Эпоха Петра I всегда вызывала пристальный интерес как у специалистов-историков, так и у самых широких слоев читающей публики. Колоритная и неоднозначная фигура создателя Российской империи, грандиозность реформ, вызванные ими крупнейшие перемены в жизни общества – все это волнует не одно поколение его потомков. О первой четверти XVIII в. написано огромное количество научных и популярных работ. Конечно, всегда можно что-то уточнить, дополнить, пересчитать, переосмыслить, заново расставить акценты и т. п. Создать же что-то действительно новое весьма непросто. Куда легче работать на “непаханом” исследовательском поле. Однако, как это ни парадоксально, присмотревшись даже к “культовым” периодам нашей истории, понимаешь, как мало нам известно. Реагируя на возникшее недоумение, проще всего, разведя руками, вспомнить об источниках, о том, как нам их не хватает и как не все могут они отразить. Действительно, много ли мы знаем о реализации петровских замыслов на местах, в провинции? Как скоро и в каком виде доходили волны реформ до разбросанных на бескрайних просторах нашей Родины уголков, местечек, захолустий? Что менялось в жизни людей там, где Петр не мог лично ходить и обрезать бороды? Боюсь, наши представления об этом пока еще довольно поверхностны. Книга О. Е. Кошелевой показывает, что “время Петровских реформ” даже в центре их проведения – в новой столице – не вполне нам известно, и дело не всегда в отсутствии источников. Целые пласты их остаются невостребованными в рамках традиционных подходов.
Автора рецензируемой монографии заинтересовали “проблемы российской повседневности”, которые она разбирает на материале молодого Санкт-Петербурга. Не город как таковой ставится в центр исследования, а социальные связи в среде “заурядных жителей Петербурга”, ставших свидетелями и участниками “стремительного взросления необычайного города”, чьими трудами происходило его созидание. Для реализации поставленной цели избраны небольшой объект и узкие хронологические рамки. Это один из районов города – Санкт-Петербургский остров в 1717-1722 годах. Изучив, таким образом, часть, мы сможем по ней судить о целом, т. е. обо всем Петербурге, полагает исследователь (С. 15-18).
В кратком предисловии обозначены объект исследования, исследовательский подход, хронологические рамки, актуальность и новизна работы, основные группы источников. К сожалению, здесь нет обоснования структуры работы, что, как нам представляется, было бы нелишним. Отсутствует также и подробный историографический обзор. Объясняется это, по-видимому, новизной темы и нежеланием формально перечислять всех, кто когда-либо что-нибудь написал о Санкт-Петербурге времен Петра. Нет в предисловии и общих тривиальных рассуждений о необходимости изучения эпохи реформ Петра Великого. В то же время автор не стремится и специально актуализировать изучение городской повседневности, подробно обсуждать свои методы, вписывать исследование в определенный историографический контекст. Общего впечатления от работы это не портит, ведь книги, в которых авторы под лозунгами модных направлений пишут нечто, мало им соответствующее, представляют собой гораздо более плохой вариант.
Между тем даже сообщенная в предисловии информация красноречиво говорит о направлении, в рамках которого может рассматриваться рецензируемое исследование. Мы имеем в виду интерес к “обычным, рядовым” горожанам, “представителям низших и средних городских слоев”, желание “в малом увидеть большое”, изучать прошлое “крупным планом” и т. п. Возникшее в 70-80-х гг. ХХ в. и активно развивающееся направление, известное как “микроистория”, с самого начала предполагало выявление при помощи укрупнения масштаба исследования феноменов прошлого, имеющих большое значение, но остававшихся незамеченными. Представители нового течения выступили против позиций “традиционной” макроориентированной социальной истории, для которой низшие слои оставались анонимной массой. Интерес микроистории направлен не на элиту, а почти исключительно на представителей “низовых слоев”. При этом в центре внимания оказываются не изолированные индивиды, а социальные связи и отношения, в рамках которых они осуществляют свои жизненные стратегии.^[1]
Показательно упоминание на первых же страницах Клиффорда Гирца – наиболее известного представителя интерпретативной антропологии. Антропология в последнее время обогатила историческую науку новыми идеями и подходами, повлияла на становление родственных антропологически ориентированных направлений – “новой культурной истории”, “микроистории”, “истории повседневности”. Образцом для Кошелевой во многом служит авторитетный микроисторик Дэвид Уоррен Сэбиан, на работы которого она часто ссылается. Еще один автор, часто цитируемый в монографии, – Нэнси Шилдс Коллман. Ее работы также выполнены в историко-антропологическом ключе и посвящены русской истории Средних веков и раннего Нового времени.
