Подготовка любой серьёзной работы по истории ХIХ – ХХ вв., начиная с формата статьи, чаще всего требует обращения к архивам. Дело не в том, что без архивов нельзя писать – можно. Но, как правило, исследователю требуется информация, которую не обнаружить в печатном виде. Кроме того, существует ряд серьёзных проблем и с опубликованными уже источниками. В 1920–1930-е гг. даже в специальных изданиях, претендовавших на солидность, документы публиковались небрежно, не всегда проводилась сверка машинописных копий с оригиналами,^[1] часто допускались никак не оговариваемые купюры (особенно в этом смысле страдали дневники). В них нередко печатались лишь те части, которые казались издателям интересными, а остальное опускалось без всяких помет в тексте (хорошо известные примеры таких публикаций – дневники В. Н. Ламздорфа, А. С. Суворина, А. В. Богданович).^[2] И здесь остаётся один путь – в архивохранилище. Кроме того, там всегда есть шанс выявить такие сведения, которые могут перевернуть первоначальные представления. Я не говорю о работах, требующих массива данных (анкеты, личные дела, петиции и т.п.), для которых архив – по сути, единственный источник информации.
Если вопрос касается истории Российский империи, то здесь главным источником сведений является Российский государственный исторический архив (РГИА), находящийся в Петербурге. Долгое время он располагался на набережной Красного флота, рядом с Медным всадником, в комплексе зданий бывших Сената и Синода. В 2005-2006 гг. архив переехал в новое современное здание, находящееся в другой части Петербурга. РГИА на сегодняшний день является крупнейшим документальным хранилищем в России, в нём находится более 6,5 млн. единиц хранения.^[3] Архив располагает и немалой библиотекой, где хранятся многие ведомственные издания, которые можно приравнять к категории архивных документов, поскольку даже крупнейшие библиотеки располагают лишь случайной их подборкой. Вдобавок, в РГИА находится коллекция из нескольких тысяч так называемых “печатных записок” (собранные в папки по принципу досье материалы, размноженные типографским способом, но не предназначавшиеся для распространения).
История архива, его создания и перемещения документов пока не написана, что можно считать большим недостатком. Такая история могла бы быть интересна и полезна не только собственно архивистам, но и историкам, так как позволила бы лучше понять, что и где им следует искать и что найти невозможно. Современная история РГИА неизбежно отразила бы и общие вопросы, касающиеся информационного пространства имперской власти, её мировоззрения и отношения к прошлому. Но такая история вряд ли могла бы исходить из буквального толкования архива как локуса имперской власти: попытки прямо увязать архивы со спецификой империи в большинстве случаев не находят под собой необходимых оснований.
Я склонен оспаривать мнение, согласно которому архив – это составляющая власти и компонент её сознания. Развитие архивного дела в других странах показывает, что процесс централизации исторических документов в общем шёл почти синхронно, независимо от типа государственного строя. Появление центральных государственных архивов в ХIХ веке в большинстве европейских стран, в одних – раньше (Англия – 1840 г., Нидерланды – 1814 г. и т.д.), в других – чуть позже (Дания – 1889 г., Швеция – 1877 г. и др.) обусловливалось колоссальным количеством делопроизводственного материала, который уже не использовался в текущей работе государственных структур. Поэтому в практике учреждения центральных архивов во всём мире нет ничего специфически “имперского”. Архивы никогда не играли роли некой информационной основы для управления империей^[4] либо для создания “собственной” версии истории, они во всех странах являлись лишь источником нужных власти сведений, а также местом работы историков. Отличие России состояло в том, что власть не предполагала широкого доступа исследователей к документам. В первой половине ХIХ века число счастливчиков измерялось единицами. Не удивительно, что за время существования самодержавия бумаги институтов власти играли минимальную роль в формировании представлений об империи.
