ВВЕДЕНИЕ

Многие военные, чиновники и интеллектуалы царской России надеялись окончательно придать своему отечеству статус полноценной европейской державы в результате продвижения империи в глубь Средней Азии. Вне зависимости от политических пристрастий все желали видеть Россию “Европой” в Азии, но в значительно “улучшенном” по сравнению с другими западными державами варианте, что казалось возможным благодаря особенностям национальной русской истории и национального характера. Г. Ф. Федоров, начавший свою службу при первом туркестанском генерал-губернаторе К. П. фон Кауфмане и дослужившийся до управляющего канцелярией генерал-губернатора при Н. А. Иванове, был одним из тех, кто формировал устойчивый риторический штамп российского проникновения в регион. В своих воспоминаниях он писал:

“Заняв с боя какую-либо страну, русский отряд делается тотчас другом населения, [которое] на каждом шагу убеждается в мягкой, гуманной и беспристрастной политике русских и в честном и легальном отношении к побежденным. …Россия вносила с собой спокойствие, неприкосновенность религии, нравов, обычаев и народного суда. Она обеспечивала имущество побежденных, труд их, регулировала и по возможности уменьшала налоги, часто в ущерб собственным интересам, давала народу массу заработков и при всем этом, не ломая вековых традиций населения…, исподволь распространяла в народе начатки цивилизации и прогресса.”^[1]
Это “привнесение европейской цивилизации и прогресса” “отсталым” среднеазиатским народам, риторически выраженное в соответствии с общеевропейскими правилами легитимизации колониальных завоеваний, навязывало туркестанской администрации определенные модели поведения, уже апробированные Европой. Как и другие империалистические мероприятия, культуртрегерство^[2] являлось весьма двусмысленным явлением.^[3]“Плоды цивилизации” распространялись не бескорыстно, а в рамках стандартной программы колониальной эксплуатации региона, которая включала строительство железных дорог, ирригационные работы, внедрение архитектурных новшеств, отмену рабства, распространение системы образования в виде русско-туземных школ, создание библиотек, музеев и научных обществ, реформирование судебной системы и т.д. Как показывают исследования последних лет, все эти новшества соответствовали политическим и экономическим целям российского государства и элит, для которых благо местного населения не являлось определяющим мотивом.^[4]Несмотря на то, что споры о характере русского присутствия в Средней Азии до сих пор не утратили своей актуальности,^[5] амбивалентность этих типичных для колониального контекста акций обнаруживает себя и на примере колониальных архивов русского Туркестана.
Термин “колониальные архивы” используется в данной статье в том смысле, в котором он был сформулирован Бернардом С. Коном (Bernard S. Cohn, 1928-2003). Рассматривая различные модальности присвоения региона, как-то: Historiographic, Survey, Enumerative, Surveillance и Observational / Travel Modalities, – он показал механизмы реализации взаимосвязанных формул “знание есть власть” и “завоевание Индии есть не что иное, как завоевание знания” (речь идет не о присвоении знаний, выработанных в самой Индии на протяжении всей ее истории, а о “производстве” новых знаний о регионе с позиций и в интересах чуждых региону властных структур). Говоря о колониальных архивах, Кон подразумевал под ними созданную англичанами интеллектуальную и художественную продукцию об Индии в самом широком смысле, т.е. научные исследования, художественную литературу, искусство, архитектуру, архивные, музейные и библиотечные собрания. Формируя взаимозависимые и взаимоукрепляющие системы знания, эта продукция способствовала установлению, поддержанию и международной легитимизации колониального режима в британских владениях.^[6]
Настоящая статья является попыткой приложить идеи, отработанные Коном на примере британской Индии, к колониальным архивам российского Туркестана. Обращаясь к анализу документации, находящейся по сей день на территории Средней Азии,^[7] в статье сравниваются четыре типа колониальных архивов: коллекции опубликованных материалов, подлинных документов и фотографий – Туркестанский сборник В. И. Межова и Туркестанский альбом А. Л. Куна; собрание текущей документации туркестанского генерал-губернаторства; сборник Туркестанский край А. Г. Серебренникова.^[8] Будучи далеко не однопорядковыми явлениями “колониального знания”, отделенные друг от друга по времени и отличные по задачам, эти коллекции дают возможность проанализировать четыре различных аспекта российской колонизации Средней Азии с их собственными языками “колонизации” и способами демаркации колониальных объектов. В первом случае мы имеем дело с обширным проектом каталогизации всего ансамбля рационального знания о регионе, созданного представителями западного и российского “миров”. Во втором – со строительством репрезентативно-глянцевого экспортного образа русского Туркестана усилиями колониальной администрации. В третьем – с практически монологичным документальным отражением системы военно-народного управления. Наконец, в последнем – с исторической реконструкцией первых этапов завоевания Средней Азии. Сравнение этих ансамблей позволяет рельефнее реконструировать особенности колониальной ситуации русского Туркестана и проследить через историю их создания отдельные элементы функционирования технологий власти и конструирования ангажированного знания в российском имперском контексте. Вместе с тем, мы попытаемся ответить на вопрос, почему эти архивы должны классифицироваться как “колониальные” и как современным исследователям следует их оценивать.

