Одной из важнейших вех послевоенной истории СССР, безусловно, является 1956 год, в первую очередь благодаря тому, что в этом году состоялся ХХ съезд КПСС. Предложение о созыве съезда было сделано в апреле 1955 года Н. С. Хрущевым, за два года до этого возглавившим СССР и, конечно, не представлявшим в тот момент, что этот партийный форум станет одним из центральных событий его относительно долгого (1953-1964) правления. В наши дни, видимо, никто и не представляет себе, что можно говорить о Хрущеве как о главе СССР, не упоминая ХХ съезд и 1956 год в целом.
Если сам Н. С. Хрущев считал своей крупнейшей заслугой – по крайней мере, это он позднее неоднократно публично подчеркивал – разгром Л. Берии в 1953 году,^[1] то в истории он все же остался как человек, обличивший преступления И. Сталина в зачитанном им на ХХ съезде КПСС докладе “О культе личности и его последствиях”. Значение речи Н. С. Хрущева действительно трудно переоценить, так как она имела неожиданно масштабные и многообразные следствия для внутриполитического развития СССР. Более того, это выступление стало важным рубежом и для многих находившихся под контролем Москвы государств восточного блока, завершившись в октябре-ноябре 1956 года событиями в Польше и Венгрии.^[2]
С точки зрения внутренней политики разоблачение культа личности означало переосмысление предыдущей истории СССР, в первую очередь – восстановление доброго имени деятелей партии, павших жертвой сталинских репрессий. Ведь, согласно точке зрения Н. С. Хрущева, больше всего от культа личности пострадала именно партия, а не народ в целом. Для Прибалтики же тогдашняя переоценка истории была связана с частичной реабилитацией предвоенного периода независимости. К началу 1950-х гг. во всех трех республиках Прибалтики, по сути, утвердилась советская концепция истории,^[3] основными постулатами которой являлись вечная дружба эстонцев, латышей и литовцев с русским народом и полное отрицание периода независимости. После смерти И. Сталина в 1953 году (но особенно после ХХ съезда) основные положения этой концепции подверглись частичной ревизии и период независимости уже не рассматривался как время общего упадка. О нем теперь можно было говорить и в более позитивных тонах, особенно когда речь шла о развитии культуры. Но и в этой несколько более свободной обстановке контроль властей над прошлым сохранялся.
Целью настоящей статьи не является рассмотрение или анализ событий, связанных с ХХ съездом, а также вышеназванных внешнеполитических событий в Польше и Венгрии. В рамках одной статьи это сделать невозможно. Статья преследует иную цель – на фоне этих переломных событий несколько более углубленно рассмотреть то, что происходило в 1956 году в республиках Прибалтики через призму следующего вопроса: какое отражение нашла прибалтийская проблематика 1956 года в кремлевских коридорах власти? Разумеется, для автора остается важным и вопрос о том, какое значение 1956 год имел для Прибалтики в общем плане. По крайней мере, частично этот вопрос освещают документы такой важной структурной единицы аппарата ЦК КПСС, как отдел партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам, которые и являются одним из основных источников настоящего исследования. Материалы этого отдела хранятся в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ). В дополнение к ним использованы архивные материалы ЦК КП Эстонии, хранящиеся в Государственном архиве Эстонии (в бывшем филиале – Архиве КП Эстонии – ГАЭФ), а также опубликованные в последние годы документы и новейшая литература по теме.

