеллектуалов, которая вела борьбу как с правыми, так и с левыми,^[36] и это с самого начала ставило его в весьма затруднительное положение. Поиск его “политической” идентичности происходил одновременно и в тесной связи с поиском идентичности интеллектуальной, на который оказали значительное влияние исследования, осуществленные в Алжире. Эта территория политической смуты и насилия представляла превосходный объект для крупномасштабных наблюдений. Изучение алжирского материала позволило Бурдье лучше понять устройство его родного края (Беарн) и – шире – всех неоднородных обществ. Его изначальная диспозиция, таким образом, оказалась не отягчающим, а крайне выгодным обстоятельством: она помогла ему выявить механизмы доминирования в одной конкретной – колонизаторской – системе, что впоследствии способствовало созданию теории более универсальной и применимой к современному миру в целом.
Юный Бурдье исходил из того, что дистанция между региональным доминированием и доминированием колониальным крайне мала. Между ними – всего один теоретический шаг. Такие явления, как мировая война (в 1945 году Бурдье исполнилось 15 лет) и аккультурация (“патуа” и акцент родных мест) обостряли саморефлексию и способствовали ранней зрелости, а это, в свою очередь, помогло молодому ученому понять, что происходило (и что готовилось) в Алжире. Например, алжирские военные претенденты на власть в 1962 году сознательно или бессознательно брали за образец приход к власти в 1945 году генерала де Голля.^[37] Не только статус Бурдье, но и культурная ситуация в целом помогли ему сблизиться с интеллектуалами, принадлежавшими к тому обществу, которое стало объектом его изучения. Сходным образом социальное происхождение ученого помогло ему понять это общество, куда он попал случайно, но, превратив случайность в закономерность, посвятил именно ему большую часть своей жизни и трудов.
Постоянный контакт с двумя различными мирами позволил социологу установить между ними структурные соответствия, и эта структурная гомология сделалась с тех пор одной из основ его мышления. Отсюда идея объединить эти два мира (в научном плане), отсюда и глубокое понимание тех условий, в которых работают интеллектуалы в колонизированной стране (свидетельством чему являются тесные контакты с Абдельмалеком Сайядом и Мулудом Маммери). О положении кабильских интеллектуалов Бурдье судил по своему собственному опыту аккультурации в Беарне,^[38] а затем в Париже:

“Здесь следовало бы вспомнить также мои исследования жизни кабильских крестьян и крестьян беарнских. Зачем я занимался Беарном? Чтобы не впасть в сентиментальность и не пополнить ряды расчувствовавшихся этнологов, восхищающихся человеческим богатством несправедливо презираемого народа, и проч. и сохранить между мною и моими информаторами ту дистанцию, какая невозможна без непринужденности в общении. Нередко, беседуя с кабильским информатором, я спрашивал себя, что бы сделал на его месте крестьянин из Беарна. Таким образом я защищался одновременно от двух опасностей: не впадал ни в объективистский позитивизм, ни в субъективистский интуитивизм и обеспечивал себе возможность не становиться ни бесцеремонным, ни сентиментальным.”^[39]

Алжир (а конкретнее кабильские деревни) вне всякого сомнения помог Бурдье осознать свои отношения с Беарном, а в каком-то смысле и понять самого себя.