I. “ТУРКЕСТАНСКИЙ СБОРНИК” ВЛАДИМИРА ИЗМАЙЛОВИЧА МЕЖОВА (1867-1916)

МОТИВЫ СОЗДАНИЯ БЕСПРЕЦЕДЕНТНОЙ КОМПИЛЯЦИИ

Соседство со Средней Азией, несмотря на большие расстояния, отделяющие Россию от мира степей и туранских оазисов, обусловило частые контакты между отдельными представителями торговой, военной и дипломатической элит российской империи и среднеазиатских ханств. История этих контактов восходит к XVIII веку и более раннему времени.^[9]Именно географическим соседством объясняются многие важные географические открытия в “сердце Азии”, которые изменили ее картографический образ.^[10]Однако континентальная протяженность Евразии не гарантировала близкого знакомства с регионом не только широкой публики, но и российских чиновников, отправлявшихся на службу в Туркестан.
Прибыв в Ташкент в 1867 году, первый туркестанский генерал-губернатор Константин Петрович фон Кауфман (1818-1882; генерал-губернатор Туркестана с 1867 по 1882 годы) констатировал пугающие масштабы незнания региона первыми российскими поселенцами, а также сложность пополнения этих лакун на месте. Подготовка обзора по любому актуальному для администрации вопросу в Ташкенте оказывалась невозможной из-за полного отсутствия во вновь созданном генерал-губернаторстве даже некоего подобия библиотеки и периодических информационно-аналитических изданий, не говоря уже о типографии, способной издавать подобную продукцию (открытия типографии пришлось дожидаться вплоть до 1872 года).^[11] Как и другие европейские колониальные администраторы задолго до него, К. П. фон Кауфман хорошо понимал зависимость имперского управления и реализации планов “распространения западной цивилизации” от наличия в Ташкенте собрания западных знаний о регионе.
Ключевые мотивы активной книгособирательской деятельности К. П. фон Кауфмана, проектировавшего установление “рационального” по примеру британской Индии управления новым краем, ясно прочитываются в ранних справках по истории ташкентской библиотеки. Согласно рапорту 1882 года, целью организации “европейской библиотеки” в Ташкенте было “насаждение между жителями мусульманского Востока начал европейской гражданственности и цивилизации”,^[12] а также “удовлетворение умственных потребностей [русского] общества” Ташкента, состоявшего из “служащих гражданского и военного ведомств и торгового сословия”.^[13] Сущность другой, менее идеологизированной, но более актуальной для российских администраторов и поселенцев составляющей этого “просвещенного” проекта была подчеркнута путешественником Дмитрием Логофетом (1865-1922):

“Завоевание русскими войсками наших теперешних среднеазиатских владений и малая осведомленность о Средней Азии вообще и о Туркестанском крае в частности вызвала с самого начала их присоединения необходимость систематического изучения этих новых и совершенно для нас неизвестных стран, а особенности уклада мусульманской жизни понудили собрать все издания, касающиеся Туркестана и сопредельных с ним стран.”^[14]

Как позже писал граф Константин Константинович Пален (1861-1923) в своем 19-томном докладе о результатах ревизии Туркестана 1908-1909 годов,

“признав существенно важным основать в центрально-административном, торговом, промышленном и учебно-воспитательном пункте русских среднеазиатских владений общественную библиотеку и предположив осуществить это мероприятие на средства края, при материальном содействии со стороны учреждений и лиц, служащих просвещению России, Генерал-адъютант Кауфман в августе 1867 года обратился с письмами к Министру народного просвещения, Вице-Президенту Академии наук, Директору Императорской публичной библиотеки, Президенту Императорского русского географического общества и Начальнику Главного штаба с просьбой о книжных пожертвованиях Туркестанскому краю.”^[15]

В дополнение к этому вновь назначенный генерал-губернатор обращался к библиографу Владимиру Измайловичу Межову (1830-1894), работавшему с 1851 года в Императорской публичной библиотеке в Санкт-Петербурге.^[16] Межов был широко известен в России и за ее пределами своими библиографическими указателями по географии, этнологии, археологии, правоведению и педагогике, которые он начал собирать с 1859 года как энциклопедические и универсальные по характеру пособия (в частности, большой известностью пользовалась его Сибирская библиография).^[17] Фон Кауфман просил Межова составить для него библиографический указатель публикаций о Средней Азии,^[18]возможно, надеясь впоследствии по мере необходимости обращаться в столичные или европейские книгохранилища с отдельными заказами или же с ходатайствами о пожертвованиях.
Однако В. И. Межов, реалистично оценив сложность подобной схемы работы для отдаленной колониальной администрации, предложил иной вариант:

“[Когда] в 1867 году К. П. Кауфман обратился ко мне через посредство И. С. Идарова с предложением составить для него библиографические указатели книг и статей, относящихся к Средней Азии вообще и Туркестанскому краю в особенности, [то] при личном свидании с ним я представил, что один голый перечень заглавий при такой отдаленности Ташкента от столицы для него не будет иметь практического значения. Взамен этого я предложил ему составлять “Туркестанский сборник”, в который входили бы самые книги и статьи.”^[19]

