Рецензируемый сборник статей был подготовлен по итогам конференции “Полонофилия и полонофобия русских”, состоявшейся в Университете Индианы в сентябре 2000 года. Обсуждение исторических аспектов феномена межэтнических взаимоотношений выглядело на тот момент вполне закономерно. Присутствие в человеческом сознании дихотомии “свой-чужой”, механизмы формирования связанных с нею образов и представлений уже довольно давно находились в исследовательском поле западной гуманитарной науки. Всплеск интереса к действию национального фактора в истории, произошедший в последней четверти ХХ века, выступал дополнительным стимулом обращения к этим сюжетам. Изучение этнических стереотипов хорошо вписывалось в мейнстрим исторической науки с его повышенным вниманием к социально-психологической стороне истории человеческих обществ, ментальному измерению событий и структур.
Для российских историков обращение к “представленческим” моделям было тем привлекательнее, что разительно отличалось от доминировавших в советское время исследовательских подходов. В частности, проблемы русско-польских взаимоотношений под углом зрения национальных идентичностей, психологических и когнитивных сторон политического процесса, общей роли “польского фактора” в истории русской общественной мысли и государственной идеологии оставались практически не исследованными. Неудивительно, что в условиях обретенной творческой свободы эта проблематика стала развиваться довольно активно. Так, конференцию, проведенную в Индиане, в России предваряли совместные российско-польские научные мероприятия с почти идентичной тематикой,^[1] а в один год с нею вышли две монографии на похожие сюжеты.^[2]
Объектом исследования в рецензируемом сборнике выступает русская идентичность, формировавшаяся в ходе неоднозначной истории контактов с поляками. Авторы доказывают, что образ польского соседа вызывал в сознании русского общества ассоциации не просто яркие, но затрагивающие основы его политического, культурного и религиозного бытия.
Сильной стороной сборника является выявление преемственности ключевых элементов отношения русских к Польше. Инструментом служит хронологический принцип построения материалов. Очерк истории взаимодействия русской и польской идентичностей дан во введении, в дальнейшем авторы подробно исследуют отдельные аспекты этого процесса, создавая ощущение неразрывности исторического времени. Сквозные темы и сюжеты пронизывают всю ткань монографии, позволяя оценить не только системный характер тех или иных представлений о польском “другом”, но также общие черты авторских подходов к их анализу.
Во введении Дэвид Рэнселл и Божена Шеллкросс (David Ransel, Bozena Shallcross) декларируют свое стремление рассматривать становление русской идентичности “в междисциплинарной перспективе” (P. 5). На практике это проявилось не в методологической рефлексии, а скорее в выборе “нестандартного” предмета исследования, неожиданных источников. В статьях сборника показано, как отношение к полякам и самовосприятие русского общества воплощалось в рамках литературного творчества, философских текстов, архитектурных ансамблей и музыкальных жанров.
Так, Мэган Диксон (Megan Dixon) анализирует в своей статье позицию А. С. Пушкина в отношении ноябрьского восстания (“Repositioning Pushkin and the Poems of the Polish Uprising,” Pp. 49-73). События 1830-1831 гг. стали важной вехой, актуализировавшей в общественном сознании польские проблемы и надолго закрепившей негативизм в их оценке. Однако для Пушкина события в Польше не только послужили основой для пересмотра отношения к ней, но дали возможность выступить в роли национального поэта, представляющего Россию в ее противополагании Европе.
Галина Голдберг (Halina Goldberg) исследует механизмы заимствования элементов польской музыкальной культуры при конструировании “русскости” на примере творчества композитора М. Глинки (“Appropriating Poland. Glinka, Polish Dance, and Russian National Identity,” Pp. 74-88). В опере “Жизнь за царя” специфически польские музыкальные жанры использовались как маркер, обозначающий присутствие поляков. Однако в дальнейшем негативные ассоциативные связи пропали, полонез и мазурка полюбились в петербургских салонах, стали исполняться и восприниматься как мелодии, прославляющие русский народ и царскую династию (полонез звучал в ходе коронации Александра II).