АНТРОПОЛОГИЯ НА СЛУЖБЕ У ДЕКОЛОНИЗАЦИИ

После Второй мировой войны статус социальных наук вообще и антропологии в частности претерпел серьезные изменения. Клод Леви-Стросс выдал антропологии “патент на дворянство” в своих книгах “Раса и история”^[40] и “Печальные тропики”.^[41] Это изменение статуса антропологии в иерархии социальных наук позволило ряду исследователей (Жоржу Баландье, Луи Дюмону, Мишелю Лерису, Жану Пуйону) создать новую, “ангажированную” антропологию, которая с самого начала задалась вопросом о том, что такое культурная дискриминация и скрытая колонизация. Во французском интеллектуальном поле в то время работали такие выдающиеся философы, как Жан-Поль Сартр и Поль Рикер, историки – Пьер Видаль-Наке и Фернан Бродель, и все они, хотя и занимали разные, чтобы не сказать противоположные позиции (вспомним хотя бы Раймона Арона, который причислял себя к правым, но при этом сочувствовал независимости Алжира^[42]), в той или иной степени способствовали выходу социальных наук из замкнутого мирка на широкий простор, причем катализатором этого процесса оказалось не что иное, как алжирский вопрос.
Очевидно, что социолог Бурдье, наблюдая за этим, лишь укреплялся в своих убеждениях, однако с трудом мог открыто их выражать в той стране, которая была предметом его исследований. Дело в том, что в Алжире наука развивалась отнюдь не так стремительно, как во Франции, особенно же тяжелым было положение этнологов: поле их наблюдений с каждым днем становилось все меньше, оно съеживалось, подобно шагреневой коже. Хотя прежде этнологией Алжира занимались такие ученые, как Жермена Тийон, Тереза Ривьер (специалист по Оресским горам), Рене Монье (знаток берберской культуры) или Робер Монтань (работавший в Марокко), к моменту, когда Бурдье пришел в Алжирский университет, положение изменилось. Излишне напоминать, что в социологии тон здесь задавали люди самых консервативных убеждений, такие как Ж.-А. Буске (специалист по североафриканской социологии, лидер крайне правых активистов), Филипп Марсе, член ОАС (Секретной вооруженной организации), ответственной за нападения на гражданских лиц, или Жан Сервье, специалист по берберской культуре, открыто ставший на сторону армии^[43] и сотрудничавший со Специальными административными подразделениями (SAS), о чем совершенно справедливо напомнила Камилла Лакост-Дюжарден.^[44] Парадоксальным образом именно на фоне этих политических противоречий становятся особенно очевидными достоинства работ таких ученых, как Жермена Тийон или Жак Берк. В книге последнего^[45] Пьер Бурдье черпал нужные ему социологические и исторические сведения, а Тийон привлекла внимание Бурдье даже в большей степени, чем Берк, поскольку ему был близок объект ее изучения и гуманистический подход к исследованию культурных трансформаций. Бурдье высоко ценил полевые исследования Тийон и ее вовлеченность в работу, хотя, как видно из двух нижеследующих цитат, сознавал ограниченность ее метода. В “Социологии Алжира” Бурдье писал:

“Пожалуй, было бы рискованно (вслед за Жерменой Тийон, автором “Алжира в 1957 году”) утверждать, что все проявления социального распада, которые мы наблюдаем в Алжире, – не что иное, как простые следствия аккультурации [...] Таким образом, важнейшие законы о землепользовании воспринимались даже самими их создателями как способы методического разрушения фундаментальных структур традиционной экономики. Эти меры (в первую очередь, деление на участки, сенатус-консульт 1863 года и закон Варнье 1873 года) представляли собой настоящую “социальную хирургию”, которую не следует путать с “культурной инфекцией”, обусловленной простым контактом двух цивилизаций. Эти меры, инициаторы которых прекрасно сознавали их “краткосрочность”, имели главной, если не единственной, целью разрушение традиционного сельского общества. Ради этого местных жителей лишали земли (проводя аукционы, незаконные торги и проч.), ради этого разрушали традиционные социальные единицы (племена) и заменяли их искусственно созданными абстрактными административными единицами (дуарами), ради этого разрывали родовые связи, отменяя общую собственность, ради этого способствовали появлению нищего сельского пролетариата и проч. Добавим сюда также секвестрирование, которое лишало туземное население лучших земель, экспроприации, лесной кодекс; в другой сфере – действия администрации, которая очень часто забывала о подобающей ей роли третейского судьи; военную службу, налоги и проч.”^[46]

Между прочим, сразу после приезда в Алжир Бурдье определяет свою позицию, именно отталкиваясь от работы Жермены Тийон – местной жительницы, бывшей жертвы депортации, известной своей близостью к генералу де Голлю. Для исследования причин отсталости алжирского общества он избирает в качестве примера тщательно изученную Жерменой Тийон общину шауйя, занимающую территорию на востоке Алжира, неподалеку от Константины. До Бурдье эту общину неизменно считали замкнутым мирком, бедность которого объясняется исключительно культурными причинами, не имеющими никакого отношения к колониальной политике.

“Неоспоримой заслугой Жермены Тийон была ее готовность повернуться в области социологии Алжира лицом к современности, и тем не менее для того, чтобы ее исследования обрели завершенность и силу, их следует, на наш взгляд, поместить в тот контекст, который мы обрисовали выше. Разумеется, оресское общество, предмет ее изучения в книге “Алжир в 1957 году”, никогда не знало ни врача, ни колониста, ни чиновника, так что экономическое и социальное разложение, в нем происходящее, может быть понято и описано как результат столкновения между архаической экономикой и экономикой современной, основанной на специализации и конкуренции. Однако, помимо того, что было бы некорректным распространять выводы, касающиеся Оресских гор, относительно замкнутого и изолированного анклава, на все алжирское общество, представляется неоспоримым, что община шауйя, как и все прочие туземные общины, существует в тех условиях, которые порождены колонизацией. Только при учете этой колониальной ситуации наблюдения и выводы Жермены Тийон могут быть признаны точными и справедливыми.”^[47]

Начиная с 1958 года Бурдье вступает в полемику с Жерменой Тийон, опираясь на аргументы Жоржа Баландье, известного сторонника деколонизации.