Согласно В. И. Межову Туркестанский сборник должен был включать в себя все публикации, вышедшие как в России, так и за границей, будь то газетные или журнальные статьи, разбросанные на страницах разнообразной, нередко труднодоступной периодики, или же целые книги, оригинальные или переводные, без выстраивания иерархий авторитетности или первичных/вторичных источников и без навязывания специально “русской перспективы”. Такой план энциклопедической Туркестаники сильно отдавал гигантоманией. С точки зрения формы подобная каталогизация рационального знания о крае не являлась типичной для колониальных практик западных держав, “ограничивавшихся” созданием на завоеванных территориях “традиционных” библиотек, статистических и картографических сводов, коллекций всякого рода и регулярных обзоров в местной периодике. Именно так происходило дело в британской Индии, где издавались многочисленные Survey и периодические издания типа The Times of India, The Englishman, Pioneer [Lahore] и т.д. (отметим, что и эти более привычные формы структурирования имперского знания с успехом использовались в российском Туркестане). Однако по существу идея всеохватывающего сборника вполне соответствовала духу времени, ориентированного на идеалы Просвещения и на научные подходы Линнея. В этом свете сведение всего разнообразия мира к нескольким тысячам статей в рамках универсальной Энциклопедии и/или размещение его отдельных элементов в строгих таблицах было лишь делом времени. Вне сомнений, утопичный библиографический проект В. И. Межова, несмотря на необычность формы, был созвучен империалистическим амбициям европейских держав, присвоивших себе в одностороннем порядке право на тотальную инвентаризацию завоеванных колоний и на пересмотр их границ и наименований.^[20] Как и в большинстве европейских проектов рационального паноптикума доминируемого мира, субъект колониального знания – как он представлен в Туркестанском сборнике – многопланов. Работавший по заказу высшей колониальной администрации Туркестана российский библиограф из метрополии включал в него всех производителей знания о Туркестане, как российских и западных, так и “местных” среднеазиатских, при условии принятия ими языка европейской модерности и науки.
Для Межова, в 1866 году вышедшего в отставку, составление Туркестанского сборника стало не только средством к существованию,^[21]но и возможностью по-своему, с библиографической точки зрения, реализовать оригинальную идею презентации землеведения одного региона.^[22] Концепция землеведения, Erdkunde, была сформулирована Александром фон Гумбольдтом (Alexandre von Humboldt, 1769-1859) и Карлом Риттером (Carl Ritter, 1779-1858) как форма тотального знания о географическом пространстве, предполагавшая описание его географических, геологических, климатических, природных, этнологических, экономических, культурных и прочих аспектов. Этот подход был чрезвычайно популярен среди российских интеллектуалов того времени, находившихся под сильным влиянием немецкой ориенталистики. Тем не менее планы создания землеведения Средней Азии на русском языке реализовывались медленно. Перевод многочисленных томов Erdkunde Asiens (1832-1833) Риттера под руководством Петра Петровича Семенова-Тяньшанского (1827-1914), который, к тому же, должен был сопровождаться дополнениями (что вытекало из самой концепции Erdkunde и усугублялось активными российскими исследованиями в Туркестане, результаты которых нередко входили в противоречие с текстом оригинала), растянулся на долгие годы.^[23]Столь же непросто создавался энциклопедический словарь Средней Азии, задуманный Русским Императорским Географическим обществом на тех же методологических основаниях.^[24] В этом контексте Туркестанский сборник Межова являлся своеобразным вызовом библиографа известным географам (Межов был тесно связан с ИРГО и нередко готовил для него текущие библиографические справочники^[25]), которых он надеялся обойти при участии К. П. фон Кауфмана.
Идея тотального знания, витавшая в воздухе, прельщала также и генерал-губернатора, который с первых дней своего пребывания в Туркестане искал возможности представить наиболее полный образ края как его raisons d’etre. Например, Кауфман принимал самое деятельное участие в организации туркестанских выставок.^[26] Создание полной библиографической коллекции могло способствовать увеличению его политических дивидендов: благодаря “усилиям русских исследователей при просвещенном содействии первого генерал-губернатора” неизведанный регион далекой Центральной Азии превращался в освоенный и изученный русский Туркестан. Актуальность подобной трансформации была очевидна для XIX века, когда изучение отдаленных азиатских регионов напоминало спортивное состязание между европейскими державами.^[27]
Возможно, что к принятию предложения Межова Кауфмана подтолкнуло знакомство со Сборником статей, относящихся до Среднеазиатских ханств и Киргизских степей. Этот сборник в 1840 – 1860-х годах подготовил для личного пользования чиновник кауфманской администрации, бывший управляющий Казенной палатой и переводчик С. А. Идаров. По словам библиографа Н. В. Дмитровского, семь томов сборника “составляли в то время единственный материал для ознакомления с краем”.^[28] Версия о том, что именно сборник Идарова стал своеобразным, хотя и гораздо меньшим по масштабам, прототипом Туркестанского сборника, высказывалась еще советским библиографом Евгением Карловичем Бетгером. Она кажется вполне реалистичной, так как именно Идарову было поручено вести переговоры с Межовым.
При анализе рассуждений Межова, в которых слышны отзвуки его беседы с фон Кауфманом (несмотря на то, что их опубликованный вариант появился десятью годами позже^[29]), выясняются и другие мотивы реализации этого гигантского библиографического проекта. Так, одним из решающих соображений было стремление укрепить административный статус Туркестана, дав ему определенную независимость от метрополии на уровне выработки текущих административных решений, что мыслилось как гарантия более продуманной и адекватной политики:

“Сборник”, подобный настоящему, – писал В. И. Межов, – более чем необходим для края, который отделяют от нас несколько тысяч верст. Энциклопедия, в которой по возможности были бы собраны сочинения, касающиеся прошедших судеб края и разных сторон его общественной, административной и экономической жизни, должна быть настольной книгой для тех лиц, которым вверено управление края. …Отделенный от своей метрополии несколькими тысячами верст и непроходимыми степями, Туркестанский край во многих вопросах своей внутренней экономической жизни должен руководствоваться собственными силами и соображениями. …Почем знать, быть может, некоторые из статей, входящих в состав “Сборника”, и не только капитальных, но даже по-видимому ничтожных, могут кинуть новый свет на какой-нибудь административный и экономический вопрос.^[30]

Идеально соответствуя представлениям фон Кауфмана об “уникальности” Туркестана, задумка Межова позволяла трансформировать провинциальный Ташкент в центр сосредоточения информации о Средней Азии, что укрепляло довольно шаткие на первых порах позиции нового генерал-губернаторства.^[31] Межов уловил обеспокоенность фон Кауфмана, стремившегося защитить от критики собственное видение колониального управления Туркестаном:

“…имея в моем сборнике под руками все, что в последние годы писали о Средней Азии и Туркестане, – писал Межов в письме фон Кауфману 13 мая 1869 года, – Вы будете иметь возможность печатно опровергать разные небылицы и часто умышленные искажения фактов тех лиц, которые писали с чужих слов или старались видеть предмет через призму своекорыстных видов и мелких личных интересов.”^[32]

А в 1878 году, подводя первые итоги своей работы, Межов с гордостью констатировал эффективность этого оружия против критиков, муссировавших идею о “ненужности” и “чрезвычайной накладности” Туркестана для России:

“Уже одно это количество печатного материала, появившегося в свет в течение последних 10 лет, достаточно ясно доказывает, настолько наше общество заинтересовано новоприобретенным краем. Из настоящего систематического указателя всякий увидит, что этот край был исследуем и описан во всевозможных отношениях и, быть может, известен нам более, чем, например, наши северные губернии или Сибирь, которые, однако же, принадлежат России несколько столетий.”^[33]

Помимо этого, Межов указывал, что собранная воедино информация будет способствовать более интенсивному развитию русского капитализма в Азии,^[34]

“открыв нам среднеазиатские рынки для сбыта наших мануфактурных товаров. Быть может, недалеко и то время, когда наши караваны будут доходить до Индии и взамен наших мануфактурных произведений привезут нам сокровища Востока. Проведение железной дороги в недалеком будущем через наши среднеазиатские владения вплоть до самой Индии, для чего имеются многие проекты, еще более разовьет нашу торговлю… [Н]ашему обществу близки интересы новозавоеванных стран в Средней Азии, главная цель которых заключается не в увеличении территории, а в развитии и обеспечении нашей торговли со среднеазиатскими ханствами, а впоследствии, может быть, и с Индией.”^[35]

Роль информации в этих грандиозных проектах развития русской коммерции на Востоке и последующего подчинения его русскому влиянию казалась Межову особенно важной на фоне разворачивавшейся “Большой Игры” по разделению сфер влияния в Средней Азии:

“…англичане, повсюду ревниво охраняющие свои торговые интересы, зорко следят за каждым поступательным движением русских в глубь Средней Азии. Они посылают посольства и экспедиции к разным владетелям Средней Азии, заключают с ними союзы ввиду предвидения опасности со стороны России; они уже начали войну с Шир-Али из-за политического и торгового преобладания. В своей литературе они внимательно следят за всем, что выходит в свет по среднеазиатскому вопросу; составляют библиографические указатели и т.п. Будем ли мы дремать в это время? Литература среднеазиатского вопроса, заключающаяся в 200 томах “Туркестанского сборника”... отвечает категорическим отрицанием.”^[36]

В этой информационной войне Туркестанскому сборнику отводилась еще одна роль: он должен был служить доказательством особого характера русского присутствия в Азии. Несмотря на то, что вычленение национальной перспективы не являлось целью Межова, “русскость” коллекции обусловливалась доминированием в ней российских источников, представлявших российское прочтение европейского присутствия в Средней Азии и подчеркивавших мессианскую роль “гуманных” русских колонистов в Туркестане, а также их приоритетный вклад в изучение и “просвещение” края (что легко объяснялось официальной закрытостью региона для западных путешественников).
Небезынтересно, что эти преимущественно экономические, административные, политические, геополитические или личные соображения были впоследствии, после смерти К. П. фон Кауфмана, дополнены аргументами гуманитарного характера. Как писал Д. Н. Логофет, один из первых составителей истории Туркестанского сборника,

“выдвинутый [вскоре после завоевания] ряд вопросов о туркестанской окраине и её значении для государства способствовал появлению в повременных изданиях огромного количества статей, затрагивающих политическое и экономическое положение Туркестана, причем отсутствие специальных книг по Туркестану и сопредельных с ним стран ставило в необходимость для правильного освещения вопроса знакомиться с очень большим количеством материалов, разбросанных на страницах почти всех газет и журналов за большой период времени.”

Тяжелый труд поиска нужной информации в море разнообразной периодики мог быть успешным, только если помимо детальных библиографических каталогов существовали бы идеальные библиотеки, содержащие всю упоминаемую в каталогах литературу.

“Желание прийти на помощь ученым и исследователям и изменить это безвыходное положение было блестящим образом разрешено бывшим Туркестанским генерал-губернатором К.П. Кауфманом, который, признавая необходимость в целях сохранения всех статей, касавшихся Средней Азии и сопредельных с ней стран, изъявил согласие на издание особого Туркестанского сборника, в который должны были войти все статьи, появляющиеся в периодической печати, и издания на русском и иностранных (преимущественно английском) языках.”^[37]

Туркестанский сборник к началу ХХ века, бесспорно, превратился в один из кирпичиков нерукотворного памятника “устроителю края” генералу К. П. фон Кауфману и его “просвещенной” политике в Туркестане, а также и всему российскому присутствию в Средней Азии.