СПОКОЙНОЕ НАЧАЛО ГОДА: СЪЕЗДЫ КОММУНИСТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ СОЮЗНЫХ РЕСПУБЛИК

Так как 1956 год был очередным годом очередного съезда КПСС, до него полагалось провести съезды коммунистических партий союзных республик. Москва по партийной линии строго следила за тем, что происходило в союзных республиках. По сложившейся традиции московские представители – сотрудник(и) аппарата ЦК КПСС – лично присутствовали на съездах коммунистических партий или пленумах республиканских ЦК. О том, что происходило на этих партийных мероприятиях, Москве отчитывались как представители местного партийного руководства, так и, разумеется, присутствовавшие там представители центра.
Так было и в 1956 году. ХХ съезд КПСС состоялся в Москве 14-25 февраля. Съезды коммунистических партий союзных республик прошли в основном в январе того же года. Так, эстонские коммунисты провели свой съезд 17-19 января (IX съезд КП Эстонии), в тех же числах состоялся XIV съезд КП Латвии. Съезд КП Литвы прошел чуть позже: 24-27 января 1956 года. Это были довольно рутинные партийные события – съезды, на повестке дня которых не стояли сколько-нибудь важные вопросы.
Москву на эстонском партийном форуме представляли сотрудники аппарата ЦК КПСС Р. Черняев и П. Калиников, которые в конце января 1956 года представили свой отчет Центральному Комитету.^[4] Они сообщали, что на съезде много говорилось о сельском хозяйстве, звучала критика в адрес местного руководства и всесоюзных министерств. Особо в отчете упоминалось выступление Б. Кумма и А. Резева, обративших внимание на то, что в опубликованной в 1952 году “Eesti NSV ajalugu” (“История Эстонской ССР”) несправедливо оценивалась роль Я. Анвельта, Х. Пегельманна и других коммунистов, ставших жертвами “большого террора” в 1930-х гг. В то же время эти ораторы упрекнули руководство республики, которое, по их мнению, обращало недостаточное внимание на коммунистов, принимавших участие в революционном движении.
Работа “Eesti NSV ajalugu”, о которой шла речь, появилась в 1952 году и сразу вызвала дискуссии в эстонском обществе, так что на момент обсуждения ее нового переиздания 1956 года эти дискуссии уже имели за собой некоторую историю.^[5] Разумеется, одной из первостепенных задач советской власти являлось формирование новой исторической концепции. Для ее решения режиму требовались идеологически верные научные кадры и соответствующая институциональная поддержка. К исторической работе привлекли эстонских историков, пошедших на сотрудничество с советской властью. Самой крупной фигурой среди них был один из ключевых деятелей “революции” 1940 года Ханс Круус. Он входил в состав правящих верхов послевоенной Эстонской ССР и был одним из доверенных лиц тогдашнего главы КП Эстонии Н. Каротамма. Координация выработки новой концепции истории во многом и оказалась в сфере ответственности Х. Крууса, занимавшего посты народного комиссара иностранных дел Эстонской ССР и одновременно профессора истории Эстонии Тартуского государственного университета. В 1946 году он стал президентом только что созданной Академии наук Эстонской ССР. Академия быстро превратилась в центр научной деятельности в Эстонской ССР, как это и было положено в соответствии с советской моделью организации науки. В ее составе возникли различные научно-исследовательские институты: в 1947 году был создан Институт истории; в том же году начал свою деятельность филиал Института марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б) – Институт истории партии при ЦК КП(б) Эстонии, задачами которого являлись перевод трудов классиков марксизма-ленинизма на эстонский язык и, разумеется, исследование истории КП(б) Эстонии и революционного движения.
Институт истории и Институт истории партии заложили институциональную базу для развития советской исторической науки в Эстонской ССР. Институт истории трудился над составлением эстонского исторического нарратива, поскольку довоенные трактовки не соответствовали современным требованиям. Усилия его сотрудников должны были воплотиться в первой обобщающей “Краткой истории Эстонии”. Однако после объявления Крууса “буржуазным националистом” и его ареста в 1950 году под запрет попало и подготавливавшееся им издание. В сентябре 1950 года ЦК КП(б) Эстонии принял решение издать вместо него два обобщающих труда по истории Эстонии: однотомный, который следовало написать как можно быстрее, и трехтомный, составленный “со всей возможной полнотой”. Выполнение партийного задания поручили Г. Наану – новому директору Института истории и академику Академии наук Эстонской ССР. Опубликованная под его редакцией “ Eesti NSV ajalugu (kõige vanemast ajast tänapäevani)” стала важной вехой на пути советизации исторической науки в республике. С этого момента история Эстонии официально превратилась в историю Эстонской ССР, в которой без меры воспевалась “вечная дружба” Эстонии и России, а Эстонская Республика третировалась настолько, что против этого выступили даже “старые коммунисты” Б. Кумм и А. Резев.
Здесь следует отметить, что ни Б. Кумм, ни А. Резев не принадлежали к числу тех, кому благоволил И. Кэбин: оба они оказались вытеснены из властных структур тогдашней ЭССР в ходе подготовки переворота 1950 года,^[6] поскольку входили в команду Н. Каротамма. Б. Кумм был освобожден от должности министра госбезопасности ЭССР в январе 1950 года. На мартовском пленуме его обвинили в том, что он не справился с проведением депортаций в 1949 году. Кумма исключили и из состава ЦК КПЭ.^[7] Отстранение А. Резева, с 1944 года занимавшего должность народного комиссара/министра внутренних дел ЭССР, состоялось 4 декабря 1950 года – ЦК КП Эстонии принял соответствующее решение “в связи с серьезными политическими ошибками в его работе”.^[8] И Б. Кумм, и А. Резев в довоенной Эстонской Республике подвергались преследованиям за участие в революционном движении. 1924-1938 годы они провели в тюремном заключении. Поэтому понятно их желание отстоять в истории место участников революционного движения. У самого И. Кэбина революционное прошлое отсутствовало.
В своей информации Р. Черняев и П. Калиников писали, что вопросы, поставленные в выступлениях Б. Кумма и А. Резева, будут рассматриваться на Бюро ЦК КП Эстонии.^[9] И действительно, вопрос о неверном освещении в “Eesti NSV ajalugu” деятельности коммунистов Я. Анвельте и Х. Пегельманне рассматривался на Бюро ЦК КП Эстонии 25 января. Так как Военная коллегия Верховного суда СССР 12 января 1956 года признала, что в деле Я. Анвельта и Х. Пегельманна отсутствовал состав преступления, для восстановления их доброго имени было решено запретить распространение опубликованной в 1952 году книги “Eesti NSV ajalugu”, в которой эти основатели КП Эстонии осуждались как троцкисты.^[10]
На съезде КП Латвии присутствовали заместитель заведующего отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам Ф. Яковлев и заведующий сектором того же отдела В. Горин.^[11] Из их информации следует, что наиболее важной темой, обсуждавшейся на съезде КП Латвии, было сельское хозяйство, в том числе кукурузоводство. Ряд выступавших критиковал сложившееся в этой отрасли положение в сельском хозяйстве. Так, критика звучала из уст министра сельского хозяйства Латвийской ССР А. Никонова, председателя Президиума Верховного Совета Латвийской ССР К. Озолиньша, но особенно остро, по мнению эмиссаров из Москвы, выступил второй секретарь ЦК КП Латвии В. Круминьш. Под огнем критики оказался также глава КП Латвии Я. Калнберзиньш, который будто бы согласился без решения Бюро увеличить план по выращиванию кукурузы со 100.000 до 200.000 гектаров. В то же время на съезде выяснилось, что эти цифры были навязаны ему работником аппарата ЦК КПСС П. Вакуленко. Кроме положения в сельском хозяйстве,^[12] обсуждалось также и положение в промышленности, говорилось об интенсификации строительства жилья, был избран новый состав ЦК КП Латвии. В него вошло 118 человек – 85 членов и 33 кандидата в члены. В состав ЦК избрали 14 женщин (11,9%). 82 члена ЦК представляли латышскую национальность (69,5%).
На IX съезде КП Литвы присутствовал инструктор отдела партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам Щеголев. Из его сжатого отчета^[13] следует, что на съезде очень мало критиковали главу партии А. Снечкуса. Его выступление московский контролер описал как длинное, путаное и местами непонятное. Глава КП Литвы остановился на кадровой проблеме, сообщив, что наряду с обращением в Москву за кадровой помощью в республике продолжалось выдвижение местных кадров. Выступление на съезде председателя Совета Министров М. Гедвиласа Щеголев оценил как слабое, поскольку тот не желал признавать свои ошибки и не умел достойно оценить помощь Москвы.^[14]
В целом, съезды коммунистических партий союзных республик Прибалтики проходили в спокойной атмосфере, и у Москвы не было особенных причин для беспокойства – казалось, все было под контролем. В Эстонии актуальность исторических дискуссий объяснялась их связью с произошедшей в 1950 году сменой руководства и последовавшими “чистками”. Ведь официальная концепция истории Эстонской ССР, опубликованная в “Eesti NSV ajalugu” в 1952 году, была одобрена новым главой КП Эстонии И. Кэбином, который, разумеется, не желал признавать своих ошибок.