Характерны не только историографические предпочтения, но и выбор основных источников. В качестве последних выступают переписи жителей Санкт-Петербургского острова и документы городских судов. Этот массовый материал, исключительно богатый информацией об истории жителей Петербурга эпохи Петра, до сих пор не пользовался вниманием исследователей. Переписи знакомят с населением города, его топографией; судебные материалы представляют конкретные жизненные ситуации. Помимо этих основных блоков источников, автором привлечены многие другие. Из них, прежде всего, необходимо выделить записки современников о Петербурге, частную переписку, законодательно-нормативные и картографические материалы. Правовые документы традиционно пользуются популярностью у приверженцев микроистории и исторической антропологии, начиная с классиков – Карло Гинзбурга, Эмманюэля Ле Руа Ладюри, Натали Земон Девис. С ними работали и упомянутые Сэбин и Колман.
Обращает на себя внимание то, как автор формулирует свой подход к источникам. Она отказывается просто черпать “фактический материал” из переписей. Кошелева подчеркивает: излишние, с точки зрения унификации данных, сведения сказок местных жителей для нее являются особо ценными. За ними она стремится увидеть стратегию составления текста, те понятия и представления, которые он в себя впитал, и те разночтения, которые он обнаруживает (С. 64).
Структура монографии продумана и логически выстроена. В первой части “Пролог: место, время, власти, документы” автор знакомит читателя с рассматриваемым периодом, с Петербургским островом как районом города, с властными учреждениями, игравшими значительную роль в жизни обитателей острова (соответственно, с основными фондообразователями), наконец, со спецификой источников исследования. Парадная часть Санкт-Петербургского острова первоначально являлась центром нового города. Здесь находились главный городской храм, главный торговый центр, главные правительственные здания, корабельная пристань. Однако 1718 и ближайшие к нему годы явились последним временем расцвета этого района. В конце 1718 г. Петр вернулся из Европы, преисполненный новыми идеями относительно строительства Петербурга. Все внимание царя оказалось направлено на Васильевский остров. Санкт-Петербургский остров постепенно становится “малопрестижным районом”. Но в 1718-1722 гг. перемены еще не начались, полным ходом велось строительство и благоустройство. Другим важным моментом, с точки зрения выделения обозначенного автором периода, явилась административная реформа. Кошелева указывает на 1718-1719 гг. как на переходный период с обычной в таких случаях неразберихой и нестабильностью. В дальнейшем автор выдвигает все новые и новые доводы в пользу своего выбора места и времени. Вероятно, имело бы смысл сосредоточить все эти аргументы в одном месте. Так, во второй главе представлены краткие очерки о Губернской и Полицмейстерской канцеляриях, Надворном и Нижнем (Провинциальном) судах, являвшихся неотъемлемой частью жизни острова. Глава необходима автору для демонстрации условий, в которых возникали используемые документы. Без этого было бы невозможно в дальнейшем вскрывать стратегии составления текстов, вычленять звучащие в них отдельные голоса и, в конечном итоге, реализовать обозначенный подход к источникам. Вероятно, выбор периода связан еще и с особенностями источниковой базы – прекращением деятельности в 1722 г. Надворных судов, одного из основных производителей текстов, использованных Кошелевой.
В главе третьей дается подробная характеристика источников. Из нее узнаем новые важные подробности о причинах привязанности исследователя к Санкт-Петербургскому острову указанного времени. Оказывается, на 1710-1721 гг. приходится бум петровской переписной активности, и с 1710 по 1721 гг. остров был переписан четыре раза. “Переписывались и другие части города, но сохранились материалы переписей в наиболее полном виде именно по этому району” (С. 55).
Возможна постановка вопроса о том, насколько данный отрезок времени показателен для жизни острова, т. к. его “расцвет” оказался кратковременным. В ближайшей перспективе ситуация резко поменялась, а значит, трансформировались и социальные отношения, интересующие исследователя. Представляется, что в контексте истории всего города момент выбран весьма удачно: автор изучает экспериментальную площадку выстраивания столичного центра. Перемещение последнего дает возможность задуматься о распространении полученных в результате исследования выводов на более обширную территорию.