РГИА – это учреждение советской эпохи, так как до 1917 г. ничего подобного в России не существовало. В России вопрос о создании центрального хранилища бумаг впервые возник во второй половине XVIII века. Веком позже, в 1834 г., был создан так называемый “Государственный архив”, куда вошло небольшое количество разрозненных материалов, касавшихся преимущественно международных дел с петровского времени до ХIХ века включительно (ныне он находится в составе РГАДА в виде разрядов). Подавляющее же большинство исторических документов хранилось по ведомствам (министерствам), расставаться с ними они не намеревались. Согласно существовавшим тогда правилам, текущее делопроизводство, пройдя внутреннюю экспертизу, делилось на три части. Первая (и не самая значительная) пополняла архив ведомства, попадая на вечное хранение. Другая оставалась на временном хранении, служа некоторое время источником для составления разных справок. Наконец, третья и, вероятно, большая часть бумаг уничтожалась как не представлявшая интереса (масштаб утрат значительно превышал размах будущих макулатурных кампаний ХХ века). Помимо этого, колоссальные объемы документов рутинно гибли из-за ненадлежащего хранения, стихийных бедствий и других причин. Об этих потерях создана многочисленная литература.^[5]
Показательно, что печальная судьба гибнущих архивов больше заботила не чиновников, а архивистов и историков, которые во второй половине ХIХ в. неоднократно поднимали вопрос о хранении исторических и ведомственных документов. Государственный секретарь А. А. Половцов, также руководивший работой Императорского Русского Исторического общества, ещё в 1880-е гг. предложил собрать старые бумаги ведомств в единое государственное хранилище и даже добился строительства специального здания на Миллионной улице напротив Зимнего дворца. Более всего его интересовали архивы учреждений, которые можно было рассматривать как предшественников Государственного совета. Правда, до создания имперского архива дело так и не дошло: министерства отказались расстаться со своими документами.^[6]
К счастью для нас, и до 1917 г. архивы содержались далеко не в идеальном порядке, уничтожение “лишних” бумаг проводилось не всегда вовремя. Например, “повезло” небольшому количеству выписок из перлюстрированных писем за 1905 – 1906 гг., срок хранения которых составлял десять лет (исключение – дипломатическая перлюстрация, которая, кажется, не истреблялась совсем). Несмотря на истечение срока давности, несколько дел с копиями частной переписки отложилось в канцелярии МВД.^[7] Кроме того, часть бумаг, предназначенных к уничтожению, попадала на рынок и постепенно оседала у коллекционеров.
Встречаются также случаи, когда крупные чиновники держали дома под рукой часть делопроизводственных документов, которые оказались в итоге в составе их личных фондов. Например, в личном фонде государственного секретаря Ю. А. Икскуля хранится несколько дел Министерства финансов в подлинных обложках.^[8] В архиве чиновника Государственного банка Б. Я. Полонского находится дело Министерства финансов о надзоре за деятельностью коммерческих банков.^[9] Этот список нетрудно продолжить. Иногда бумаги забирал себе император, не возвращая их. Коллекция Царскосельского дворца (ГАРФ. Ф.543) – тому пример.
И до 1917 г. комплектование архивов было совсем не идеальным, и это касается даже самых высоких государственных инстанций. Например, в фондах учреждений полностью отсутствуют журналы либо мемории заседаний Совета министров за первую половину 1905 г., а также осенних заседаний, имевших место уже после создания объединённого правительства. Здесь исследователь сталкивается с явным пробелом в оформлении документов. Тем не менее частично его можно компенсировать благодаря черновикам с записями заседаний, которые отрывочно сохранились в личных бумагах Э. Ю. Нольде.^[10]
В 1918 г. большевики на бумаге создали единый государственный архивный фонд и пытались частично осуществить эту затею в реальности. У новой власти не было цельного представления о том, что следует делать с доставшимися им по наследству архивными материалами. Как вариант рассматривалось уничтожение значительной их части, что должно было лишить собственников недвижимости документальных свидетельств владельческих прав. Эта инициатива получила полное понимание и поддержку В. И. Ленина. В целом, проявившееся при большевиках стремление централизовать архивы следует рассматривать как некую равнодействующую между представлениями тех же чиновников, но уже сидевших в новых наркоматах (справки по-прежнему были нужны), и заботами архивистов-профессионалов и историков. Планы, если они и были, использовать архив для обличения “старого строя” не играли доминирующей роли.
В конце 1920-х гг. все комплексы документов, независимо от места их хранения, решили рассортировать на четыре категории, одной из которых стало государственное делопроизводство XIX – начала ХХ в. (до 1917 г.). За тремя ведомствами сохранили право на собственные хранилища документов – это были МИД, военный и военно-морской архивы. Остальные государственные бумаги были свезены в здание на набережной Красного флота в помещения большого архивохранилища Сената и Синода, построенного ещё в начале ХIХ века. Оттуда и берёт своё начало РГИА.
Архив пережил неоднократные и многочисленные изъятия документов. Впрочем, ведомственные хранилища страдали ещё до большевиков. В 1917 г. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства взяла для своего расследования “преступлений старого режима” целый ряд материалов из разных министерств, это хорошо заметно по составу её материалов.^[11] Но данный эпизод, на мой взгляд, не говорит о далеко идущих намерениях в отношении архивов: документы, вероятно, возвратили бы по месту их хранения после завершения следствия и проведения грандиозного процесса над старым строем, как планировали инициаторы расследования.