ПОСЛЕ ХХ СЪЕЗДА: ПЕРВЫЕ ЗАМОРОЗКИ ПОСЛЕ ОТТЕПЕЛИ

Содержание доклада, прочитанного Хрущевым 25 февраля 1956 года на ХХ съезде КПСС, быстро начало обрастать разнообразными слухами. Эти слухи, позволявшие предположить, что на высшем партийном форуме Сталин был объявлен почти что врагом народа, шокировали многих, особенно старшее поколение коммунистов. Последовавшее ознакомление семи миллионов коммунистов и восемнадцати миллионов комсомольцев, а также многочисленного партийного актива с докладом Хрущева ситуацию не разрядило.
Особенно остро она переживалась в Грузинской ССР, где общие для всей страны политические эмоции дополнялись чувством национального унижения со стороны центральной власти. Акции протеста начались 4-5 марта в Тбилиси и продолжались до 10-11 марта в Гори, Сухуми и Батуми. Самыми масштабными были выступления в Тбилиси, где на митингах осуждались “предатели” А. Микоян, Г. Маленков и Н. Хрущев и звучали призывы к созданию нового правительства во главе с Молотовым. 8 марта перед зданием ЦК КП Грузии собралось от 8 до 10 тысяч человек. Они требовали вывесить в городе флаги, портреты И. Сталина и опубликовать в печати материалы о нем.^[15]
Руководству союзной республики не осталось ничего другого, как выполнить эти требования. На следующий день на центральной площади Тбилиси собралось уже около 80 тысяч демонстрантов, требовавших пересмотра решений ХХ съезда КПСС и отставки Н. Хрущева. Демонстранты с благодарностью вспоминали Л. Берию и призывали к выходу Грузии из состава СССР. Москва направила против демонстрантов войска. По данным современных исследований, в ходе подавления акции протеста было убито 20 и ранено более 60 человек. Ночью 10 марта КГБ Грузии арестовал 381 человека, в основном студентов и школьников. В других местах Грузии выступления были не столь масштабными.^[16]
То, что произошло в Грузии, разумеется, не осталось незамеченным в Кремле. Президиум ЦК КПСС обсудил положение в Грузии и в КП Грузии и в июле 1956 года дал “партийную оценку” произошедшему.^[17]
В Эстонии, Латвии и Литве закрытый доклад Н. Хрущева восприняли гораздо спокойнее, что и понятно: разоблачение И. Сталина здесь никак не могло рассматриваться как национальное унижение. Но обсуждение решений съезда должно были пройти во всех, в том числе прибалтийских, союзных республиках.
В Эстонской ССР обсуждения состоялись в четырех городах и двадцати одном сельском районе, причем делегаты съезда выступили на четырнадцати собраниях. Из информации И. Кэбина, отправленной в ЦК КПСС, выясняется, что в Эстонской ССР решение ХХ съезда партии о ликвидации последствий культа личности было воспринято с “большим одобрением”. В ходе его обсуждения проявился интерес эстонцев к странам Восточной Европы (отношения с Югославией, репрессии, проводившиеся в странах восточного блока). Участники собраний задавали и прямой вопрос: не пора ли убрать Сталина из мавзолея? И. Кэбин со своей стороны сообщал, что ответы на все вопросы давались исходя из речи Н. Хрущева на закрытом заседании ХХ съезда.^[18]
Пространный обзор положения в Литовской ССР после ХХ съезда А. Снечкус представил в Москву в начале июня 1956 года.^[19] Разумеется, он также подчеркивал, что речь Н. Хрущева получила в Литовской ССР всеобщее одобрение. В то же время в информации А. Снечкуса был затронут ряд важных проблем, которые не счел нужным упомянуть глава КП Эстонии в своем рапорте вышестоящему начальству. Например, Снечкус писал о важности в Литве вопроса о языке. Он подчеркивал, что во многих инстанциях языком делопроизводства по-прежнему остается русский, в то время как литовский язык оттеснен на задний план. Одновременно глава КП Литвы заявлял, что для решения этой проблемы “необходима авторитетная помощь ЦК КПСС”.^[20] Снечкус однозначно осуждал пренебрежительное отношение к литовскому языку со стороны приезжих, приводя в качестве примера письмо И. В. Гончарова в отдел школ ЦК КПСС, в котором говорилось, что не литовцам ни в коем случае не следует учить литовский язык, “который им в жизни не потребуется не только в семье или в высшей школе, но будет совершенно не нужен за пределами небольшой по территории республики, в пределах которой они временно проживают”.^[21] Разумеется, писал Снечкус и об активизации деятельности “буржуазных националистов”, о влиянии зарубежных радиостанций и необходимости вести действенную пропаганду по искоренению в обществе культа независимой Литвы. Но его обзор был гораздо содержательнее, чем составленная в общих словах информация И. Кэбина.
Тбилисские события марта 1956 года и в целом растущее свободомыслие общества рассматривались КГБ и его тогдашним главой И. А. Серовым как реальная угроза. В апреле 1956 года он составил записку для членов Президиума ЦК КПСС А. И. Микояна и М. А. Суслова, в которой представил обзор результатов проверки областных, краевых и республиканских органов КГБ.^[22] В записке однозначно отмечалось, что органы госбезопасности на местах действовали против “вражеских элементов” недостаточно решительно. По словам И. Серова, “вражеские элементы” стремились дискредитировать решения ХХ съезда КПСС и привлечь к антисоветской деятельности молодежь. Одновременно председатель КГБ указывает, что некоторые оперативные сотрудники “утратили политическую остроту в работе, проявляют растерянность и вместо привлечения к уголовной ответственности ограничиваются проведением профилактических мероприятий”.^[23] Информация, находившаяся в распоряжении председателя КГБ И. Серова, без сомнения, указывала на то, что внутриполитическое положение в СССР изменилось. Характерно, что на самом деле и среди сотрудников органов госбезопасности царила известная растерянность: нет сомнения, что многие боялись применять репрессивные методы, потому это для них самих могло закончиться плачевно.
С запиской И. А. Серова должны были ознакомиться и другие представители власти в Кремле, а также главы партийных организаций областей, краев и союзных республик. Однако никаких конкретных мер поначалу не последовало.
Н. С. Хрущев не мог предвидеть, что его доклад о разоблачении культа личности получит в обществе такой значительный резонанс, породив иллюзии полного осуждения сталинского режима. “Следует отметить, – сообщалось в Записке отдела партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам – что в первые дни после ХХ съезда имело место множество фактов публичного снятия и уничтожения портретов, бюстов и памятников Сталина, доходящих в ряде случаев до открытого хулиганства”.^[24] Так, например, секретарь парторганизации Таллинской телефонной сети Кавелича “после ознакомления с докладом Н. С. Хрущева о культе личности, придя домой, сжег ‘Краткий курс истории партии’, книгу Сталина ‘О Великой Отечественной войне’ и портрет Сталина, находившийся в квартире”.^[25]
Неожиданный для кремлевского руководства всплеск свободомыслия был неприемлем для Н. С. Хрущева, и уже начиная с весны 1956 года подобные проявления по возможности стали ограничивать. Готовя свой доклад, Хрущев не столько стремился дать справедливую и беспристрастную оценку деятельности И. Сталина, сколько преследовал политические цели, рассматривая разоблачение “культа личности” как оружие борьбы за власть в Кремле, позволявшее разгромить старую гвардию и тем самым упрочить собственное влияние. Для того чтобы обеспечить правильное восприятие разоблачения “культа личности”, 30 июня 1956 года ЦК КПСС приняло постановление “О преодолении культа личности и его последствий”, срочно опубликованное в прессе.^[26] Не останавливаясь долго на этом документе, подчеркнем, что по своему содержанию он был гораздо мягче, чем доклад Н. С. Хрущева. В тексте постановления содержались установки по всем темам, связанным с “культом личности”. Любые другие трактовки культа личности исключались.

