Судьба Антона Адамовича может служить одной из многочисленных иллюстраций судьбы белорусского интеллигента ХХ в. Выходец из простой семьи, он оказался одним из тех, кому революция дала возможность реализоваться в белорусском движении. Деятельность Адамовича можно разделить условно на два периода: до 1941 г. и после него. Причем первый период был несоизмеримо короче второго. В рецензируемой книге представлено всего 9 текстов Адамовича советского периода. Остальные 48 вышли позже (не считая автобиографии, которая к научным текстам не относится), т.е. в период оккупации Белоруссии немцами в 1941-1944 гг. и в эмиграции. Относительно малое наследие Адамовича советского периода объясняется тем, что, начав печататься в 1926 г., он был арестован в 1930 г. советскими спецслужбами.
Литературная критика советского периода, вышедшая из-под пера Адамовича, строилась по однотипной схеме. Начинающий критик анализировал творчество белорусских авторов, громогласно осуждая их за “есенинщину”, романтизм, мистику и т.д. – в общем, за все, мешавшее строить “светлое социалистическое будущее”. В конце Адамович одним предложением отмечал, что автор всё же имеет потенциал, если исправится. Особняком стояла, пожалуй, только книга о творчестве М. Горецкого. Достаточно талантливый автор Горецкий написал историю белорусской литературы, которая подверглась критике со стороны многочисленных литературоведов. Адамович, защищая писателя, признавал, что критика Горецкого как историка литературы ударила и по Горецкому-литератору.
В 1938 г. Адамовича выпустили из тюрьмы и, судя по всему, использовали как агента. В 1941 г. Белоруссия была оккупирована немецкими войсками, и для него начался новый этап работы. Этот период деятельности Адамовича, несомненно, более интересен, поскольку он смог отойти от тех шаблонов, которые навязывала советская идеология. В частности, он попытался обосновать притязания белорусов на достижения восточнославянской письменности. Данная тема поднималась им и в эмиграции.
Наиболее ярко это проявляется при интерпретации одного из памятников древнерусской литературы – “Слова о полку Игореве”. У Адамовича “Слово” становится “знаменитым произведением древней белорусской и украинской литературы” (C. 316), “своего рода белорусско-украинской ‘Песней о Роланде’” (C. 321), “произведением тогдашнего белорусского народного героико-исторического эпоса”, к которому добавлены “некоторые украинские произведения”, скомпилированные неизвестным украинским автором (C. 321). Нужно заметить, что ещё в начале ХХ в. академик Е. Карский указывал, что в белорусском фольклоре нет героических произведений, которые исчезли в результате “более тесного общения с Польшей”,^[1] поэтому искать какую-то героику в белорусском фольклоре бессмысленно. Однако у Адамовича князь Игорь оказывается белорусом, точнее “князем белорусского племени северян” (C. 321). Таким образом, история древней Руси представляется как история Белоруссии, в которой на правах “младших братьев” разрешено присутствовать украинцам. Что же касается русских, то, судя по научным поискам Адамовича, они ничего не внесли в копилку средневековой литературы.
Интересно рассуждает филолог Адамович о белорусском языке, который он находит уже в Х веке, когда, по его мнению, белорусский и церковнославянский языки не были очень далеки друг от друга (С. 320). Именно на церковнославянском языке было написано “Слово о полку Игореве”, но “в чужой церковнославянский язык сильно проникает стихия народного белорусского (и меньше – украинского) языка” (C. 321). Хотя по некоторым исследованиям, доподлинно известным Адамовичу (Карский и др.), белорусский язык не обнаруживается не только в Х веке, но и в 20-е годы ХХ века.^[2]
Довольно отчетливо идеологическая составляющая в наследии литератора проявилась в большой работе “Супраціў саветызацыі ў беларускай літаратуры (1917-1957)” (“Сопротивление советизации в белорусской литературе (1917-1957)”), предваренной эпиграфом: “Памяти моего Дорогого Друга Адама Бабареко, который погиб в советской тюрьме в 1938 году” (C. 728). Эпиграф интересен некоторым цинизмом, поскольку в гибели “дорогого друга” Бабареко был элемент вины самого Адамовича. Во всяком случае, протокол допроса Адамовича и обвинения, выдвинутые через месяц в адрес Бабареко, очень похожи (С. 1377). Судя по всему, филолог Адамович помог чекистам своими показаниями сформулировать обвинения. Допрос Адамовича произошел за месяц до ареста друга, а обвинение самому Адамовичу так и не вынесли.^[3] Возникает одно из возможных предположений, что Адамович давал показания только лишь для того, чтобы найти повод для привлечения Бабареко.