“В самом деле, “контакт, как замечает Баландье, происходит в совершенно особенной ситуации – ситуации колониальной”; ее характерные черты: господство меньшинства, являющегося, однако, большинством в “социологическом” смысле, над автохтонным большинством, которое уступает “меньшинству” в технической и материальной сфере; огромная дистанция, пролегающая между этими двумя общинами, которые сосуществуют, не соприкасаясь; статус “экономического придатка”; система “рационализаций”, в большей или меньшей мере окрашенных расизмом, которые призваны оправдать привилегированное положение европейцев, и, наконец, скрытое напряжение или явный конфликт. Даже если контакт между в высшей степени индустриализированной цивилизацией с мощной экономикой и цивилизацией, лишенной машин и обладающей экономикой весьма архаической, – или, говоря на языке Жермены Тийон, “неуклюжие благодеяния и бессознательные злодейства” – можно счесть причиной разрушения структур традиционного общества, это никак не отменяет того факта, что ко всем этим потрясениям, неизбежным следствиям контакта между двумя цивилизациями, которые в социальном отношении разделены пропастью, следует добавить и потрясения другого рода, спровоцированные совершенно осознанно и обдуманно.”^[48]

На рубеже 1950-х и 1960-х годов Бурдье еще мало кому известен, список его публикаций состоит из “Социологии Алжира”, вышедшей в популярной серии “Что я знаю?”, и двух статей в малотиражном журнале “Социальный секретариат”. Незначительные на первый взгляд, публикации эти, однако, содержат новый и новаторский подход к колониальному вопросу. Хотя статьи “Столкновение цивилизаций”^[49] и “Внутренняя логика традиционного алжирского общества”^[50] написаны в сугубо научном тоне, “Социальный секретариат”,^[51] по словам главного редактора отца Анри Сансона, принял их к публикации с большим трудом, что неудивительно: слишком сильно их содержание расходилось с господствующей идеологией.
Дело в том, что сразу после отъезда из Алжира (1959) Бурдье придал своим исследованиям специфический характер: он искал узы, связующие социальную и политическую науки, цивилизованные общества и общества первобытные, наблюдателя и наблюдаемого, а это в той напряженной обстановке, которая по вине крайне правых царила в ту пору в Алжирском университете,^[52] вело к “полному и окончательному” эпистемологическому слому и становилось настоящим прорывом в социологии.^[53] Как уже говорилось выше, понять, до какой степени выбор объекта исследования был предопределен самим ходом вещей, можно, лишь если помнить о том, что этот выбор совершался в обстановке войны. Именно на этом отрезке своего жизненного пути молодой философ превратился в социоантрополога, что побудило его дистанцироваться как от господствовавших в ту пору философских абстракций,^[54] так и от ретроградных представлений этнологов, преданных колонизаторской идеологии. Ибо в тот период, то есть в период, когда Алжир оставался колонией, в социологической науке – подобно самому обществу – царила иерархия, основанная на критериях более идеологических, нежели научных. Социология в прямом смысле слова изучала общество Европы и Америки, так называемые первобытные народы находились в ведении этнологии, а народами, говорящими на неевропейских языках и исповедующими неевропейские религии, занимались исключительно ориенталисты.

“Излишне говорить о том, насколько произвольным и абсурдным было подобное разделение сфер изучения. Как бы там ни было, мои работы, посвященные кабильскому обществу, заняли весьма странную позицию – посередине между ориентализмом и этнологией.”^[55]

Эта неудобная позиция, плод социальных условий, заставит Бурдье, в соответствии с дюркгеймовскими теориями, взглянуть на антропологию новыми глазами и понять ее в самом широком смысле как тотальную науку,^[56] уничтожающую ложные перегородки между дисциплинами (социологией и антропологией) и обществами. Именно благодаря этому новаторскому подходу “Социология Алжира” была замечена в иностранных университетских кругах. Заметили работу и немногочисленные алжирские интеллектуалы, впрочем, оценившие лишь ее политическое значение,^[57] зато коллеги по Алжирскому университету обрушились на книгу с резкой критикой, поскольку ощутили в ней разрыв с их идеологией:

“Удивитесь ли вы, если я скажу, что выслушал множество ядовитых и желчных комплиментов? Вы легко угадаете, что алжирские “специалисты” [...] не поскупились на кисло-сладкие намеки [...]. Они очень скоро сговорились насчет того, как следует оценивать [...] мою брошюрку: слишком книжная, теоретическая (какой словарь!), очевидно, что автор слишком мало времени провел в Алжире и толком не знает тамошних реалий, а каково это примечание насчет европейцев! и проч. Короче, как смеет этот приезжий из метрополии писать об Алжире, тогда как множество старых специалистов... и проч., и проч. Вот уж подлинно, собаки на сене.”^[58]