СОЗДАНИЕ “ТУРКЕСТАНСКОГО СБОРНИКА” И РЕЗОНАНС ЭТОГО БИБЛИОГРАФИЧЕСКОГО ПРОЕКТА

Когда речь шла об имидже Туркестана и о подготовке инструментов для управления им, фон Кауфман, не скупясь, брал на себя все расходы.^[38] Генерал-губернатор имел право “перемещать статьи сметы военно-народного управления, не выходя из общей суммы”, а также располагал “значительными экстраординарными кредитами”.^[39] Однако чрезвычайная свобода в распоряжении финансами и частое использование “черной кассы” генерал-губернаторства регулярно навлекали на фон Кауфмана критику со стороны многочисленных ревизоров. Как позже писал сам Межов, за первые десять томов, которые он “в виде опыта” послал в Ташкент, фон Кауфман заплатил ему 1000 рублей:

“Такое неожиданное и щедрое вознаграждение заставило меня усилить мои труды и в следующие годы, за тот же гонорар я посылал от 20 до 30 томов. Наконец в последние годы управления Туркестанским краем К. П. Кауфманом я условился доставлять ему ежегодно от 40 до 50 томов за 1000 руб. вознаграждения.”^[40]

В этом контексте вполне понятны слова Межова о том, что именно “благодаря просвещенному вниманию и участию” фон Кауфмана идея Сборника получила “фактическую возможность” быть реализованной, а потому посвящение всего труда первому туркестанскому генерал-губернатору было для библиографа само собой разумеющимся шагом.^[41]
Фон Кауфман первоначально рассматривал этот сборник как свою личную собственность и хранил его у себя в резиденции (Белый дом) как единственный существующий источник информации о вверенном ему крае.^[42] Выбор места хранения определялся и тем фактом, что прибытие первых томов Туркестанского сборника в Ташкент в 1868 году на два года опередило открытие Ташкентской публичной библиотеки, где впоследствии Сборник обрел свой постоянный “дом”.^[43] В 1872 году фон Кауфман сообщал, что 41 том Туркестанского сборника уже поступил в библиотеку, служа “прекрасным материалом для желающих заниматься изучением Средней Азии”.^[44] Библиотека тоже находилась в ведении главного начальника края, оплачивавшего на первых порах съем и содержание частной квартиры, где она располагалась.^[45]
Отметим, что через два года после появления первых томов Туркестанского сборника начали издаваться местные Туркестанские ведомости (первый номер вышел 28 апреля 1870 года, а всего за первый год издания было выпущено 17 номеров).^[46] Подобно Сборнику, это информационное издание, утвержденное царем в 1869 году по представлению военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина (1816-1912; министр в 1861-1881), также должно было выражать специфичность Туркестана как колонии. Его издательская программа, в которой можно усмотреть отзвуки идей Межова, изначально задумывалась как

“значительно отличающ[аяся] от общей программы губернских и областных ведомостей. Газета должна была сообщать правительственные и административные распоряжения, относящиеся до Туркестанского края, способствовать всестороннему изучению его и с этой целью помещать преимущественно научные статьи, касающиеся Туркестана. Политические и социальные вопросы внутренней России могли быть затрагиваемы лишь постольку, поскольку они касались интересов Туркестанского края.”^[47]

Задуманные с этих позиций Туркестанские ведомости идеально дополняли Туркестанский сборник К. П. фон Кауфмана-В. И. Межова, ибо

“главная задача [их] заключалась в том, чтобы быть органом административной власти в крае и распространять не только между лицами, служащими в крае, но и среди образованной русской публики по возможности верные, точные и подробные сведения о Туркестанском крае и сопредельных ханствах, о нравах и жизни туземцев, об их обычаях, общественном их устройстве, духовной деятельности, промышленности и торговли, наконец о жизни русского населения в крае и тех исключительных условиях, в которые поставлено это население.”^[48]

Реализация проекта Туркестанского сборника отличалась методичностью. Безвыездно находясь в Санкт-Петербурге, Межов в течение 20 лет ежедневно просматривал массу отечественной и иностранной периодики и книг, выписываемых отовсюду, вырезал посвященные Средней Азии статьи, систематизировал их по возможности по темам и годам, наклеивал на листы писчей бумаги “в бумажные рамки”, составлял аннотации и брошюровал отдельными томами одинакового формата; титульный лист, предисловие и оглавление ко всем томам всегда печатались в типографии. Нередко в эти добротно переплетенные тома включались и целые книги.^[49] За годы правления К. П. фон Кауфмана Межов успел подготовить 250 томов, которые при последующих генерал-губернаторах М. Г. Черняеве и Н. О. фон Розенбахе вплоть до момента временного прекращения издания в 1887 году были дополнены еще 166 томами. Всего же за время беспрерывного двадцатилетнего издания Туркестанского сборника с 1867 по 1887 годы Межовым было издано 416 томов, включающих в себя 4713 публикаций. Издание сопровождали 3 тома алфавитных и систематических указателей.^[50]
Уже на этом первом этапе формирования Туркестанский сборник воспринимался как “замечательное явление среди так называемых ‘Unica’ русской литературы”.^[51] Миф о тотальности собранных в этой энциклопедической компиляции сведений укреплялся от одной восторженной рецензии к другой:

“Настоящее издание есть первая в этом роде удавшаяся попытка свести в одно целое литературу землеведения известной области нашего отечества; в состав этих объемистых, довольно изящно переплетенных томов... вошло все, что только писано когда-либо о Туркестанском крае;^[52]...всякий интересующийся Средней Азией мог найти в Сборнике решительно все, что вышло из-под печатного станка, начиная с серьезных ученых статей на всех европейских языках и кончая мелкою газетною заметкой;”^[53] и т.д.