УКАЗАНИЯ МОСКВЫ ДЛЯ ЭСТОНИИ: БОЛЬШЕ ВНИМАНИЯ ЭСТОНСКОМУ ЯЗЫКУ И ВЫДВИЖЕНИЮ МЕСТНЫХ КАДРОВ

После ХХ съезда аппарат ЦК КПСС обратился к разбору идеологической работы, проводимой в Эстонской ССР. В Эстонию отправили очередную бригаду инспекторов,^[27] которая в июле 1956 года подготовила записку об идеологической работе в партийных организациях республики.^[28] Рассылая этот документ членам Президиума ЦК КПСС, Е. Громов сообщал, что в Эстонской ССР в области идеологической работы существуют серьезные недостатки, причем положение не улучшилось даже после ХХ съезда. Громов предложил обсудить вопросы идеологической работы в Эстонии на специальном Пленуме ЦК КП Эстонии.^[29]
Инспекцию, целью которой было оказание практической помощи ЦК КП Эстонии по вопросам идеологической работы в свете реализации решений ХХ съезда КПСС,^[30] проводили инспектор ЦК КПСС Т. Калинников и инструкторы отделов ЦК: В. Таланов из отдела пропаганды и агитации, П. Жеребцов из отдела науки и высших учебных заведений, Б. Кулешов из отдела культуры и В. Засорин из отдела партийных организаций ЦК КПСС по союзным республикам. Хотя записка была готова еще в июле 1956 года, руководству КП Эстонии ее предъявили только в августе – так решил Секретариат ЦК КПСС.^[31] Без сомнения, записка должна была лечь в основу решения о созыве Пленума ЦК КП Эстонии.
Во вводной части докладной записки подчеркивались успехи, достигнутые Эстонской ССР в области промышленности и сельского хозяйства, но одновременно говорилось, что решения ХХ съезда проводятся в жизнь неудовлетворительно, а в деле основательной реорганизации идеологической работы наблюдаются большие недостатки. За этим следовали формулировки, обычные для подобных докладных записок: слабая связь пропаганды с реальной жизнью, недостаточное общение руководителей с народом, недостаточная бдительность парторганизации в идеологической работе и т. п.
Однако наряду с этими общими фразами записка содержала и гораздо более серьезные упреки. Так, отмечалось, что организация колхозов не ликвидировала разбросанность населения по селам, из-за чего в партийной работе особенно актуальным оставался индивидуальный подход к людям, т.е. разъяснительные беседы с небольшими группами людей, которые очень мало практиковались в Эстонии. Руководство Эстонской ССР обвинялось в том, что оно не уделяет достаточного внимания сельскому населению, из-за чего значительная его часть остается вне переделов влияния парторганизации. На селе распространяются слухи о том, что колхозы – временное явление и людям следует заботиться о своем индивидуальном хозяйстве, а не о развитии коллективного. Серьезным упреком было и указание на низкую продуктивность колхозного труда и неспособность увеличить производство сельскохозяйственной продукции.
Кроме того, московские контролеры считали, что в Эстонской ССР недостаточно учитывались национальные особенности этой союзной республики. Так, на предприятиях все мероприятия проводились на русском языке даже тогда, когда большинство рабочих составляли эстонцы. В докладной записке также осуждалось использование русского языка на республиканских совещаниях. Отдельно авторы записки касались проблемы Нарвы, где в течение трех лет не транслировались местные, т. е. передаваемые из Таллина, радиопередачи, а были доступны только радиопередачи из Ленинграда и Москвы. В вину Нарвскому горкому партии вменялось нежелание проводить разъяснительную работу среди местных эстонцев на их родном языке.
Таким образом, основная критика в записке сосредоточивалась на вопросах недостаточного использования эстонского языка и недостаточного выдвижения местных кадров на руководящие должности, что вызывало у местного населения “правомерное” недовольство, способствовало оживлению “буржуазно-националистических настроений” и ослабляло связь партии с народом. Доказательством последнего, по мнению инспекторов ЦК КПСС, была низкая численность рабочих-эстонцев в рядах партии и комсомола (например, на заводе “Вольта” половину всех рабочих составляли эстонцы, но из 120 коммунистов только 16 были эстонцами).
В ЦК КПСС считали, что слабость идеологической работы в Эстонской ССР напрямую связана с подбором и расстановкой кадров. Несмотря на то, что в 1950-е годы многие эстонцы получили высшее партийное образование и приобрели опыт практической работы, ЦК КП Эстонии не направлял их на руководящую работу в идеологические учреждения республики. В то же время многие сотрудники аппарата ЦК КП Эстонии, а также горкомов, райкомов и министерств (напр., министерства культуры Эстонской ССР) не справлялись, как считали московские инспекторы, со своими обязанностями и не умели заниматься вопросами идеологии. Причем указывалось, что, например, первый заместитель министра культуры Нугис не владеет эстонским языком и вообще не способен руководить подчиненной ему отраслью. То же утверждалось и в отношении заместителя заведующего отделом науки и культуры ЦК КП Эстонии Павлова, который, не владея местным языком, не мог выполнять возложенные на него задачи – контролировать деятельность творческих союзов и издательств Эстонской ССР. В докладной записке отмечалось, что из 28 русских, работавших первыми секретарями горкомов и райкомов, эстонским языком владел только 21. Такое положение авторы докладной записки единодушно объявляли ненормальным, так как незнание эстонского языка и культуры ослабляет связь руководства с массами и подпитывает националистические настроения.
Помимо этого, в записке подчеркивались слабая работа ЦК КП Эстонии с молодежью и недостатки в руководстве комсомольской организацией, что выражалось в слабом привлечении молодежи к работе, в растущей преступности, увеличившемся числе попыток пересечь границу,^[32] а также в антисоветской деятельности школьников (создание тайных молодежных организаций в Вильянди и Ныо). ЦК КП Эстонии оказался не способен усилить политическую работу в школах.
Критике со стороны московских инспекторов подверглась и работа ЦК КП Эстонии с интеллигенцией. Ее характеризовали как бессистемную и неэффективную, не учитывавшую специфику Эстонской ССР, где многие учителя, писатели, художники и другие представители интеллигенции получили образование “в условиях буржуазного строя”. Указывалось на то, что руководящие работники мало встречаются с представителями интеллигенции. Например, писатели будто бы жаловались инспекторам из Москвы, что ЦК КП Эстонии вспоминает о них только тогда, когда они совершают какую-нибудь “большую ошибку”. Среди части писателей московские проверяющие уловили нездоровые настроения, отметив, что М. Лаоссон и Л. Реммельгас пытались вывести Союз писателей из-под партийного контроля. Вдобавок многие писатели жаловались, что в Эстонской ССР получило распространение нигилистическое отношение к культуре довоенной Эстонской Республики, причем ссылались при этом на дискуссию в газете “Sirp ja Vasar” (“Серп и молот”), в ходе которой оформилось два противоположных лагеря. Представители одного видели в культурном наследии Эстонской Республики и положительные моменты, тогда как другие называли досоветский период периодом упадка. От имени последних наиболее активно выступал Г. Наан, представлявший, по существу, позицию тогдашнего руководства Эстонской ССР.^[33]
Московские авторы докладной записки не соглашались, что в Эстонской ССР огульно отметалось все наследие досоветской культуры, они указывали, что в течение последних пяти лет местные издательства опубликовали около 70 книг классиков эстонской литературы общим тиражом 1,2 миллиона экземпляров. В то же время в книге “Eesti NSV ajalugu” ревизоры действительно обнаружили неточные оценки некоторых писателей периода Эстонской Республики и заклеймили как необоснованное уничтожение памятников целому ряду эстонских писателей. ЦК КП Эстонии обвинялся и в том, что многие памятники культуры находились в неудовлетворительном состоянии.
С другой стороны, в адрес ЦК КП Эстонии прозвучали обвинения в недостаточно активном разоблачении “буржуазного национализма” и проявлений буржуазной идеологии. В частности, в печати мало говорилось об “антинародной сущности политики эстонской буржуазии” в 1918-1940 годах и об “историческом значении для судеб эстонского народа восстановления советской власти в Эстонии в 1940 году”.
В итоге московские контролеры рекомендовали ЦК КПСС:

1) обсудить на специальном Пленуме ЦК КП Эстонии вопросы идеологии, причем для подготовки Пленума привлечь отделы пропаганды и агитации, науки и высших учебных заведений, а также отдел культуры ЦК КПСС;
2) внимательно проверить кадры, работающие в области идеологии, укрепить их хорошо подготовленными людьми, владеющими местным языком и знакомыми с культурой и бытом эстонского народа;
3) организовать обучение эстонскому языку партийных, советских и хозяйственных работников, распределенных на работу в Эстонскую ССР, причем взять это направление деятельности под должный контроль.

Записка инструкторов ЦК КПСС, безусловно, является примечательным документом, который показывает, что основные проблемы “новой национальной политики”, сформулированной Берией в 1953 году после смерти И. Сталина, оставались актуальными и в 1956 году. Общая схема осуществления этой “новой политики” была такова: по линии МВД собиралась информация о внутренней обстановке в союзной республике (национальный состав руководства, эффективность борьбы с движением сопротивления, злоупотребления властей), на основании этих данных составлялись докладные, которые обсуждались на высшем уровне – в Президиуме ЦК КПСС. На основании составленных Берией докладов в Кремле принимали конкретные решения и передавали их в союзные республики для исполнения. В мае-июне 1953 года Президиум ЦК КПСС приняли линию на:

• прекращение проводившейся до сих пор необоснованной политики массового насилия (в числе прочего предполагалась более гибкая деятельность при подавлении сопротивления) и ежедневной мелочной опеки в официальных учреждениях;
• проведение основательной смены кадров в советских и партийных органах на всех уровнях с выдвижением на руководящие должности местных кадров;
• введение местного языка в официальное делопроизводство союзных республик, учитывая и интересы малых национальных меньшинств (например, использование польского языка в Литве).^[34]

Первым на повестке дня Президиума ЦК КПСС стояло рассмотрение положения в Литовской ССР и на Западной Украине, затем занялись Латвийской ССР и западными областями Белоруссии, третьими на очереди были Эстонская и Молдавская ССР. Такая очередность вполне объяснима: в послевоенные годы именно на западе Украины и в Литве сопротивление было самым сильным, а в Белоруссии и Молдавии к весне 1953 года оно, по сути, сошло на нет, поэтому в отношении этих республик “новый курс” означал в первую очередь политику выдвижения местных кадров.^[35]
В принципе, выдвижение национальных кадров не было чем-то принципиально новым для советской национальной политики. В 1920-е – первой половине 1930-х гг. оно активно осуществлялось в рамках “коренизации” на Украине, в Белоруссии и в других тогдашних союзных республиках, но в 1930-е годы от этой политики отказались.^[36] Поэтому в 1953 году “новая национальная политика” Берии обозначила кардинальный поворот, произошедший за очень короткое время, практически за пару месяцев. С этим поворотом было связано замещение властных структур союзных республик национальными кадрами и внедрение местных языков в делопроизводство. У Л. Берии как проводника “новой политики”, разумеется, имелись свои расчеты: он надеялся получить поддержку на недавно присоединенных к СССР территориях и таким образом укрепить свои позиции в Кремле. Предложенная им более мягкая, чем прежде, модель советизации должна была ускорить окончательное слияние республик Прибалтики с СССР.
Конечно, в 1956 году о Л. Берии и “его” политике не могло быть и речи. Но важно то, что именно Москва требовала выдвижения местных эстонских кадров и большего внимания к роли эстонского языка в управлении республикой.
Пленум ЦК КП Эстонии, проведение которого рекомендовала докладная записка, состоялся в октябре 1956 года.^[37] Доклад об идеологической работе делал второй секретарь ЦК КП Эстонии Л. Лентсман. И. Кэбин и его окружение сумели отстоять консервативную линию и дать “отпор её критикам”.^[38] Информация о пленуме, посланная И. Кэбином в Москву, также была поверхностной.^[39]