Недовольство профессоров Алжирского университета объяснялось тем, что юный “приезжий из метрополии” разорвал замкнутый круг, сделал тайное явным и поставил под вопрос легитимность старой антропологии, основанной на культурной дискриминации. Так же, как и Леви-Стросс несколькими годами раньше, Бурдье в своем анализе исходил из принципа равенства культур и по-новому взглянул на тот зазор между культурами, на который ссылались колонизаторы для утверждения и обоснования своего превосходства, иначе говоря, для легитимации расизма. Бурдье, напротив, описал различие между двумя мирами как настоящее “столкновение культур”, порожденное колонизацией:

“Для этой традиционалистской цивилизации вторжение цивилизации европейской стало настоящим шоком, ибо поставило под сомнение все привычные устои жизни. Всякая культурная трансформация совершается в конкретной ситуации, хотя и по универсальным законам. Очевидно, что в деталях те формы, в каких аккультурация протекала у североамериканских индейцев или в черной Африке, самым радикальным образом отличаются одни от других: в самом деле, “влияющие” культуры своим духом, способом действия и проч. так же несхожи, как и культуры, подвергающиеся влиянию и обладающие собственной структурой. Вдобавок бесконечно разнообразны и формы взаимоотношений между теми и другими, от колонизации до простой технической поддержки, от курса на более или менее полную ассимиляцию до создания резерваций.”^[59]

Факты социальной, экономической и психологической дезинтеграции следует, по мнению Бурдье, считать неизбежным следствием “взаимодействия ‘внешних’ сил (вторжение западной цивилизации) и сил ‘внутренних’ (изначальные структуры автохтонной цивилизации)”.^[60] Эта последняя, между тем, развивалась в условиях, “недооценка оригинальности которых неизбежно приводит к игнорированию самой сути изучаемых явлений”. Феномены аккультурации и декультурации – не результаты встречи двух цивилизаций, но плоды “совершенно определенной ситуации – ситуации колониальной”.
Бурдье, как известно, был убежден, что вне зависимости от того, эндогенна политическая система или экзогенна, с нею неизменно связаны попытки легитимации культуры и потому она не может не оказывать воздействия на образ жизни народов и на их представления о мире. Об этом свидетельствуют уже самые первые обследования, проведенные Бурдье: в них он указывает на многообразные экономические и социальные язвы, источником которых является колонизация, однако на этом этапе еще не касается напрямую вопросов политических. Тем не менее в тогдашнем контексте подобная публикация сама по себе уже убедительно свидетельствовала: тщательный и подробный анализ ситуации в обществе освещает также и политическую ситуацию при условии, что автор не исходит из готовой теории, которую прикладывает к определенной реальности, а имеет дело с социальными явлениями, которые сами по себе неизбежно приводят его к политической реальности, а именно – к полному и радикальному осуждению колониализма. По-видимому, абстрактный анализ может, таким образом, “стать вкладом в решение самых насущных политических проблем”.^[61]
Впрочем, откровенная политическая ангажированность, выступления против войны и за независимость Алжира появятся в работах Бурдье чуть позже, уже в шестидесятые годы. Для этого периода характерны такие работы, как “Война и социальные перемены в Алжире”,^[62] “От революционной войны к революции”,^[63] “Революция в революции”.^[64] Внимательное чтение этих работ позволяет выделить две сквозные темы, пронизывающие все творчество Бурдье алжирского периода. Первая (интересующая нас более всего) касается состояния алжирского общества в военных условиях и перемен, которые произвела в нем война. Об этих проблемах идет речь прежде в статьях 1959 года, в которых этнолог пытается понять и описать связи между экономикой и культурой. В частности, отношение к деньгам невозможно постичь в полной мере, если не принять в расчет такие категории, как восприятие времени и пространства, чести и обмена, разделов, даров, отдачи в пользование, – одним словом, все те категории, которые являются основополагающими для крестьянского мышления. Социолог подчеркивает наличие специфически алжирского “экономического мышления”, которое исследует с помощью научного инструментария (прежде всего статистических выкладок, а также опросов и фотографий).
Вторая сквозная тема творчества Бурдье в интересующий нас период – это еще более конкретный анализ алжирского общества и его антропологического фундамента, а именно средиземноморской мифо-ритуальной системы. В первых исследованиях Бурдье лишь походя касался этого аспекта проблемы; он вернулся к нему в более поздних книгах.^[65] Нетрудно понять, какой большой интерес представляют для историка социальных наук не только эти книги, но и их “наброски”,^[66] которые, с одной стороны, дают представление о научном modus operandi Бурдье, а с другой – позволяют оценить радикальность его творчества и социальной деятельности.^[67] Бурдье был убежден, что, когда речь идет о защите интересов алжирцев, залогом эффективности служит только реальный научный и интеллектуальный вклад. Война под пером этого свидетеля исторических событий становится увеличительным стеклом, позволяющим увидеть структурные элементы общества, а это позволяет аналитику установить новые связи с этнологией и социологией и очистить их от скрытого влияния колонизации и расизма. Обнажение силовых линий само по себе становится формой бунта против колониальной системы.
Антропология, основывающаяся на изучении самых древних и самых замалчиваемых практик, превращается в орудие реабилитации крестьянских культур. Применительно к Алжиру подобные разыскания представляют собой своего рода символическую революцию, ибо в то время сами алжирские вожди имели весьма смутное представление о будущей нации (не совпадающей с реальной действительностью тогдашнего Алжира), а их абстрактные рассуждения транслировались западными левыми, разбиравшимися в ситуации еще хуже. И в этом отношении позиция Бурдье также отличалась от позиции левых интеллектуалов, поскольку свою задачу он видел не в том, чтобы поощрять создателей национального государства, бессознательно намеревавшихся “разрушить” свою собственную культуру, но, напротив, в том, чтобы помочь им по-иному ощутить свою культурную идентичность. То обстоятельство, что он сам был вырван из родной почвы, помогло ему отнестись с особым вниманием к таким забытым и презираемым официальной наукой элементам “туземной” традиции, как ритуалы, и постараться их реабилитировать:

“Я никогда не смог бы прийти к изучению традиционных ритуалов, если бы та же приверженность к “реабилитации”, которая вначале побудила меня исключить ритуал из легитимных объектов исследования и отнестись с подозрением ко всем работам, которые были ему посвящены, не заставила меня после 1958 года попытаться отвоевать ритуал у лицемерных псевдозащитников первобытных культур и развенчать все ухищрения расистов, которые внушают своим жертвам презрение к самим себе и обрекают их на незнание и непризнание собственной традиции. В самом деле, как бы привлекателен и увлекателен ни казался – более на бессознательном, чем на сознательном уровне – тот факт, что проблема или метод обрели полную легитимность в научном поле, он не мог заставить до конца забыть неуместность, чтобы не сказать абсурдность исследования ритуальных практик в трагической обстановке войны.”^[68]

Научная ангажированность Бурдье проявлялась скорее в его безраздельной приверженности алжирской культуре,^[69] чем в собственно политических декларациях, поскольку его статус в Алжире не всегда позволял ему высказывать свои убеждения напрямую и нередко заставлял скрываться под маской.

ИССЛЕДОВАНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫЕ ВОЙНЕ, ИЛИ “КАК ДРАЗНИТЬ ЗМЕЮ В ЛОГОВЕ”

После начала войны алжирское общество оказалось во власти насилия, особенно в сельской местности, которая с 1956 года подвергалась массовым зачисткам и воздушным налетам. В 1957 году насилие распространилось также и на крупные города, террористические акты и репрессии стали элементом повседневной жизни, в частности во время знаменитой “битвы в Алжире”. Именно в этой трагической обстановке были осуществлены два крупных обследования: одно, “Труд и труженики в Алжире”,^[70] касалось труда в городах, а другое, составившее основу работы Бурдье и А. Сайяда под красноречивым названием “Вырванные из родной почвы” (1964), – жизни крестьянства в специальных лагерях, созданных по инициативе французской армии.^[71]
Эти первые обследования (1959-1964), ставшие продолжением “Социологии Алжира”, оказали, вне всякого сомнения, самое существенное влияние на генезис алжирского и кабильского творчества Пьера Бурдье. На первый взгляд, они посвящены различным предметам, однако в действительности касаются одного и того же периода, 1959-1961 годов в первом случае и 1959-1960 годов – во втором, о чем свидетельствуют и даты публикации (1963, 1964). Хотя у каждого обследования были свои собственные истоки и задачи, они осуществлялись в рамках одной и той же программы. Обследование, посвященное занятости, также проводилось на территории специальных лагерей.^[72]
Осуществленные по заказу Ассоциации демографических, экономических и социальных исследований (АRDES) на средства Алжирской кассы развития, обследования эти имели между собой много общих черт: авторы прибегали к статистике, построению кривых, к изучению документов, но также и к опросам людей, к прямому наблюдению и к фотографированию, как если бы исследователь (и его сотрудники) желали проиллюстрировать воздействие событий на обездоленное население, утратившее веру в индивидуальную и коллективную будущность.^[73] В этом обследовании, осуществляемом под руководством европейцев, впервые принимали участие алжирские студенты. В команду, проводившую первое обследование, входила чета Ази, Седук Лахмер, Ахмед Мисрауи, Махфуд Нешем, Титах и Зеккаль, Мари-Эме Эли, Раймон Эли, Раймон Сиполен и Самюэль Гюэдж. Проводить обследования в лагерях некоторым из них помогали Абдельмалек Сайяд, Ален Аккардо, Мулах Энин, Трад.^[74]
Пьер Бурдье, и прежде ощущавший, сколь огромное влияние оказывает культура на экономику (благодаря тем исследованиям, которые он провел в больших городах, таких как Алжир, Оран, Константина, и в городах средних, таких как Маскара, Бель-Аббес, Тлемсен), без труда нашел подход к безработным жителям городов, испытавшим на собственной шкуре, что такое жестокие законы капитализма, и сумел понять смятение, охватившее их в результате столь резкого расхождения между наличным и желаемым, смятение, следствием которого стали разочарование и отчаянное стремление припасть к истокам, найти опору в традициях.^[75] Таким образом, чтобы вникнуть в суть капиталистической экономики, было необходимо постичь современную ей культуру, ибо они взаимосвязаны. “Окрестьяненные” крестьяне (то есть те, что привязаны к земле и ее ценностям) оказались лишены всей своей культуры, всякой личной инициативы и всякой возможности понять мир по той простой причине, что сам этот мир решительно не желал их понимать. Из своего замкнутого мира они были перемещены в специальные лагеря, превратились в “раскрестьяненных” и составили субпролетариат больших городов, обитающий в бидонвилях.