Завершая первую часть, Кошелева ставит вопрос о самодостаточности истории одного острова для исторического исследования. Она признает специфичность истории Санкт-Петербургского острова, но отмечает при этом: “каждый из островов и районов города имеет свою специфику, свое ‘лицо’, именно целостность этого разнообразия и составляет историю Петербурга” (С. 75, 76). Такой итог кажется несколько упрощенным, сводящим книгу к краеведческому уровню. Получается, что, только изучив все острова, мы узнаем Петербург. На самом же деле исследование такого плана может оказаться ценным само по себе, отражающим общую для эпохи ситуацию. Нам представляется, что при всей специфике острова вряд ли социальные взаимосвязи в среде простых обывателей Петровского времени в других районах были принципиально иными. Сама суть используемого автором подхода заключается в том, чтобы в “малом” увидеть “большое”, а не коллекционировать до бесконечности отдельные исторические примеры.
Ознакомив читателя с внешними параметрами острова, его улицами, площадями и слободами, Кошелева вводит нас во “Двор”. Так называется вторая часть монографии. В ней воссоздается “обстановка” жизни “простых” петербуржцев. Автор показывает, как мучительно проходил процесс заполнения новой столицы жителями. Население шло на самые разные уловки, чтобы избежать перемещения, которое было крайне разорительно и бесперспективно.
Далее автор представляет читателям самих обитателей Санкт-Петербургского острова. Третья часть книги носит название “Градские обыватели”. Здесь исследователь вновь затрагивает вопрос о методике работы с материалами переписей. Ее не устраивает распространенная тенденция перенесения в исследования структуры населения, задаваемой приказными при составлении итоговых документов переписей (табелей). Кошелева обращает внимание на то, что общество состоит не только из бюрократически выделенных “рангов” и “чинов”, но и из общностей не “административного характера”, и призывает рассматривать общество не только в разделенном, но и в “перемешанном” состоянии, обращая внимание на мелкие, “плавающие”, маргинальные группы (С. 160-164). Однако каждая из глав третьей части посвящена отдельным слоям населения острова: дворовым людям, “гражданскому” (посадскому) населению, крестьянам, приказным, духовенству. Как видим, несмотря на желание рассматривать общество в “перемешанном” состоянии, автору на практике приходится выделять определенные его категории.
Отдельная глава посвящена половозрастному составу и семейно-брачным отношениям (С. 165-194). Материалы переписей позволили исследователю вывести ряд интересных сюжетов, среди них проблема сиротства и беспризорности, оказавшаяся актуальной для нового города. Другой вопрос – развод и двоебрачие: “Петербург оказался исключительно удобным местом для двоебрачия – здесь никто никого толком не знал, обмануть священника при венчании было нетрудно”. Мы вновь видим, что Петербург – это особое место, где в силу чрезвычайных обстоятельств многие социальные проблемы становятся более выпуклыми, более острыми. Этим они интереснее для исследователя, имеющего дело не с особыми петербургскими ситуациями, а с явлениями, характерными для всего общества, предстающими в концентрированном виде.
Особый интерес вызывает глава о приказных людях (С. 265-285). Увлекают и сами сведения, и приемы работы с источниками. Исследователь прорисовывает довольно противоречивые черты образа дьяков и подьячих. Как указывает Кошелева, несмотря на повышенный спрос в столичных учреждениях на специалистов по делопроизводству, провинциальные и московские приказные в массе своей не очень стремились в Петербург. Государственные учреждения не справлялись с наплывом бумажной работы. Приказные, особенно нижних чинов, дневали и ночевали в своих учреждениях. Жалованье платилось нерегулярно, и прожить на него было сложно. Жильем они не обеспечивались. Нередко подьячие со службы бежали. Сохранилось много челобитных, описывающих их бедственное положение. Кошелева проанализировала заявления подьячих, поданные в суд и полицию о кражах в их домах и разбойных нападениях на улицах. Понять образ жизни представителей этой категории населения она хочет “через вещи, окружавшие подьячих, через предметы, находившиеся в их карманах”. Оказывается, подьячие имели дома множество дорогой утвари, одежды, драгоценностей. В самый обычный момент нахождения подьячего на улице, когда он, например, шел в баню, на нем была доброкачественная, из хорошего материала одежда, при себе он имел дорогие аксессуары и кошелек с двумя – четырьмя рублями (что по тому времени очень много). Заинтриговав читателя, автор, однако, не разрешает создавшегося противоречия, по-видимому, оставляя простор для интерпретаций.