Сам Межов указывал на некоторые пробелы в своем труде, связывая их исключительно с неотзывчивостью местных издателей, которые порой даже не возвращали посланные им заранее деньги.^[54] Помимо этого, писал он, в Сборник “не вошли статьи из Туркестанских ведомостей, за исключением тех, которые были перепечатаны в четырех томах Ежегодника Маева.”^[55] Однако это не меняло позитивную тональность его оценки всего издания к 1878 году: “Впрочем, недостающих книг и статей в моем Сборнике весьма немного, едва ли десятая часть всего вышедшего в последний десятилетний период времени”. Правда, с определенной осторожностью Межов добавлял: “Я имею здесь в виду одну только русскую часть Сборника”.^[56]
Резкой критики в адрес его труда в первые годы комплектования Туркестанского сборника практически не было. Исключение представлял лишь географ Иван Васильевич Мушкетов (1850-1902), писавший, что

“к сожалению, г. Межов весьма невнимательно отнесся к своему поручению и выполнил его довольно небрежно. Так в Сборнике упомянуты нередко не имеющие никакого значения, мелкие заметки и рядом пропущены весьма важные статьи, не говоря уже об иностранных, но даже много русских. Но, несмотря на все недостатки, которые легко поправить, сборник Межова все-таки представляет довольно подробный свод литературы...”^[57]

Таким образом признавалось, что Туркестанский сборник представлял собой минибиблиотеку и в этом качестве являлся безусловным украшением Ташкентской публичной библиотеки, которую востоковед В. В. Бартольд (1869-1930) оценивал как одно из наиболее полных на тот период собраний, содержавших “почти все известные тогда источники и пособия для изучения истории края, между прочим и подлинные сочинения восточных географов и историков...”,^[58] а академик А. Ф. Миддендорф классифицировал как “образцовую, единственную в своем роде”.^[59]
Слава об удивительной коллекции дошла и до колониальной администрации британской Индии, глава которой лорд Керзон (Georg Nathaniel Curzon, 1859-1925) писал в 1889 году, очевидно путая Туркестанский сборник и Ташкентскую публичную библиотеку, что последняя представляет собой

“лучшую коллекцию работ о Центральной Азии, опубликованных с 1867 года, которую только можно найти в мире. Не только книги и брошюры, но и все журнальные и газетные статьи были включены в эту коллекцию, что подталкивает меня думать, что и эти скромные страницы [моей книги] в один прекрасный день найдут там себе покой. Эта библиотека была в незначительной степени финансирована государством. Она была каталогизирована и систематизирована в хронологическом порядке господином В.Л. [неточность Керзона, читай В.И. – С.Г.] Межовым, который продолжает публиковать в Санкт-Петербурге серию томов под названием “Туркестанский сборник”, где каждое дополнение появляется строго аннотированным; это собрание представляет из себя наиболее полную библиографию по среднеазиатскому вопросу, что существует на сегодняшний день.”^[60]

Межов был в курсе подобной оценки Туркестанского сборника. Не без гордости в предисловии к указателю 1884 года он писал о “подражании ему англичан в Индии”,^[61] “забывая”, что в этом мире зеркальных отражений, на которых строилась вся “Большая игра” по разделу Средней Азии, именно библиографические усилия англичан когда-то послужили моделью для его проекта.
Не останавливаясь более на оценке полноты энциклопедического труда Межова (этот аспект достаточно хорошо изучен^[62]), отметим, что уникальность этому собранию, помимо числа и характера собранных в нем публикаций, придавала и длительность их собирания. Несмотря на хронические финансовые затруднения туркестанского генерал-губернаторства и утопичность самого проекта, все более усугублявшуюся по мере нарастания объема печатной продукции о Средней Азии, Туркестанский сборник развивался. Даже с лакунами он представляет своеобразную хронику практически всего периода российского присутствия в Средней Азии в царское время. В деликатный момент, когда вскоре после смерти разбитого параличом фон Кауфмана,^[63] в декабре 1882 – январе 1883 годов, генерал-губернатор Михаил Григорьевич Черняев (1828-1898; генерал-губернатор в 1882-1884) временно закрыл Ташкентскую публичную библиотеку, Туркестанский сборник продолжал собираться в Санкт-Петербурге.
Его издание было прервано на 416 томе в июне 1887 года генерал-губернатором Николаем Оттовичем фон Розенбахом (1828-1901, генерал-губернатор в 1884-1888), который, согласно язвительным отзывам подчиненных, “о Туркестане знал меньше, чем о Зулуленде”.^[64] Заново открыв Ташкентскую библиотеку, фон Розенбах разорвал контракт с Межовым, мотивируя свой жест отсутствием средств, уменьшением общих кредитов края^[65] и... недостаточной полнотой Туркестанского сборника, ставившего под вопрос его библиографическую ценность. Последний аргумент фон Розенбах почерпнул из рапорта 1884 года, представленного инспектором ташкентских училищ Николаем Петровичем Остроумовым (1846-1930) и первым библиотекарем Ташкентской библиотеки и помощником редактора газеты Туркестанские ведомости Николаем Васильевичем Дмитровским (1841-1910). В рапорте содержался анализ наличных томов Сборника. Констатировав ряд важных пробелов и чрезвычайно завышенную стоимость проекта, ташкентские интеллектуалы предложили ограничить составление Сборника исключительно газетными публикациями, а книги и журналы, купленные в столице, отправлять напрямую в Ташкент. В ответ Межов отказался от работ по продолжению Сборника.^[66] Впоследствии в ходе многословной переписки между библиографом и генерал-губернатором было достигнуто следующее соглашение: Межов продолжал собирать только газетные и журнальные статьи; он должен был закупать и отсылать в Ташкент книги согласно списку, утвержденному наблюдательным комитетом Ташкентской библиотеки и составлять отдельные тома из статей неофициальной части Туркестанских ведомостей.^[67] Однако после трех лет натянутых отношений проект был полностью остановлен. “Некоторая перемена взглядов”, по дипломатическому выражению Логофета,^[68] тяжело задела Межова, который не ожидал подобного поворота и не нашел никаких аргументов в свою защиту:

“...с большим прискорбием узнал, что Н. О. Розенбах решился прекратить составление Сборника. Что ж делать, против этого нечего возражать. Против нет, говорит пословица, и суда нет.
...Еще раз сожалею, что вследствие разных финансовых соображений я должен прекратить свою деятельность в пользу Туркестанского края.”^[69]