“МЕЛКИЕ НЕРЕШЕННЫЕ ПРАКТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ” И. КЭБИНА

Тогдашний глава КП Эстонии не занимался активным продвижением национальных кадров. Его видение проблемы помогает понять документ под заглавием “Заметки по вопросам национальной политики”, посланный им в Москву в апреле 1956 года.^[40] В “Заметках” Кэбин докладывал, что осуществление “на практике ленинской национальной политики” привело к “укреплению дружбы народов”, но “мелкие нерешенные практические вопросы и ненормальные явления” подпитывают деятельность “буржуазно-националистических элементов”.^[41] Далее Кэбин перечислял шесть этих самых “мелких вопросов”.
На первое место он ставил неправильный порядок распределения специалистов. Министерство высшего образования СССР, – писал Кэбин, – нередко распределяет выпускников вузов на работу в другие регионы, не обращая внимания на то, что все они могли бы найти применение в своей республике. Из окончивших Таллинский политехнический институт (ТПИ) в 1956 году 83 инженеров 50 было направлено в другие регионы, тогда как в Эстонской ССР в то же самое время существовала потребность не менее чем в 90 инженерах. Всего же в 1956 году ТПИ закончили 343 специалиста, из которых 172 уехали по распределению в другие регионы. Кэбин отмечал, что в то же самое время в Эстонскую ССР направляются специалисты, в которых республика не нуждается. Например, в 1955 году Министерство нефтяной промышленности распределило в Эстонию несколько десятков химиков. В результате возникли проблемы с обеспечением работой 20 химиков, окончивших ТПИ в том же году. По мнению И. Кэбина, было бы целесообразно использовать специалистов, знающих местный язык, в Эстонии, тогда как в других местах, в иной языковой среде, у них могут возникнуть трудности. В таком же положении находятся и специалисты, присланные в Эстонию из других мест.
Во-вторых, глава КП Эстонии указывал, что среди среднего руководящего звена многих промышленных предприятий (инженеры, начальники цехов, мастера) преобладают приезжие, что нередко затрудняет общение руководства с рабочими и препятствует выдвижению местных кадров.
В качестве третьей проблемы Кэбин называл многонациональный состав рабочего класса Эстонской ССР, что осложняло проведение массовой политической работы на предприятиях: собрания приходится проводить по отдельности для русско- и эстоноговорящих рабочих, а если совместно – то сразу на двух языках. Такая практика, по словам Кэбина, не способствовала развитию чувства общности между народами. Он предлагал транслировать перевод выступлений на собраниях через громкоговорители или же при помощи наушников. Ряд членов Верховного Совета Эстонской ССР также предлагал переводить выступления на заседаниях Верховного Совета на разные языки, чтобы их можно было слушать с помощью наушников.
В-четвертых, Кэбин считал совершенно недостаточной популяризацию эстонской народной культуры среди братских народов СССР. В первую очередь, он имел в виду недостаточное количество переводов авторов из Эстонской ССР на языки народов СССР. То же самое Кэбин относил к музыке, художественному искусству, театру и другим отраслям культуры.^[42]
Пятой проблемой для И. Кэбина было отношение находившихся в Эстонской ССР военных к местному населению, которое в идеале могло стать примером “укрепления дружбы народов”. Однако некоторые военные своим хулиганским отношением, к сожалению, “оскорбляют национальные чувства местного населения”. Военные относятся к национальной культуре и языку с пренебрежением, устраивают в общественных местах пьяные драки, бестактно ведут себя с девушками и женщинами, скандалят на рынках и в магазинах. Национальное достоинство эстонцев они считают проявлением “буржуазного национализма”. По словам Кэбина, эта ненормальная обстановка во многом обусловлена слабой воспитательной работой в военных частях, где солдатам не разъясняют, “как должны себя вести военные среди местного населения”. Глава КП Эстонии высказывал пожелание, чтобы начальников воинских частей обязали улучшить воспитательную работу, обещая со своей стороны, что на местном уровне также будет усилена разъяснительная работа, чтобы воспитать “доверие и уважение” к Советской армии и флоту.
Наконец, в-шестых, Кэбин выражал озабоченность тем, что с введением всевозможных стандартов из продажи исчезли потребительские товары с национальными названиями, даже если они производились в Эстонии. Так, в Эстонской ССР больше не продают табачные изделия с эстонскими названиями (зато есть “Казбек” и “Беломорканал”), нет и эстонского пива (“вкус нашего пива ‘Московское’ совсем другой, чем в Москве”). В целом, это вызывает недоумение у населения, и было бы разумно разрешить в национальных республиках выпуск товаров под местными наименованиями.

ПРОБЛЕМА МЕСТНЫХ КАДРОВ В ЛИТВЕ И ЛАТВИИ

Выдвижение местных кадров и проблема местного языка в 1956 году обсуждались также в Латвийской и Литовской ССР. В Литве вопрос о кадрах, неоднократно ставившийся на повестку дня в аппарате ЦК КПСС, в 1956 году был представлен в сводной записке “О недостатках воспитания кадров в Литовской парторганизации”.^[43] Рассылая эту докладную записку членам Президиума ЦК КПСС, заведующий отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам Е. Громов констатировал, что вышеназванная проблема неоднократно обсуждалась в аппарате ЦК и на неё неоднократно обращалось внимание руководителей КП Литвы А. Снечкуса и В. Нюнки. Тем не менее положение к лучшему не менялось, поэтому Громов рекомендовал вызвать членов Бюро ЦК КП Литвы или, по крайней мере, двух названных им литовских руководителей в Москву в ЦК. Это следовало сделать срочно, до пленума ЦК КП Литвы, который планировался на ноябрь 1956 года.^[44] В записке подчеркивалось, что руководство Литвы недостаточно занимается подготовкой и воспитанием кадров (особенно в сельском хозяйстве) и слишком “либерально” относится к чиновникам, не справляющимся со своими обязанностями. Кроме того, оно не ведет борьбу с влиянием церкви, “враждебной пропагандой”, а также с “буржуазным национализмом”. Литовская интеллигенция в записке характеризовалась как общественный слой, где есть много “заблуждающихся”.^[45] Очень вероятно, что на основании этой записки руководство КП Литвы было вызвано в Москву и с ним провели беседу, но на уровне аппарата ЦК КПСС проблема не была снята с повестки дня.^[46]
В начале 1956 года А. Снечкус отправил в Москву очередной обзор положения в республике, в котором вновь довольно основательно коснулся вопроса о местных кадрах и языке. Он сообщил, что в ближайшее время предполагается предпринять широкое выдвижение местных кадров не только в районах, но и в республиканских организациях (Совет Министров и аппарат ЦК). Глава КП Литвы не скрывал, что одним из препятствий для выдвижения местных кадров является сопротивление приезжих, поэтому его кадровая политика нуждается в поддержке Президиума ЦК КПСС.^[47] Снечкус напоминал о том, что в 1953 году Президиум ЦК КПСС принял соответствующие решения по вопросам национальной политики, но их реализация вызвала в Литовской ССР серьезное сопротивление.
В Латвийской ССР пошли еще дальше, причем отчасти примером послужила Эстония. Дело в том, что на Пленуме ЦК КП Эстонии, проходившем в октябре 1956 года, присутствовали заместитель Председателя Совета Министров Латвийской ССР В. Круминьш, который 12 ноября на заседании Бюро ЦК КП Латвии доложил о происходящих в Эстонии переменах. По словам главы КП Латвии Я. Калнберзиньша, В. Круминьш сравнил положение в Латвии и Эстонии с точки зрения выдвижения местных кадров и нашел, что в Латвии в этом вопросе гораздо больше недостатков. Это и подтолкнуло латвийских коммунистов к более активным действиям.^[48] 19 ноября 1956 года было принято постановление ЦК КП Латвии о некоторых недостатках в реализации ленинской национальной политики в республике, а 6 декабря последовало постановление об изучении латышского и русского языка партийными, советскими и хозяйственными работниками. В конце ноября отдельное постановление об изучении латышского и русского языка работниками, обслуживающими широкие слои трудящихся, было принято также Бюро Рижского горкома.^[49] Все эти меры в принципе одобрил лично Н. Хрущев. В декабре 1956 года он принял главу ЦК Латвии Я. Калнберзиньша, главу правительства Латвийской ССР В. Лациса и председателя Президиума Верховного Совета Латвийской ССР К. Озолиньша. Н. Хрущев был ознакомлен с перспективами развития экономики республики, причем подчеркивалась необходимость ограничения миграции и возведения гигантских предприятий. Шла речь и о выдвижении кадров, владеющих местным языком.^[50]

