Со времени выхода в свет этой книги Игоря Нарского, профессора Челябинского государственного университета, прошло уже шесть лет, но благодаря своему теоретическому и фактологическому наполнению монография продолжает впечатлять своей свежестью и по-прежнему выделяется как оригинальная работа среди многоликой и разнокачественной литературы о российской революции 1917 – 1922 годов. Исследование написано в жанре “истории повседневности” (Alltagsgeschichte) и методологически несет сильный отпечаток именно немецкой школы данного направления. Работы на немецком языке доминируют и среди ссылок Нарского на иностранные труды по истории российской революции и, в частности, ее истории на Урале. Англоязычные публикации, скорее всего, были или недоступными, или малоизвестными автору (ссылки на них довольно редки в монографии). Очевидно, что на момент написания книги ему не была известна книга Джеймса Харриса,^[1] которую Нарский, наверное, прочел бы с интересом.
На постсоветском историографическом пространстве большинство исследований о революциях (не только 1917-1920 гг.), как правило, является вариациями на “большие” темы, сфокусированные на героях, идеях и политике. Монография Нарского – заметное исключение. Нет, герои, идеи и политика в книге присутствуют, но здесь они формируют фон, а не центральный сюжет картины. Главными персонажами книги являются “обычные”, “негероические”, “маленькие” люди и их повседневная жизнь (точнее, борьба за нее) во время революции-катастрофы, “размеры которой превосходят силу воображения современного человека” (C. 19). Поэтому свою главную исследовательскую задачу Нарский усматривал в реконструкции стратегий выживания обывателя.
Открывающая книгу глава “Моя история (вместо введения)” – живой, но оттого не менее научный, рассказ о пути автора к выбору темы (вполне случайном) и методологии Alltagsgeschichte, о которой, как Нарский искренне пишет, он имел довольно смутное представление, когда в середине 1990-х получил от Дитриха Байрау предложение описать революцию на Урале в русле “истории повседневности”. Последнюю Нарский понимает не как некое “бытописание” (именно так оказалась воспринята Alltagsgeschichte некоторыми ведущими российскими историками, см. С. 17-18), а как разновидность социальной истории, которая “предполагает и сложную историческую аргументацию и совместимость описания с высоким уровнем теоретичности” (C. 22). В целом, в этой главе, вопреки ее заглавию, дается краткое и доступное введение в современное состояние Alltagsgeschichte и ее проблематику (в том числе и в проблематику работ, написанных в этом жанре в российской историографии). Указанная методологическая установка реализуется в книге через три исследовательские перспективы – “со стороны”, “снизу” и “изнутри”. Первый раздел (взгляд “со стороны”) в целом очерчивает событийный ряд – боевые действия, переход городов из рук в руки, крестьянские восстания и т.п. В основном этот материал уже был наработан в предыдущих работах, на что указывает и сам Нарский. Суммирование в тексте уже известного несет главным образом вспомогательную функцию, закладывая фактологическую базу для лучшей ориентировки читателя и его подготовки к восприятию следующего раздела (взгляд “снизу”). Во втором разделе на уже известные и упомянутые события предлагается посмотреть “снизу”, глазами обывателя, поскольку “как подсказывает опыт, явления, увиденные и пережитые “снизу”, существенно отличаются от эффекта, желаемого и ожидаемого “наверху”, на уровне партийных и государственных инстанций” (С. 24).
Третий раздел (взгляд “изнутри”) рассматривает как восприятие событий “большой” истории и непосредственное переживание “маленьким” человеком на себе социальных экспериментов, политических акций или боевых действий определяли его выбор (иногда из весьма ограниченного круга возможностей) стратегий выживания. Которые, в свою очередь, колебались от активного присоединения к какой-либо стороне (вступление в красную или белую армию) до не менее активного сопротивления одной или обеим сторонам (красные и белые партизаны, крестьянские восстания, движение “зеленых” и т.п.). Под углом стратегий выживания Нарский рассматривает по сути все действия и поведенческие модели (не только ориентированные на приобщение к коллективу) обывателя, в наиболее критические моменты направленные уже не столько на социальное, как на биологическое выживание (проституция, грабеж, каннибализм). Довольно типичными, а не уникальными, были случаи прохождения чуть ли не всех возможных альтернатив “борьбы за существование” – от милиционера к уголовнику (и наоборот) или от проститутки к секретарше (и наоборот) – нередко к тому же и совмещаемых. В результате, “героическая” история на проверку оказывается весьма “прозаичной” – например, “простые люди”, добровольно вступавшие в отряды красных или белых, как показывают источники, приведенные Нарским (в частности, перлюстрированные письма или материалы допросов), чаще руководствовались мотивами выживания (получение продовольственного пайка), нежели желанием погибнуть за “светлое будущее” или “единую и неделимую Россию”.