Изучение жизни в городах позволило понять причины несчастного положения субпролетариата, получить доступ к социальной и культурной истории этих “раскрестьяненных” жителей Алжира. Дезориентированные, плохо приспособленные к новой жизни, оказавшиеся в “безвоздушном пространстве”, между небом и землей, эти крестьяне, вырванные из привычной среды, страдали в конечном счете от того, что у них отняли культуру их предков, объявленную бесполезной, и от невозможности противостоять наступлению новых, “рациональных” методов капиталистической культуры, которую они не понимали из-за отсутствия “культурных” орудий, соответствовавших их диспозициям. Поэтому они пребывали, можно сказать, в вечном поиске работы, но в реальности искали не столько рабочие места, сколько возможность социального и экзистенциального укоренения, а эту возможность в ту пору мог предоставить им только колониализм (и его неизбежное следствие – дикий капитализм). Бурдье продемонстрировал именно эту ситуацию, впрочем, весьма очевидную, заключающуюся в том, что экономических агентов нельзя считать простыми отражениями объективных структур. Для того чтобы описать и объяснить их позицию, необходимо сначала и прежде всего “задаться вопросом о генезисе экономических диспозиций и о его экономических и социальных условиях”.^[76]
В отличие от статей, посвященных экономической антропологии (безработица, занятость), статья о “Морфологических потрясениях и культурных переменах в Алжире”, законченная в тот же период,^[77] не была опубликована, поскольку ее содержание сочли опасным и подрывным,^[78] и увидела свет лишь в 1964 году (то есть через два года после обретения Алжиром независимости), в составе книги “Сельские исследования”.
В ходе проведения первого обследования, посвященного труду и занятости, Бурдье познакомился и побеседовал со многими людьми, вырванными из родной почвы и помещенными в лагеря. Позже, вместе с Абдельмалеком Сайядом, он провел более глубокое исследование жизни этих людей. Вести непосредственное наблюдение в районах, сильно пострадавших от войны (Колло, Кабилия, горный массив Уарсени), означало, по сути дела, бросить вызов властям. Бурдье попытался, как говорят кабилы, “дразнить змею в ее логове”, т.е. пойти наперекор как французским военным, так и Фронту национального освобождения. Социолог волею самой истории становился в этом случае не только очевидцем происходящего, но и медиатором, для которого говорить правду здесь и сейчас – важнейшая цель, как при обмене дарами, а осознавать значимость временного расхождения между наблюдением и анализом, между словом и делом – абсолютная необходимость. Если голос свидетеля может раздаваться тотчас вслед за событием, очевидцем которого он стал, то научное исследование фактов нуждается в их сопоставлении, а для этого необходимо время. Как бы там ни было, позиция исследователя между двумя мирами, какой бы двусмысленной она ни выглядела, плодотворна потому, что, не будь ее, само обследование (а равно и тот, кто его производит) оказалось бы скомпрометировано:

“Бесспорно, исключительно, чрезвычайно трудные (и опасные) условия, в которых мне пришлось работать, не могли не обострить моего зрения, поскольку они требовали от меня постоянной бдительности. В высшей степени практические проблемы, которые вставали передо мной – причем нередко в весьма драматической форме – в ходе работы, вынуждали меня все время обдумывать цели и мотивы обследования, мотивировки и намерения того, кто его проводит, одним словом, превращать в предмет рефлексии все те вопросы, которые позитивистская методология изначально считает решенными.”^[79]