В статье Роберта Пшигродзкого (Robert Przygrodzki) описывается использование во второй половине XIX в. членами русской колонии Варшавы архитектурных форм для укрепления своей идентичности и препятствования ее растворению в польской среде (“Tsar Vasilii Shuiskii, the Staszic Palace, and Nineteenth-Century Russian Politics in Warsaw,” Pp. 144-159). Автор показывает, как дворец Сташица, здание в центре Варшавы, постепенно обрастал символическими значениями, поддерживающими национальные чувства русских. Особое значение придавал ему статус “места памяти” – на его территории когда-то были захоронены останки русского царя Василия Шуйского, умершего в польском плену. Спектр возникающих в этой связи ассоциаций служил легитимирующим элементом для присутствия русских в Варшаве и для их господства.
Объектом исследования стали также “польский аспект” творчества Ф. Достоевского, И. Бабеля и И. Бродского (Nina Perlina, “Dostoevsky and His Polish Fellow Prisoners from the House of the Dead”; J. D. Kornblatt, “At Home with Pani Eliza: Isaac Babel and His Polish Encounters”; I. Grudzinska-Gross, “Under the Influence? Joseph Brodsky and Poland”), что показывает особое внимание авторов сборника к художественной литературе как важному источнику формирования и репрезентации русской идентичности.
Авторы нередко ссылаются на классическую работу Б. Андерсона “Imagined Communities”, что выглядит вполне закономерно в рамках анализа процесса конструирования идентичности в публичном пространстве государства “старого порядка”. Однако упоминание этой работы и сама исследуемая тематика заставляют вспомнить вопрос, уже адресовавшийся Б. Андерсону: если национальная идентичность – воображаемая субстанция, то кто ее воображает?^[3] Материал, представленный в сборнике, требует постановки этой проблемы в плоскости определения реального или виртуального характера развития идентификационных процессов. Совокупность представлений о себе и своих соседях являет собой род идеологии, хотя бы в силу того, что сферой своего бытования и распространения она имеет информационное пространство (аспект, хорошо проиллюстрированный тем же Андерсоном). Отсюда следуют вопросы об “авторстве” этих идей, о причине их формулирования, об их главных адептах.
По прочтении сборника остается неясным, в какой степени русская идентичность в процессе столкновения с поляками конструировалась сознательно, а в какой – явилась результатом потребности в самоопределении, насущность которого вдруг была осознана большим количеством людей. Авторы избегают определения термина “идентичность”, а потому не дают ответа на вопрос, в какой пропорции ее должны разделять “власть”, “общество” и “народ”. Из введения становится очевидным, что в качестве основного “продавца” и “потребителя” национальных идей редакторы издания видят, в первую очередь, образованное общество. Также для обозначения строителей идентичности Рэнсел и Шеллкросс используют этноним “русские”. Описание отдельных аспектов политики власти в польском вопросе присутствует в сборнике, но без четкого постулирования ее роли как важнейшего актора в осмыслении и утверждении модификации национальной идеологии и модуса восприятия поляков. Однако этот сюжет всплывает сам собой уже в тексте введения. Красноречиво указание на центральное положение монархии в системе национальных представлений. Страх перед возможным влиянием католицизма через польское посредничество и “культурным преобладанием” поляков, приписанный “русским”, также вызывает в сознании образ власти, поскольку нестабильность в империи и угроза западным границам находились в ее непосредственном ведении и требовали ответных действий. Аналогичным образом, “поддерживали” или “подавляли” польскую литературу, вероятно, именно те “русские”, которые имели для этого соответствующие рычаги (Pp. 2-4). Во введении появляется и тема крестьянского отношения (то есть “народа”) к описываемым проблемам, однако она только намечена и в последующих статьях не развивается (P. 11).
Дилемма “власти-общества”, сущностного или внешнего характера идентичности по отношению к другим проблемам империи, проходит через весь сборник. В первой же статье, принадлежащей перу Барбары Скиннер (Barbara Skinner, “The Irreparable Church Schism: Russian Orthodox Identity and Its Historical Encounter with Catholicism,” Pp. 20-36), анализируется значение религиозного фактора для формирования идентичности (соотношение православия и католичества среди населения западных окраин империи, культурные ориентации униатской церкви), но показано и то, как религия использовалась в качестве разменной монеты в дипломатии, выступала формальным поводом в борьбе за господство над стратегически важными территориями между различными политическими акторами.