Несмотря на прекращение финансирования, Межов все же завершил в 1888 году подготовку последнего указателя к своим заключительным томам.
Через семь лет после этого события Межов умер. Публикаций о Средней Азии с каждым годом становилось все больше, что потенциально еще более подрывало идею тотальной компиляции, а регулярно (с 1884 года) функционировавшая Ташкентская библиотека на ином уровне и в иной форме могла продолжать дело коллекционирования Туркестаники. И, однако, издание Туркестанского сборника возобновилось в 1907 году, и вновь под влиянием геополитических соображений:

“Как ни богата эта [ташкентская] библиотека, приходится вспомнить [писал Логофет, призывая купить частные библиотеки Н. Ф. Петровского, П. И. Хомутова и Н. В. Дмитровского и продолжать пополнение Туркестанского сборника], что английская библиотека в Калькутте располагает еще большим книжным материалом благодаря тем колоссальным средствам, которые расходуются ею на приобретение как отдельных изданий и книг, касающихся Азии и выходящих на всех языках, так ровно и целых библиотек, покупаемых у частных лиц.”^[70]

Помимо этого, видимо, была учтена также и высокая затребованность Туркестанского сборника в Ташкентской публичной библиотеке. Согласно отчетам за 1903 и 1904 годы, в читальном зале различные тома Сборника были востребованы 609 и 1000 раз (всего же за 1903 год в библиотеке было выдано 12.110 томов и 14.110 томов – в 1904 году), уступая первые места только “словесности” и периодике для 1903 года (соответственно – 690 и 550) и периодике – для 1904 года (6.750).^[71]
По инициативе наблюдательного комитета при Ташкентских музее и библиотеке и при личном участии нового генерал-губернатора Туркестана Николая Ивановича Гродекова (генерал-губернатор в 1907 году, до этого военный губернатор Сырдарьинской области) подготовка Туркестанского сборника была поручена специально сформированному с этой целью комитету. С 1911 года после смерти Н. В. Дмитровского, бывшего душой проекта, основную работу по составлению сборника взял на себя востоковед Александр Александрович Семенов (1873-1958).^[72]
За первый (1907) год существования возрожденного Туркестанского сборника было подготовлено 34 тома,^[73] на что ушла 1000 рублей из земской сметы,^[74] за 1908 год – 45 томов, а за 1909 год – 44 тома. И хотя полное энтузиазма, но несколько легковесное пожелание Логофета вскоре увидеть “еще... 500 [новых] томов этого полезного издания”,^[75] “имеющего научно-просветительское значение для всего Туркестанского края”,^[76] не осуществилось, всего за девять лет, т.е. с 1907 года до момента полного прекращения издания в 1916 году по причине отъезда фактического редактора последних 48 томов А. А. Семенова, было выпущено 175 томов.^[77]
Несмотря на по-прежнему интенсивный, хоть и неровный, ритм работы, вновь возрожденный после двадцатилетнего перерыва Туркестанский сборник во многом отличался от своего варианта под редакцией В. И. Межова. Как можно судить по документам того времени, подготовка томов отныне проводилась исключительно в Ташкенте на основе “журналов и газет, русских и мусульманских, получавшихся ташкентской публичной библиотекой”; “отдельные крупные издания решено было… не включать в сборник”, “книги хранить на общих основаниях”, “составлять [сборник] только из газетных и журнальных статей и мелких брошюр”, “для частичного пополнения пропуска в 20 лет бралось кое-что за этот срок из Русского Инвалида, Правительственного Вестника и Туркестанских ведомостей”, детальная систематизация и каталогизирование отсутствовали, как и иностранные публикации (призыв Д. Н. Логофета к Генеральному штабу войск Туркестана о передаче в библиотеку уже прочитанной английской периодики остался без ответа).^[78]
При этом в кругах высшей администрации несколько изменилась оценка Туркестанского сборника, который воспринимался исключительно как инструмент управления краем, своего рода глобальная статистическая сводка, лишенная признаков “просветительского” проекта и не направленная на формирование “гражданственности”:

“Хотя “Туркестанский сборник” и ведется при Туркестанской публичной библиотеке, – писалось в официальной справке непременного члена от Министерства финансов в Совете генерал-губернатора от 18 декабря 1908 года, – но по существу своему представляет собою обширное собрание самого разнообразного материала, касающегося всех сторон краевой жизни и причем всех областей края, ввиду чего ведение этого сборника является по существу собиранием обширного статистического материала, лишь для удобства сосредоточенного при Туркестанской публичной библиотеке в Ташкенте.”^[79]

Подобная оценка прозвучала в момент сокращения дотаций на содержание Ташкентской библиотеки с целью сохранить кредиты на компиляцию Сборника, материалы которого были, как писалось в многочисленных циркулярах, важны для административного аппарата всех уровней, как в городах, так и в сельских местностях. Общий итог, однако, был неутешительный: хотя “Сборник теперь обходится дешевле, чем раньше, – писал обозреватель [А. А. Семенов?], – но в настоящем своем виде… значения прежнего он иметь не может”.^[80] Эту точку зрения разделял и В. В. Бартольд, составлявший во время своих командировок детальные обзоры существующих в Туркестане документации и источников: “последние тома ‘Туркестанcкого сборника’ в отношении полноты и аккуратности стоят несравненно ниже прежних, составленных покойным В. И. Межовым”.^[81]

“ТУРКЕСТАНСКИЙ СБОРНИК”: ПАМЯТНИК КОЛОНИАЛЬНЫХ АРХИВОВ ЦАРСКОГО И СОВЕТСКОГО ВРЕМЕН?