Тот, кто взялся проводить обследование в специальных лагерях в самый разгар войны (1959-1960 гг.), рисковал вызвать неудовольствие обеих сторон: и угнетателей (администрация, военные), и угнетенных (туземное население и тайные лидеры). Французский этнолог не мог находиться в горячих точках, не подвергаясь опасности и не подвергая ей других.^[80] Для того чтобы по-настоящему глубоко проникнуть в жизнь людей, находящихся под строгим надзором, таких как население Кабилии, следовало доказать, что ты симпатизируешь алжирскому народу и поддерживаешь борьбу за независимость Алжира. В некоторых деревнях именно так и происходило: без тайного согласия группы социолог не мог бы двигаться вперед.^[81]
Алжирское население в конце XІX столетия было почти полностью сельским: у этого общества были свои правила, свои особые способы существования и сопротивления вплоть до той поры, когда страна подверглась колонизации, приведшей к разрушению ее глубинных структур. Массовые экспроприации и последовавшие за ними меры (закон Варнье, Сенатус-консульт) не могли не расшатать социальное равновесие (структура племени, его генеалогия, функции вождя, родовая организация) и равновесие ментальное, поскольку система верований, символических и культурных ценностей была разрушена одновременно с системой социальной. На эту ситуацию наложились последствия мировых и национальных катаклизмов: Второй мировой войны (1939-1945) и чудовищной войны в Алжире (1954), следствием чего стало рождение не организованного пролетариата (как в Европе), но рассеянного, разрывающегося между двумя антагонистическими системами и не похожего ни на какой другой субпролетариата.

“МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ И КУЛЬТУРНЫЕ ПОТРЯСЕНИЯ”: РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ ХАОТИЧЕСКОГО МИРА И ЕГО РЕАЛЬНОСТЬ

Работа под названием “Морфологические потрясения и культурные перемены в Алжире” в большей степени сконцентрирована на проблемах переживающего кризис сельского населения. Она посвящена периоду 1957-1960 гг., когда целый ряд новых факторов ускорил процесс разложения и систематического разрушения социальных и экономических структур, когда стала проявляться неумолимая жестокость, приведшая большую часть алжирского населения в специальные лагеря:^[82]

“Сосредоточение больших человеческих масс в центрах, расположенных близ военных постов, было призвано позволить армии держать их всех под полным контролем и надзирать за тем, чтобы они не предоставляли ни информацию, ни еду, ни кров солдатам Армии национального освобождения; кроме того, оно должно было облегчить проведение карательных мероприятий: всякий, кого обнаруживали в запретных зонах, автоматически причислялся к “мятежникам”.”^[83]

Сельские жители воспринимали эту политику как направленную непосредственно против них: их не только сгоняли в лагеря, контролируемые армией, у них отнимали и безжалостно вырубали оливковые деревья. Многие деревни были разрушены или сожжены напалмом, а их жителей переселяли на территории, огороженные колючей проволокой. Выбор места для таких лагерей был вполне произволен и не объяснялся ничем, кроме “высших стратегических соображений”. Как правило, лагеря располагались возле километрового столба (P.K.^[84]), предпочтительно около дороги и на плоской равнине без кустарников и деревьев. Такое местоположение было необходимо для того, чтобы облегчить часовым наблюдение, помешать гражданским лицам вступать в контакт с партизанами, и, в конечном счете, обрекало людей, живших в лагере, на медленную смерть, поскольку здесь централизованно распространялось все и вся:^[85] еда (по карточкам), вода, средства связи (радио), туалетные принадлежности (бритвы, мыло), одежда (штаны, рубашки, мужская обувь), медикаменты.

“Многие предпочитали погибнуть в бою, но не обрекать себя на жизнь в тесноте, в неволе, на медленную смерть в соломенных хижинах, палатках и бидонвилях... Женщины, схваченные во время облав, жительницы поселков, большая часть которых была разрушена, четыре или пять раз проделывали вынужденное путешествие в лагерь, но затем всегда находили способ вернуться в родной дуар.”^[86]