Упомянутая выше работа является произведением достаточно интересным с точки зрения интерпретации деятельности представителей советской белорусской литературной элиты. Адамович доказывает, что все более-менее серьезные литераторы практически в каждом своем произведении закладывали скрытую критику советской власти. Порой доказательства этого доходят до совершенно странных натяжек. Например, любое описание природных явлений, по мнению Адамовича, нужно воспринимать как скрытую борьбу с советской властью (С. 733). Он резко отрицает всякую связь образов грозы, бури, весны с модным тогда европейским символизмом, а также обвиняет в “школьном смешении понятий аллегории и символа” тех, кто такие связи находит (C. 733). Обвинив остальных критиков в непрофессионализме, Адамович предпринял интересную расшифровку фразы белорусского поэта В. Дубовко “После осени будет весна” и усмотрел в метафоре осени Октябрьскую революцию, а весну, видимо, трактовал как возрождение белорусского государства (С. 734). Если учитывать, что первое объявление независимости Белоруссии произошло в марте 1918 г., тогда аллегория приобретает еще больший антибольшевистский подтекст. Еще более странным кажется объяснение Адамовичем переводов на белорусский язык мирового литературного наследия. Оказывается, что перевод “Слова о полку Игореве” отображает события гражданской войны. Антибольшевистскую направленность имеют и переводы на белорусский язык таких произведений, как “Эрос и Психея”, “Парижская коммуна”, стихов Шевченко и даже “Медного всадника”.^[4] Доктор наук Адамович, стараясь доказать свою гипотезу, не стесняется в средствах, используя в качестве доказательств сомнительные интерпретации. В итоге наряду с научными подходами, а иногда и вместо них Адамович через свои тексты транслирует определенную идеологию, которая с помощью научного аппарата приобретает вид научных произведений. Не случайно подобные тексты, связанные с попыткой доказать “белорусскость” того или иного явления в истории, можно рассматривать как образцы исторической беллетристики, или, другими словами, сквозь призму процесса создания художественных историеобразных мифов.
Тем не менее “Сопротивление советизации”, по мнению белорусских критиков конца ХХ в., является исследованием “высокого научного достоинства”, хотя отмечается при этом, что Адамович “временами преувеличивает степень сопротивления литераторов…”^[5]. В современной белорусской историографии вообще принято возводить откровенно идеологические произведения в ранг научных достижений. Это происходило с любой работой, укладывавшейся в контекст националистического мировоззрения. Причём аналогичные работы оппонентов клеймились как антинаучные.
В своих работах Адамович абсолютно не анализировал идеологию противников белорусского национализма, хотя постоянно критиковал их. Однако это проблема не только конкретно Адамовича, но и подавляющего большинства представителей элиты, носителей белорусского националистического сознания. В частности, для Адамовича приверженцы западнорусской и большевистской идей представляются не только похожими, но и родственными идеологически. “Могильщики Отечества” – западнорусы, по утверждению Адамовича, массово “переходили в большевики” (C. 720), чего в принципе не могло быть, поскольку западнорусская идеология базировалась на монархизме, что полностью противоречило большевистской идеологии.^[6] Кроме того, Адамович утверждает, что западнорусы составляли относительно небольшую группу населения (С. 720), хотя в самом деле западнорусизм поддерживало более 70% населения,^[7] являвшегося, по мнению националистов, белорусским.^[8]
Адамович пользовался достаточно специфической шкалой оценки белорусских текстов, для чего очень пригодились идеологические навыки советского времени. Адамович рассматривает ценность текста не как филолог или литературный критик, а как политик. Например, в стихах Н. Арсеньевой он ищет “идеологическую и художественную прогрессивность” (причём идеологическая стоит на первом месте) (C. 307), а главная художественная ценность поэмы Л. Случанина “Рогнеда”, по мнению Адамовича, – “национальное акцентирование” (C. 317). Качество дореволюционных белорусских текстов также оценивается по наличию в них компонентов национального самосознания (C. 324). Таким образом, ценность произведения состоит не в его качестве, а в идеологическом наполнении, т.е. безотносительно собственно литературных достоинств. Пожалуй, из всей плеяды белорусских писателей, рассматриваемых Адамовичем, обвинений в доминировании лирического по отношению к идеологическому избежал только М. Богданович. Талант Богдановича оказался непререкаем. Хотя до революции белорусская критика обвиняла Богдановича в том, что он пишет “не для народа”, т.е. не зовёт белорусов к нациестроительству. Богданович был более талантлив, чем остальные белорусские поэты, и выходил далеко за пределы националистического поэтического шаблона, который Адамович весьма емко выразил рифмой “доля-воля” (C. 284).
В заключение нужно отметить, что для становления и существования белорусской нации текст (или другая структура информации) является весьма важным элементом. “Именно в пространстве общественно-культурных изданий и книг белорусы сформировались как нация”,^[9] поэтому для существования нации необходима постоянная подпитка всё новыми и новыми текстами. Причём в условиях разнообразных кризисов потенциальные писатели не всегда выживали, и информационные пустоты заполнялись идеологически выверенной, но далеко не качественной продукцией, которую приходилось защищать как свою национальную, поскольку лучшего не было, а отрицание того, что есть, не давало шансов существовать белорусскому тексту.
Адамович в этом отношении являлся своего рода дешифратором текста. Он нагружал литературное произведение “той социально-политической семантикой”, в которой общество ощущало потребность, “но которую на тот момент ни через что иное, кроме как через литературу, нельзя было выявить”.^[10]