Несмотря на столь пессимистическую оценку, общий ансамбль Туркестанского сборника, даже с учетом его неполноты, остается важнейшим памятником колониальных архивов российского Туркестана царского времени и... советской Средней Азии. Подобное утверждение, несмотря на весь свой кажущийся алогизм, имеет право на существование. Остававшийся в тени в первые десятилетия советской власти, Туркестанский сборник, комплектование которого прекратилось в 1916 году, вновь привлек к себе интерес на этапе радикального пересмотра концепции “тюрьмы народов”, повлекшего изменение взглядов советских историков на колониальное прошлое царского Туркестана.^[82] Теория “наименьшего зла” позволила советским специалистам позитивно оценить многие элементы колониальной ситуации, в частности формирование колониальных архивов, изучение которых теперь разрешалось. Архивы стали восприниматься как сугубо “научное”, “прогрессивное” начинание российских просветителей. Эпитет “колониальный” по отношению к царскому Туркестану, широко применявшийся царской администрацией, был вымаран из советской лексики. Сформулированная к началу 1950-х годов концепция “добровольного присоединения” предполагала исключительно позитивную оценку любых собраний документации царского времени. В 1939 году, в ситуации самоутверждения советской империи посредством присвоения истории империи царской, советский библиограф Евгений Карлович Бетгер (1887-1956) смог укомплектовать Туркестанский сборник тремя томами книги Михаила Африкановича Терентьева (1837-1909) “История завоевания Средней Азии с картами и планами”. Выбор именно этого произведения неизбежно рождает вопрос о возможной преемственности двух режимов и о роли историка и библиографа, попытавшегося таким способом принять пассивное участие в дискуссии о позитивной/негативной роли российского завоевания/присоединения Средней Азии и/или подчеркнуть важность работы своих дореволюционных предшественников и учителей.
Советское “вмешательство” в структуру Туркестанского сборника не исчерпывается этим единичным актом. Если подробные указатели к первым 416 томам, как уже говорилось, были опубликованы самим В. И. Межовым (Санкт-Петербург, 1878-1888, в 3-х т.), то указатели к последующим 175 томам были составлены в сталинскую эпоху, в 1940-1953 годах, тем же Е. К. Бетгером и О. В. Масловой. Высокая оценка востоковеда барона Виктора Романовича Розена (1849-1908), данная межовским указателям, которые, по его словам, должны быть “настольной книгой всякого занимающегося Средней Азией, её прошлым и настоящим”,^[83] вполне может быть применена и к советским указателям, которые, к сожалению, остались неопубликованным, но важным дополнением к Туркестанскому сборнику.^[84]
В начале 1950-х гг. изменился и статус Туркестанского сборника, который в 1953 году (на момент окончания подготовки советских аннотаций) передали в отдел редких изданий Ташкентской библиотеки имени Алишера Навои, тем самым повысив его оценку по сравнению с обычным памятником “краеведческой” литературы. В этом же отделе усилиями Е. К. Бетгера были собраны 23 тома аналогичной компиляции, созданной в 1870-1890 годах Н. В. Дмитровским.^[85] Бетгер стремился восполнить существующие в Туркестанском сборнике лакуны и с помощью других компиляций, в частности – семи томов журнальных вырезок С. А. Идарова, включающих в себя 89 публикаций за 1849-1867 годы,^[86] и двух томов Александра Константиновича Гейнса (1834-1892), собранных главным образом из статей, увидевших свет в Известиях Русского Императорского географического общества и в Военном Сборнике 1850-х – начала 1860-х годов.^[87] В 1952 году в отделе редких книг Библиотеки им. Ленина в Москве (ныне Публичной библиотеки) Бетгер обнаружил еще 29 томов Туркестанского сборника (с 417 по 446 том), носящего название Туркестан. Сборник статей, заметок и корреспонденций о Средней Азии, напечатанных в газетах (столичных). Согласно реконструкции Бетгера, компиляторами этих томов были Межов, а затем Дмитровский.^[88] Составив к некоторым из этих томов карточный каталог,^[89] Бетгер, всю жизнь скрупулезно пополнявший отдел редких книг Ташкентской библиотеки, внес весьма ощутимую лепту в создание библиотечных архивов российского Туркестана.
Подводя итог истории Туркестанского сборника, отметим, что этот памятник колониальных архивов российского Туркестана, завершенный с точки зрения комплектования и аннотирования в советское время, остается крупнейшим и уникальным в своем роде (в первую очередь по форме) произведением. В своей окончательной редакции Туркестанский сборник насчитывает сегодня 594 тома, включающих в себя 10.710 наименований (416 первых межовских томов петербургского периода датируются 1867-1887 годами; 175 томов ташкентского периода под редакцией Н. В. Дмитровского и А. А. Семенова – 1907-1916 годами и 3 последних тома под редакцией Е. К. Бетгера – 1939 годом).^[90]
Важность этого собрания нашла косвенное подтверждение и в том, что после распада СССР в течение нескольких лет Туркестанский сборник был полностью сканирован издательским домом Media-Land в Ташкенте, работающим в сотрудничестве с библиотекой имени Навои. Благодаря этому возникла одна из первых цифровых библиотек на постсоветском пространстве и первая обширная цифровая коллекция Туркестаники в мире.^[91] Электронная версия Туркестанского сборника имеется сегодня в распоряжении научных центров в Казахстане, Японии, Южной Корее и Германии. Регулярное обращение к Сборнику современных исследователей подтверждает наблюдения Логофета, писавшего на заре ХХ века, что его тома имеют характер первоисточника и что “каждый, начавший работать по вопросам, имевшим отношение к Средней Азии, всегда раньше всего встречался с межовским указателем и Туркестанским сборником”.^[92]