Эти меры, носившие сугубо политический характер, имели целью установить более строгий контроль за передвижениями крестьян, а главное, за их связями с внешним миром. Методическое разрушение социальной ткани дало социологу возможность сохранить историю морфологического и культурного субстрата Алжира, которую он, возможно, не смог бы постичь во всей ее глубине, не разразись этот разрушительный катаклизм, который Бурдье назвал “социальной хирургией” (выражение это было употреблено уже в самом первом издании “Социологии Алжира” в 1958 году), или “патологическим ускорением культурных перемен” (оно и стало предметом анализа в 1964 году).
Можно, по всей вероятности, сказать, что именно тогда появилась потребность преодолеть ужас насилия в его самых зримых (казни, пытки и проч.) и случайных проявлениях, а ведь именно они лежали в основе социальных и ментальных дисфункций, обусловивших разрушение всего общества в целом, которое вдобавок длилось в течение многих лет, – отсюда особое внимание к восприятию пространства и времени, а также к таким специфическим особенностям крестьянского видения мира, как предсказания.^[87] Отсюда также интерес к механизмам “незримого” доминирования, с одной стороны, а с другой – к тому, что позднее получит название структурирующих структур. Если “окрестьяненный” крестьянин ни при каких условиях не может изменить своего поведения, оказавшись в лагере или в бидонвиле, причина, по Бурдье, в том, что социальные и культурные структуры подчиняют его себе целиком: не только он живет в них, но и они живут в нем, и этим он коренным образом отличается от эмигранта или того человека, который рано вошел в соприкосновение с другими культурными и ментальными мирами (например, от того, кто учился в школе).
Таким образом, прежде чем высказаться в поддержку независимости Алжира,^[88] Бурдье обнажил политические и экономические основания колонизации, следствиями которой стали передел пространства и экспроприация отдельных людей, а затем систематическое введение денег вместо меновой торговли. Эта губительная политика оказала разрушительное воздействие на все, что формировало прежде личность алжирцев, и оставило их беззащитными в неравной борьбе с капитализмом. Смятение их сделалось еще более глубоким, когда населению Алжира, как уже было сказано выше, пришлось испытать на себе откровенно дискриминационную политику. Перемещение крестьян в лагеря было не более, чем доведением этого процесса до логического предела; образ целого общества, утратившего свою идентичность, материализовывался и обретал в этом случае красноречивое воплощение.
Надо заметить, что исследования Бурдье, отличающиеся удивительной точностью, описывают ситуацию, которая трудна для понимания и относительно которой французская этнология хранила молчание.^[89] Работы Бурдье, посвященные Алжиру, достойны внимания не только потому, что дают нам возможность подробнее познакомиться с первыми шагами выдающегося ученого, но, главное, потому, что в них мы находим изображение и анализ реальности, оказавшейся во власти хаоса, общества, которое потеряло в этот период (между 1958 и 1962 годами) свои ценности и репрезентации и на фундаменте которого вырастет впоследствии новое общество. Таким образом, автор (в частности, в статьях 1960-1962 годов, специально посвященных войне) занимается одновременно и изучением истории, и прогнозированием будущего, ибо демонстрирует “чудовищную” социологическую реальность, давшую не менее чудовищные всходы. Здесь не место освещать этот вопрос во всех подробностях, поэтому выделю лишь два понятия, кажущиеся мне принципиально важными: отсталость, характерная для обществ Третьего мира, и специальные лагеря как деструктурирующая структура или архетип социального мира наизнанку, где правилом становятся принуждение и репрессии. После чтения Бурдье традиционное общество, как бы критически ни оценивал его ученый, кажется “раем” сравнительно с “чистилищем” лагерей.
Эти первые исследования алжирского общества, необходимые, при всей критичности оценок, для его понимания, способствовали раскрытию (и в то же самое время обличению) механизмов доминирования, которыми пользовались колонизаторы, а жертвам колонизации послужили аргументами в борьбе за политическое освобождение и за воскрешение отнятой у них культуры. Взгляд Бурдье на Алжир, охваченный войной, взгляд одновременно и трезвый, и критический, стал важнейшим вкладом в социологию освобожденного Алжира именно потому, что был лишен снисходительности.^[90]

“К изучению алжирского общества меня привели более гражданские, нежели политические убеждения. В самом деле, я полагаю, что французы того времени, были ли они противниками или сторонниками независимости Алжира, равно плохо знали эту страну и имели так же мало аргументов за, как и против независимости. Поэтому было особенно важно предоставить материалы для размышления, для правильного понимания реальности не только тогдашним французам, но также и образованным алжирцам, которые по причинам чисто исторического свойства чаще всего не знали как следует своего собственного общества. (К числу самых губительных свойств колонизации следует отнести потворство некоторых левых французских интеллектуалов интеллектуалам алжирским, потворство, которое заставляло французов закрывать глаза на незнание алжирцами их собственной страны. Я имею в виду прежде всего Сартра, Фанона... Это потворство дало самые неприятные плоды, когда алжирские интеллектуалы после обретения их страной независимости пришли к власти и продемонстрировали свою некомпетентность).”^[91]

В отличие от многих других авторов, писавших об этом периоде, Бурдье не ограничивается обличениями, не выдвигает на первый план аргументы, основанные на сочувствии алжирцам или на позиции сугубо политической; он исходит из социальной реальности и показывает жестокость колониальной системы и дисфункции, явившиеся следствием этой несправедливой и циничной политики. Эта его особая позиция не замедлила навлечь на него нарекания интеллектуалов, близких к нему по убеждениям.^[92]
Статьи Бурдье об Алжире важны не только для этнологии, но и для политической антропологии, в истории которой они сыграли основополагающую роль. Пьер Бурдье – в отличие от некоторых ангажированных интеллектуалов вроде Жана-Поля Сартра или Франца Фанона – использует орудия объективации (статистику, демографические кривые, опросы, архивы, фотографии), и это помогло молодому интеллектуалу-специалисту, каким он был в ту пору, изменить соотношение сил.^[93] Поэтому забвение, которому была предана эта часть наследия Бурдье, вовсе не случайно; оно – следствие национального и международного контекста, дело рук политизированного университетского истеблишмента.