Прочтение событий “большой” революции (петроградское восстание, отречение царя, Временное правительство, большевистский переворот, Учредительное собрание) глазами “маленького” человека дает весьма нетрадиционную картину происходившего, очередной раз демонстрируя, что между тем, как историки описывают прошлое, и тем, как это же самое прошлое переживалось “обычными” людьми, как правило, существует огромная разница, если не пропасть. Первое, что притягивает внимание – это разные темпы революции в столицах (Петроград и Москва) и регионах. Большевистские агитаторы и чекисты на Урале в 1918-1919 гг. довольно часто сообщали в центр об элементарном “незнании” населения (в основном – деревенского) о том, что произошло в стране, а в некоторых, наиболее глухих уголках Урала, не имели ясного представления о событиях 1917 г. и в 1920 году. Второе, это “непонимание”: даже та информация, которую удавалось донести до населения, довольно часто воспринималась последним иначе, чем предполагали ее составители и доставители. Например, весьма распространенным среди “простого народа” было представление о большевиках и коммунистах как о двух разных, даже враждебных друг другу, фракциях. Поэтому частый лозунг крестьянских восстаний “Бей коммунистов, да здравствует Советская власть” (C. 401) только на первый взгляд кажется парадоксальным.
Впрочем, было бы поспешностью понимать книгу Нарского как очередной пример дарвинизаторства с “очевидным” заключением – большинство людей в первую очередь беспокоят вопросы не их идентичностей или лояльностей, а социальной (не говоря уже о биологической) безопасности. Выводы автора не настолько упрощенны. Например, даже в наиболее “биологизируемых” аспектах поведения крестьян во время революции Нарский усматривает “культурные коды сельского сословия, которое всего за два поколения до этого пребывало в состоянии гражданской недееспособности, – психология неполноправия, уничижительное отношение к человеческой личности и самой жизни, готовность унижать и унижаться, применять насилие и покорно сносить его” (C. 519). Даже в голоде и каннибализме автор исследования видит не только физиологический (он его и не отрицает), но и культурный аспект, указывая на рациональность и осмысленность “советских людоедов”, а также символизм их действий, например, неупотребление в пищу голов (чтобы жертва могла быть погребена по обряду).
Еще две черты выделяют книгу особо из общего потока литературы об российской революции. Первое, это четкое позиционирование труда вне “историографических” фронтов, на которых гражданская война продолжается и, как кажется, все еще далека от завершения. Нарский не демонизирует и не реабилитирует ни красных, ни белых – он одинаково критичен к идеализации “жертвы” (крестьянства) и к гиперболизации “злодея” (большевиков), а также к “либеральным” и “почвенническим” мифам о трагедии или благости для России в следовании особым историческом путем (существование которого он тоже ставит под сомнение). Второе, это эрудиция автора, специализировавшегося на дореволюционном периоде,^[2] что положительно сказывается на всей работе. Раздвигая исторический контекст, Нарский убедительно демонстрирует, что одни из наиболее одиозных явлений или тенденций российской революции, традиционно отождествляемых с большевистской политикой или их правлением (таких, как инфляция и продразверстка), прослеживаются уже в политике царского правительства в годы войны, а некоторые наблюдались в российском обществе еще ранее, в предвоенный период (1907-1914 гг.).
В целом, если считать сверхзадачей книги (помимо целей заявленных во введении) погружение читателя в мироощущение “простого человека” во время революции-катастрофы и сопереживание с ним, то Нарскому удалось ее выполнить с впечатляющей полнотой.
Основной недостаток книги имеет технический характер, а именно отсутствие базовых компонентов научного труда – указателя и списка использованных источников и литературы. Такое упущение выглядит по меньшей мере странным при наличии приложения более чем в 40 страниц (карты, таблицы) в конце книги.
Важность книги Нарского выходит за рамки уральской, региональной проблематики. Монография (все содержательное богатство который и не раскрыть в рецензии) во многом закладывает стандарты и, что еще более важно, ориентиры для последующих работ в жанре Alltagsgeschichte, относящихся к истории не только революционного времени и не только Урала. Без всякого сомнения, перед нами одна из работ, оказывающих стимулирующий эффект на историографический процесс.