ПРОБЛЕМЫ ПРИБАЛТИКИ В КРЕМЛЕ ПОСЛЕ СОБЫТИЙ
В ПОЛЬШЕ И ВЕНГРИИ

В конце 1956 г. Кремль занялся Прибалтикой более серьезно. В аппарате ЦК КПСС – точнее, в отделе партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам – нашли, что “проявления национализма” в республиках Прибалтики представляют известную опасность, так как не получают в этих республиках должного отпора, а связь местного руководства с народом слаба. По мнению некоторых руководителей, положение могла поправить разумная кадровая политика, т. е. замена приезжих кадров местными по происхождению руководителями. Заведующий отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам Громов предлагал провести в ЦК отдельную беседу с каждым из лидеров прибалтийских республик – И. Кэбином, А. Снечкусом и Я. Калнберзиньшем – по отдельности.^[51]
К концу ноября 1956 года Гаврилов, заведующий сектором руководимого Громовым отдела, подготовил записку “О националистических и антисоветских проявлениях в Прибалтийских республиках”, которая совершенно очевидно была вызвана к жизни польскими и венгерскими событиями.^[52] Нет сомнений в том, что этот документ должен был служить сценарием для проведения бесед с руководителями республик Прибалтики. По содержанию его можно разделить на две части: в первой описываются “националистические и антисоветские проявления”, причем в основном речь идет о Литве и Эстонии, тогда как Латвия упоминается гораздо реже. В завершающей же части документа сделана попытка найти ответ на вопрос – почему эти “проявления” сохраняются? Сами “проявления” реконструировались в значительной степени на основе поступавшей из республик информации о настроениях населения.^[53]
Так, согласно записке Гаврилова, национализмом были заражены, в первую очередь, студенты Литвы и Эстонии. Их антисоветская деятельность, по мнению властей, проявлялась:

1) в поддержке событий в Венгрии и Польше, что отчетливо проявилось в Вильнюсском университете, где распространяли лозунг “Да здравствует венгерская революция!”. 28 октября на вечере в Таллинском политехническом институте (ТПИ) так же откровенно были поддержаны устремления венгров к свободе (под лозунгами “Да здравствует Будапешт!”, “Да здравствует Венгрия!” и т. п.), а один лаборант высказался в том смысле, что если бы что-либо подобное произошло в Эстонии, он был бы готов встать на защиту Тоомпеа;^[54]
2) в выступлениях против изучения русского языка и против русских вообще. Отмену обязательного изучения русского языка требовали на студенческой конференции, состоявшейся в Вильнюсском университете 28 октября 1956 г.;
3) в планах создания всеэстонской студенческой организации. Такое предложение будто бы было сделано 26 октября студентами ТПИ студентам Тартуского государственного университета (ТГУ). Предлагалось создать общественную организацию, объединяющую студентов, в противовес комсомолу. Это предложение будто бы нашло положительный отклик и в ТГУ, и в Эстонской сельскохозяйственной академии (ЭСХА);^[55]
4) в других антисоветских выступлениях, под которыми подразумевались, в первую очередь, акции студентов все того же ТПИ. Так, по возвращении из колхоза они привезли с собой чучело, на груди которого была вывеска с текстом: “Я повесилось, потому что работа в колхозе была такой тяжелой”. Другой студент вместо военного приветствия поднял руку в приветствии “Хайль Гитлер”. Одновременно в записке подчеркивается, что и руководство университета, и партком расценили эти выходки как шутки, а виновники избежали справедливого наказания.^[56]