Геополитический аспект русско-польских отношений выступает предметом анализа Леонида Горизонтова (“The Geopolitical Dimension of Russian-Polish Con-frontation in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries,” Pp. 122-143). Он развивает неоднократно высказывавшийся им тезис о значимости геополитических составляющих в национальных проектах, прямой связи конфигурации этих проектов с внешнеполитическим контекстом и международными отношениями, но также и с “ментальной географией” – представлениями о “старых” и “новых” очертаниях имперских пространств.^[4]
Бет Холмгрен (Beth Holmgren) рассматривает известную историю Надежды Дуровой, переодевшейся кавалеристом и служившей в русской армии в период войны 1812 года, с точки зрения столкновения идентичностей (“Imitation of Life: A Russian Guest in the Polish Regimental Family,” Pp. 37-48). Она показала, как в целом позитивно настроенная по отношению к полякам Дурова умалчивает в своих воспоминаниях о жестокой оккупации Польши русскими войсками и предпочитает излагать свои мысли в общенациональных, а не в индивидуальных категориях, репрезентируя принятую в офицерской среде систему социальных ценностей. По мнению автора, она вынуждена это делать, чтобы сохранить свою новую идентичность (из бесправной сельской девушки она превратилась в кавалериста, пользующегося всеми привилегиями верхушки армейского мужского общества). Однако это накладывает свои ограничения в трактовке, казалось бы, вполне частных взглядов Дуровой на русскую и польскую идентичности.
Голдберг помещает творчество Глинки в контекст развития теории официальной народности, определяя корреляцию их идейного содержания и выявляя факты прямой связи между представителями правящих элит и так называемым “образованным обществом” в процессе выработки идеологических доктрин (Pp. 76-79, 84).
В статье Анджея Валицкого (Andrzej Walicki) последовательно анализируется преломление польского вопроса в системе взглядов славянофилов. Но и здесь видна скользкая грань между “общественностью” и властью. Так, Валицкий отмечает, что эволюция славянофильских взглядов во многих аспектах пересекалась с политикой правительства, а Юрий Самарин консультировал Николая Милютина, статс-секретаря по делам Польши (Pp. 93, 97-98).
Отдельные статьи полностью посвящены описанию того, как власть задавала тон в отношении к полякам в определенные периоды. Так, в статье Мэттью Поли (Matthew Pauly) показано, как опасения советских властей за украинские территории перед лицом “польской и немецкой угрозы” в 1920 – 1930-е гг. предопределили не только негативный образ поляков в общественно-политическом пространстве, но и переосмысление всей национальной политики в духе возвращения к российской национальной модели (“Soviet Polonophobia and the Formulation of Nationalities Policy in the Ukrainian SSR, 1927–1934,” Pp. 172-188).
Разновидностью этой проблематики является и вопрос о “первотолчке” возникновения идентичности. В сборнике эту роль играют поляки, тем самым постулируется модель “польский вызов – русский ответ”. Однако отдельные сюжеты говорят о том, что вопросы идентичности использовались как повод для формулирования и решения других проблем. Исследователь творчества Вл. Соловьева Манон де Куртен (Manon de Courten) показывает, что на польской проблематике он актуализировал волновавшие его сюжеты религиозного объединения славян, не отдавая себе отчета в том, что его взгляды на происходящее в Польше больше соответствуют реалиям XVIII в. (“Vladimir Solov’ёv’s Views on the Polish Question. Poland and Reunion of the Eastern and Western Churches,” Pp. 116). Закономерно и появление в материалах сборника различных граней социального вопроса (неприятие польских “панов” в русском общественном мнении), который часто скрывается в основе националистических доктрин и задает вектор восприятию “инородцев” и “иноземцев”.
Проблемы идентичности тесно связаны с феноменом национализма, а потому неудивительно, что некоторые “проклятые вопросы” об обстоятельствах ее возникновения, реальном или виртуальном характере пока не находят точного ответа, как и их аналоги в рамках общей националистической проблематики. В целом, авторы сборника рисуют подробную картину формирования русской идентичности в столкновении с поляками. Проведенный анализ дает возможность для достаточно широких обобщений и оставляет пространство для дальнейших исследований.