Наиболее интересные страницы монографии содержит четвертая часть “Проблемы и конфликты”. Понятно, что, только обрисовав общую ситуацию на острове, можно было приступать к анализу “конфликтных зон”, где наиболее ярко проявлялись особенности повседневной жизни. Из многообразных проблем автор выделяет три как наиболее значимые: конфликты между хозяевами и дворовыми людьми, конфликты между жильцами одного двора, спорные дела между подрядчиками и их нанимателями. Кошелева подчеркивает, что они были характерны для русской жизни вообще, но Петербург был местом повышенной социальной напряженности. Анализируя отдельные судебные дела, автор выходит на ряд неожиданных вопросов, связанных с взаимоотношениями в русском обществе начала XVIII века. Так, вопреки сложившемуся мнению, не только вдовы и солдатки, но и просто замужние женщины могли зарабатывать на жизнь самостоятельно и заключать рабочие контракты. Бывали случаи, когда лично свободные, но обедневшие люди пристраивались в дом к родственникам или знакомым и помогали по хозяйству по собственному желанию. Тем не менее их уход все равно воспринимался как бегство, о котором сообщалось властям.
В целом, детальное монографическое исследование какого-либо поселения характерно для антропологически ориентированной истории. Соответственно, прослеживаются аналогии в построении повествования, которое начинается с ознакомления читателя со средой, пространством, в которых происходила жизнь и деятельность людей.^[2] Исследование Кошелевой отличается от объемных монографий немецких микроисториков, которые для своих локальных исследований избирают большие временные промежутки в несколько столетий и прослеживают биографию буквально каждого жителя (Ханс Медик, Юрген Шлюмбом). В этом рецензируемая работа ближе к итальянской микроистории, представители которой выбирают более узкие хронологические рамки вплоть до периода жизни одного человека. Однако в книге Кошелевой нет главного героя, как в известных работах Карло Гинзбурга и Джованни Леви, в центре ее внимания – город. В этом отношении можно отметить определенную перекличку с работой Симоны Черутти о Турине в XVII – XVIII вв.^[3] В силу избранных источников и хронологических рамок Кошелевой не удалось прибегнуть к биографическим исследованиям, что так характерно для микроисториков.
Кошелева действительно предлагает изучение крупных проблем в малом масштабе. Среди них можно выделить взаимодействие старых и новых элементов жизни. В новом городе, который должен был стать образцом регулярной застройки, стихийно возникают средневековые кривые улочки, формируются отдельные слободы, по старинке строятся деревянные избы. Простое население в самом Петербурге продолжало носить традиционную одежду. Крестьянский элемент был едва ли не заметнее, чем в других крупных городах России, а на него вообще не распространялись указы о брадобритии и ношении западноевропейской одежды.
Сохранялись основные черты типично московского самодержавия. Город “оставался подобием хозяйского крепостного “двора”, в котором холопами разных чинов распоряжался государь”. Отношения власти и подданных были по-прежнему архаичными. “Служба” государю возвышала даже мастерового, и все причастные к ней готовы были исполнять работу не за жалованье, а за “идею”. Для властей различные группы населения были интересны только с точки зрения уплаты налогов и несения повинностей. Политика по поддержанию “порядка” шла по проторенному пути поимки и определения на свое место каждого “праздношатающегося” без служебных нужд. По сути, сохранялось холопство. Судебные решения основывались на Соборном Уложении.
В то же время ситуация, в которую попали переселенные люди, рисуется автором как совершенно новая: меньшее значение в ней имеют семейно-родовые связи, складывается иной ритм жизни, формируется качественно и количественно иной уровень повседневного общения, постоянно присутствуют иностранцы, создаются новые возможности для самореализации. В связи с этим необходимо упомянуть об еще одном вопросе, который ставит исследователь на новом уровне: о морально-психологической тяжести реформ.
Следует отметить легкий, ясный, “незаакадемизированный” стиль изложения в книге. С учетом не очень большого объема и удобной структуры она вполне может привлечь внимание не только специалистов, но и широкой читающей публики, особенно петербуржцев. Данный аспект научного творчества очень актуален в наши дни, когда историки пишут главным образом для своего ученого сообщества. В то же время иногда при чтении не удается отделаться от ощущения иллюстративности, когда перечисление отдельных случаев не приводит к каким-либо общим наблюдениям. Любопытные “казусы”, упомянутые в книге, порой остаются просто “казусами” и не выводят на большие проблемы.
Тем не менее книгу Кошелевой следует признать очень удачным образцом микроисторического исследования. О теоретической стороне микроистории и о возможности применения этого подхода к отечественной истории говорилось давно, но монографии такого плана все еще единичны. Остается приветствовать выход в свет данного исследования и пожелать его автору дальнейших успехов.