Кроме антиправительственных выступлений студентов, в записке перечислялись и другие формы сопротивления, а также другие “проявления”. Например, упоминались события 27 октября 1956 г. в Тарту, когда у памятника Ю. Куперьянову^[57] нашли листовки с подписью “куперьяновцы”. В Записке говорилось и о листовках, распространенных в Тарту (а также в Рапла, где было найдено 5 листовок) 2 ноября, содержавших призыв к вооруженной борьбе. В качестве антисоветских рассматривались встречи выпускников ряда таллинских школ (Гимназии Густава Адольфа, Таллинской русской гимназии, Английского колледжа), состоявшиеся в ресторанах в конце октября 1956 года.
В октябре один из таллинских учителей послал в ЦК КПСС письмо, в котором утверждал, что хотя в 1940 году Эстония и была освобождена от капиталистов, но независимости не получила, что заставляет многих эстонцев беспокоиться о своем будущем. Решением вопроса, по мнению автора письма, могли бы стать отзыв русских и высылка их в Сибирь. По словам автора докладной записки, подобного рода настроения были нередки в среде эстонской интеллигенции. В августе 1956 года на совещании учителей в Эльве один из его участников заявил, что учителя вынуждены лгать “о хорошей жизни в колхозах и о несуществующей свободе”, на что зал реагировал одобрительно.
Литва упоминалась в записке в связи с отмечанием в Вильнюсе и Каунасе 2 ноября 1956 года Дня поминовения усопших. Событие собрало более 20 тысяч участников, по сравнению с предыдущими годами власти зарегистрировали гораздо больше антисоветских акций. Народ требовал свободы, выступая под лозунгом “Свободу Литве!”, на кладбище распевали национальный гимн независимой Литвы и прошествовали мимо здания КГБ, выкрикивая “Долой коммунистов!”. Польские события и преобразования также повлияли на обстановку в республике. Так, решение Польской объединенной рабочей партии о роспуске нерентабельных сельскохозяйственных кооперативов посеяло в Литве ожидания роспуска колхозов. Люди начали распродавать имущество и пытаться выехать в Польшу.^[58]
В докладной записке Гаврилов писал, что многие местные коммунисты подают своим поведением плохой пример населению. Так, секретарь ЦК КП Литвы В. Нюнка утвердил решение Вильнюсского университета о проведении вступительных экзаменов только на литовском языке, что препятствовало поступлению русских. Документ ЦК КПСС приводил и конкретные данные о выпускниках школ: в 1956 году в Литовской ССР окончило среднюю школу 9320 юношей и девушек, 2520 из них – русские или поляки.^[59]
Недостойное членов партии поведение, по мнению аппарата ЦК, отличало в Эстонии Л. Реммельгаса и М. Лаоссона, которые под прикрытием осуждения культа личности высказывали мнение, что в Эстонскую ССР приехало слишком много русских.
Записка почти не касалась того, что происходило в Латвии. Серьезный упрек содержался там только в связи с обсуждением на Бюро ЦК КП Латвии вопроса о русском языке, в ходе которого многие члены руководства республики высказывали “непартийные” взгляды (Е. Берклавс, К. Озолиньш и др.).^[60]
Отдельно записка подчеркивала, что те, кто имел возможность побывать за границей, возвращаясь, хвалили капиталистический строй.
Завершающая часть записки Гаврилова отводилась под анализ причин, способствовавших, по его мнению, распространению националистических и антисоветских явлений в республиках Прибалтики. Прежде всего, это были нерешительность партийного и советского аппарата в борьбе против этих “явлений”, примирительная позиция и нежелание выносить политически правильные оценки. К сказанному добавлялись слабая политико-просветительная работа среди народных масс и шаблонная пропаганда, не учитывающая особенности республик Прибалтики – значительное влияние “буржуазной идеологии” и давление со стороны зарубежных радиостанций. Проблему Гаврилов видел и в том, что руководство союзных республик не учитывало их внутренние региональные особенности. В первую очередь здесь подразумевалась Литва, где в 10-12 сельских районах жило около 300.000 поляков, но не было ни одного поляка – первого секретаря райкома (среди председателей райисполкомов было два поляка). Аналогично выглядела статистика по председателям колхозов, среди которых часто встречались русские или литовцы, но не поляки. Лекции для населения в действительности читались либо на литовском, либо на русском языках.
Но вопрос о национальных кадрах не ограничивался представительством поляков. На самом деле кремлевское руководство в 1956 году считало, что напряженность внутриполитического положения в республиках Прибалтики связана с незначительной ролью в этих республиках местных кадров. В докладной записке Гаврилова приводились конкретные цифры, демонстрировавшие, что среди членов КП Литвы литовцев было 46,6%, в Эстонии местные коммунисты составляли 44,6%, а в Латвии этот показатель не превышал 32%. Серьезным упущением считалось незначительное число партийных организаций на предприятиях и в колхозах. В записке отмечалось, что по состоянию на 1 октября 1956 года в Эстонии было 863 колхоза, причем в 470 из них не имелось первичных партийных организаций; эти же показатели для Литвы составляли соответственно 1818 и 810, а для Латвии – 1484 и 232. Упоминания в записке удостоилась и слабая работа с комсомолом в республиках. Так, в Эстонской ССР в течение 1953-1956 гг. число комсомольцев сократилось на 10%.
Наконец, в записке упоминались бытовые проблемы населения. Из писем граждан и бесед с ними явственно вырисовывалось недовольство тем, как медленно повышался уровень жизни, росли зарплаты, не поспевая за высокими коммунальными платежами. Гаврилов писал, что бытовыми проблемами населения в прибалтийских республиках не занимались ни на уровне предприятий, ни на каком-либо другом уровне.^[61]

КОНЕЦ ГОДА: КУРС ПАРТИИ НА ОГРАНИЧЕННЫЕ РЕПРЕССИИ

Итак, записка тогдашнего главы КГБ И. А. Серова об опасности буржуазного национализма в Прибалтике, поданная весной 1956 года, получила свое продолжение в начале ноября 1956 года, т.е. тогда, когда кремлевское руководство столкнулось с кризисом в Венгрии, обострившим внутриполитическое положение в СССР. Уже 3 ноября 1956 года И. А. Серов направил в ЦК КПСС новую записку, в которой сообщал, что в республиках Прибалтики и в западных областях Украины “несколько оживилась активность контрреволюционных националистических элементов, особенно за счет лиц, возвратившихся из мест поселения после отбытия наказания”.^[62] И. А. Серов считал сложившееся внутриполитическое положение довольно взрывоопасным и предлагал передать в распоряжение КГБ мобильные войсковые отряды, чтобы при необходимости использовать их “в тех случаях, когда будут возникать отдельные антисоветские проявления”.^[63] Серов высказывал пожелание разместить эти отряды (численностью по 1800-2000 человек) в республиках Прибалтики, Украине, Закавказье и в других регионах, где возможны подобные проявления.^[64]
На этот раз инициатива И. А. Серова не осталась без ответа. 10 ноября 1956 года Президиум ЦК КПСС поручил Серову сформировать особый полк, дислоцируемый в Прибалтике. Тем же постановлением Н. Беляев, Е. Фурцева, П. Поспелов, П. Ивашутин и Р. Руденко обязывались “на основе обмена мнениями на заседании Президиума ЦК разработать необходимые мероприятия по пресечению имеющих место вылазок антисоветских и вражеских элементов и свои предложения внести в ЦК КПСС”.^[65] Так была начата подготовка специального закрытого письма ЦК КПСС, адресованного всем партийным организациям.
После заседания Президиума ЦК КПСС 10 ноября 1956 г. к этому процессу подключился Л. И. Брежнев. Уже 21 ноября ЦК КПСС был представлен проект письма, причем теперь список авторов возглавлял Брежнев, и за ним следовали Фурцева, Беляев, Поспелов, Руденко и Ивашутин. Но этот проект, обсуждавшийся Президиумом ЦК КПСС 6 декабря 1956 г., не удовлетворил его членов. Была сформирована комиссия во главе с Л. И. Брежневым, включающая в состав Г. Маленкова и А. Аристова, в задачу которой входило исправление неверных формулировок текста письма, а также составление проекта закона, который бы предусматривал порядок ведения следствия и рассмотрения дел по обвинению людей, “ведущих антисоветскую и враждебную работу”.^[66] Президиум ЦК КПСС требовал “усилить [письмо] в партийном отношении”.^[67] Когда же речь зашла о роли в разжигании “антисоветских” настроений возвращающихся из лагерей бывших заключенных, Н. С. Хрущев заявил, что не все находящиеся в лагерях заслуживают освобождения.^[68]
Текст закрытого письма обсуждался вновь на заседании Президиума ЦК КПСС 14 декабря, где в него были внесены последние исправления и уточнения. Окончательно отредактированный текст был наконец принят 19 декабря 1956 года под заглавием “Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов”.^[69] Письмо полагалось обсудить во всех первичных партийных организациях по всему Советскому Союзу.^[70]
Во введении к письму ЦК КПСС обращался ко всем коммунистам, стремясь “привлечь внимание партии и мобилизовать коммунистов на усиление политической работы в массах, на решительную борьбу по пресечению вылазок антисоветских элементов, которые за последнее время в связи с некоторым обострением международной обстановки активизировали свою враждебную деятельность”.^[71] Под обострением международного положения имелись в виду, разумеется, венгерские события. В письме речь шла о “жалких остатках антисоветских элементов”,^[72] к которым нужно было применить решительные меры, о необходимости восстановления в партии железной дисциплины и т. д. Обращалось внимание на крупные ошибки парторганизаций в вопросах руководства работой с комсомолом и молодежью. Подчеркивалось, что в высших учебных заведениях ряда городов – Москвы, Свердловска, Каунаса и Таллина – имели место “прямые антисоветские и националистические выступления”.^[73]
Авторы письма указывали на активизацию деятельности “антисоветских националистических элементов” среди студенческой молодежи Литвы и Эстонии и перечисляли основные направления их “враждебной” деятельности:

• выдвижение буржуазно-националистических требований;
• разжигание национальной розни;
• одобрение деятельности венгерских “контрреволюционеров”;
• призывы ликвидировать комсомол и заменить его националистическими молодежными организациями;
• распространение антисоветских листовок.^[74]

Это письмо ЦК КПСС, направленное в парторганизации 19 декабря 1956 г., запустило в тогдашнем советском обществе новую волну репрессий. Оно стало руководством к действию для органов охраны правопорядка СССР и для КГБ. Относительно мягкая политическая линия, проводимая кремлевским руководством до осени 1956 и выражавшаяся в отсутствии единой инструкции для квалификации и производства дел о выступлениях против режима, пересматривалась в пользу более жесткой политики. Главной причиной этой переориентации, бесспорно, были события в Венгрии и Польше, получившие внутри СССР неожиданно большой резонанс. Против распространения вольномыслия было решено использовать старые, испробованные методы – репрессии. При этом речь не шла о возвращении к сталинским временам, т.е. к модели массовых репрессий. Однако в конце 1956 года партия дала добро на осуществление ограниченных репрессий. Перечисление строгих мер сопровождалось напоминанием, что наказывать следует настоящих виновных, не случайных попутчиков. Письмо ЦК КПСС от 19 декабря указывало на определенные общественные группы как на “группы риска”, на которые следовало обратить особое внимание. По угрозой оказались творческая интеллигенция и студенты, то есть те общественные слои, которые сыграли решающую роль в венгерских событиях^[75] и которые наиболее активно отозвались на них в СССР. С другой стороны, власти были заинтересованы в том, чтобы инакомыслие студентов и интеллигенции не слилось с волнениями среди рабочих. На состоявшемся в декабре 1956 года Пленуме ЦК КПСС было принято решение о понижении норм выработки, что, по сути, означало повышение зарплаты рабочих. Эта мера должна была приглушить их растущее недовольство.^[76]
Вслед за распространением письма ЦК КПСС 29 декабря 1956 года КГБ СССР издал указание, обязывавшее местные органы госбезопасности “принять меры к усилению агентурно-оперативной работы по выявлению и изъятию организаторов и вдохновителей антисоветской деятельности из числа буржуазных националистов, троцкистов, террористов и других враждебных элементов”.^[77] Председатель КГБ Литвы генерал-майор К. Ляудис писал позднее в отчете, что письмо ЦК КПСС от 19 декабря сыграло очень важную роль в усилении работы органов безопасности и совместно с директивой КГБ СССР помогло чекистам дать справедливую оценку враждебным проявлениям и увереннее и решительнее работать с антисоветскими элементами в сложившейся обстановке.^[78]
Таким образом, предложенный в 1953 году курс И. А. Серова на завинчивание гаек был наконец воспринят кремлевской верхушкой. Возглавивший КГБ в 1954 году при поддержке Н. С. Хрущева, И. А. Серов являлся сторонником жесткого курса и во внешней политике. Особенно ярко это проявилось в период восстания в Венгрии. Когда венгерские события обсуждались на Президиуме ЦК КПСС 1 ноября 1956 года, именно глава КГБ потребовал применения решительных мер. Предложенное им решение было однозначным: “Оккупировать надо страну”.^[79]
Серов не поддержал и инициативу тогдашнего министра внутренних дел СССР Н. П. Дудорова о реорганизации системы ГУЛАГА. Дудоров предложил, чтобы большинство заключенных отбывало наказание не в лагерях, а в тюрьмах и в том же регионе, где они были осуждены. Такие “западнические” предложения казались неприемлемыми Серову, которого в Кремле поддерживал Л. И. Брежнев, курировавший данный вопрос по партийной линии. Одобрял его курс и Хрущев. Все они считали, что реализация идеи Дудорова, т.е. ликвидация системы лагерей, приведет к исчезновению такого действенного средства перевоспитания, как “общественно-полезный труд”.^[80] Кроме того, содержание заключенных в исправительно-трудовых колониях по месту их осуждения “потребовало бы развертывания колоний в тех регионах, где их не было, что, по мнению критиков проекта, создало бы видимость ‘наличия в СССР огромного количества мест заключения’ и сильно подпортило бы имидж социалистического государства”.^[81]
В целом, курс Серова привел к усилению репрессий в СССР. 1956 год ознаменовал тот рубеж, за которым последовал годовой рекорд репрессий хрущевского правления: в 1957 году зафиксировано максимальное число арестов за “контрреволюционные преступления”,^[82] причем рост репрессий стал явно заметен уже в первые месяцы года.^[83] Знаковость в этом смысле 1957 года подтверждается и официальными данными органов безопасности за все 1950-е годы. Согласно этой статистике, за контрреволюционную – по определению следователей КГБ – деятельность было осуждено: в 1954 году – 2142 человек, 1955 году – 1069 человек, в 1956 году – 623 человека, в 1957 году – 2498 человек, в 1958 году – 1545 человек и 1959 году – 992 человека.^[84]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, из сказанного о значении 1956 года для кремлевской политики в республиках Прибалтики следует:
1. Доклад Н. С. Хрущева на ХХ съезде КПСС не был частью четко разработанного плана вынесения справедливой оценки сталинскому режиму. В первую очередь Хрущев преследовал цель утверждения собственных властных позиций. Тот факт, что доклад, разоблачавший культ личности, получил столь значительный резонанс как внутри СССР, так и на международной арене, для кремлевских властей оказался неожиданностью. Они на это не рассчитывали и вскоре начали восстанавливать утраченные позиции и вновь обуздывать общество. В области внутренней политики это привело к тому, что в конце года партией были санкционированы ограниченные репрессии, а в области внешней политики – к вводу танков в Венгрию для подавления венгерского восстания в ноябре 1956 г.
2. Для республик Прибалтики 1956 год не стал переломной вехой. Как это ни парадоксально, но применительно к этому региону он завершает предшествующий период “новой национальной политики”, которую в 1953 году Кремль начал осуществлять в союзных республиках по инициативе Л. П. Берии. По-прежнему на повестке дня оставались поощрение местных языков и выдвижение национальных кадров на руководящие должности. Такая живучесть “новой национальной политики” объясняется тем, что к ее формулированию и внедрению в 1953 году имел отношение Н. С. Хрущев, позднее предпочитавший не упоминать в ее контексте имя Л. Берии. За три года, прошедших с 1953 г., “новая национальная политика” так и не воплотилась в реальные меры. В долгосрочной перспективе она завершилась чисткой в руководстве Латвийской ССР в 1959 году.^[85] В 1956 году самую консервативную позицию, препятствующую реализации планов Центра, занимал глава КП Эстонии И. Кэбин, а руководители Латвии и Литвы – Я. Калнберзиньш и А. Снечкус – гораздо более решительно сообщали Москве о причинах, мешавших воплощению в жизнь ее требований.
3. Одним из последствий ХХ съезда КПСС и осуждения культа личности стала переоценка предшествовавшей истории страны. Если во всесоюзном контексте это означало в первую очередь реабилитацию коммунистов, осужденных в ходе репрессий, в Прибалтике смысл исторической ревизии был несколько иным. Помимо восстановления доброго имени эстонских, латышских и литовских коммунистов, погибших в период “большого террора” 1930-х годов, тогдашняя “оттепель” повлекла за собой более положительное отношение к периоду независимости в целом, особенно к культуре этого периода. Эта трансформация была очень осторожной, и конечная оценка все равно давалась ЦК компартий союзных республик. Таким образом, контроль властей над историческими интерпретациями сохранялся и в сравнительно более свободных политических условиях. Пример Эстонской ССР демонстрирует, что, начавшись в 1956 году, к началу 1957 года дискуссия о культурном наследии была уже направлена в определенные рамки, приемлемые для руководства республики.^[86]
События в Польше и Венгрии получили в трех прибалтийских республиках, особенно в Литве и Эстонии, довольно широкий отклик. Мобилизация населения, происходившая в Прибалтике, расценивалась Кремлем как опасная тенденция. Без сомнения, здешние события подтолкнули власти к использованию репрессий, однако в целом 1956 год не стал для Прибалтики переломным. Напротив, подавление венгерского восстания для эстонцев, латышей и литовцев было однозначным сигналом, свидетельствовавшим, что советская власть не исчезнет, а сохранится надолго. Это способствовало дальнейшему приспособлению общества к господствующему режиму. В то же время общественное “пробуждение” второй половины 1980-х годов, которое, в конечном счете, привело к восстановлению независимости стран Балтии, позволяет говорить об относительной поверхностности этого приспособления.