По сравнению с Временным правительством большевистская власть с лёгкостью перемещала большие количества документов, не боясь нарушить целостность фондов. Критерием служила, прежде всего, степень секретности бумаг: всё, что казалось опасным, обязательно перевозилось в Москву. Такая же судьба постигла материалы, связанные с революционным движением: именно их власть воспринимала как документальную базу нового строя, как его связь с прошлым. Так, из архива МВД вычленили бумаги Департамента полиции, а также ряда родственных фондов. Такая же судьба постигла архив III отделения Собственной Его императорского величества канцелярии, некоторые материалы Сената (расследование государственных преступлений, начиная с дела декабристов) и Министерства юстиции. Всё это сейчас существует в виде отдельных фондов в ГАРФ. Из других архивов также изымались отдельные категории дел. Например, из Министерства финансов перевели в Москву часть фонда Кредитной канцелярии по особенной части с материалами, связанными с внешними займами России. Из Министерства двора – документы о поездках Николая II по России и организации его охраны. Почему-то оказался рассечён архив дворцовых комендантов (РГИА. Ф.1328), небольшую часть которого также отправили в Москву (ГАРФ. Ф.97).
Безусловно, национализации и отбору подверглись личные фонды. До 1917 г. они не входили в состав государственных архивов, являясь достоянием либо наследников, либо различных учреждений культуры. Большевистский декрет 1918 г. разом превратил их в собственность Советской республики. Похоже, что за этим решением скрывалось не столько желание новой власти установить контроль над этой категорией бумаг, сколько стремление архивистов хоть как-то защитить их от повального уничтожения в эпоху хаоса и гражданской войны. В 1926 г. Москва забрала себе все бумаги императорской фамилии, поэтому их личные фонды, а также материалы, хранившиеся в императорских библиотеках, находятся ныне в ГАРФ. Вместе с тем, часть документов осталась в РГИА в составе фондов великокняжеских дворов. Там среди всевозможной техническо-имущественной документации можно обнаружить немало личных материалов. Так, фонд конторы великого князя Владимира Александровича содержит журналы с подробными ежедневными записями его времяпровождения на протяжении нескольких десятилетий.^[12] В фондах контор великих князей Петра Николаевича и Николая Михайловича хранится большое количество личных материалов, в том числе дневники и переписка.^[13]
В Москве оказались и личные фонды многих государственных деятелей. В начале 1960-х гг. их вернули в Ленинград, поэтому бумаги таких политиков прошлого, как С. Ю. Витте, Д. С. Сипягин, И. Л. Горемыкин, П. А. Столыпин и некоторые другие, и сейчас хранятся в обложках с грифом Центрального государственного исторического архива Москвы. Часть фондов не вернули, они по-прежнему находятся в ГАРФ (В. К. Плеве, Т. И. Филиппов). Чем была вызвана такая избирательность – непонятно.
Степень сохранности личных комплексов бумаг различна и зависит от многих обстоятельств. В начале ХХ века самодержавная власть пристально интересовалась содержанием бумаг некоторых государственных деятелей. Николай II, как правило, посылал специальное лицо с поручением разобрать бумаги покойного, при этом значительная их часть изымалась и уничтожалась. Объяснялось это, в первую очередь, нечеткой границей между служебными и личными материалами. А с другой стороны, на рубеже веков архивы всё чаще становились средством в политической борьбе либо потенциальными источниками для разоблачений и распространения нежелательных сведений. Хорошо известно, как посланцы царя “исследовали” бумаги погибших В. К. Плеве или П. А. Столыпина; известна и печальная участь дневников Д. С. Сипягина. Особняком стоит история с архивом С. Ю. Витте. Когда после смерти графа генерал-адъютант К. К. Максимович был послан забрать его бумаги, то выяснилось, что личный архив графа тщательно систематизирован в досье по разным вопросам (редкий случай трансформации личных бумаг в политический архив; можно привести лишь один аналогичный пример – бумаги министра иностранных дел В. Н. Ламздорфа, хранящиеся в ГАРФ. Ф. 568). Николай II одобрил доклад К. К. Максимовича, который предусматривал передачу в соответствующие ведомства или уничтожение большей части обнаруженного. Лишь незначительное количество документов подлежало возврату вдове.^[14] Тем не менее, сопоставляя доклад К. К. Максимовича и сохранившуюся часть описания архива С. Ю. Витте, сделанную при его жизни (с его собственноручной правкой),^[15] можно прийти к выводу, что в руках у генерал-адъютанта оказалась лишь небольшая часть бумаг графа. Резонно предположить, что остальные были просто скрыты, так как сейчас в личном фонде С. Ю. Витте в РГИА (Ф. 1622) насчитывается более 1000 единиц хранения. Они включают огромное количество разнообразных материалов (правда, при разборке принцип досье был нарушен, все документы рассортированы не по проблемам, а по жанрам).
Не все ведомственные архивные фонды попали в состав РГИА в целости и сохранности. Также сильно пострадали документы акционерных обществ и банков. Так, бумаги КВЖД ещё в Харбине только в конце 1905 г. горели трижды, и, как считало руководство дороги, без поджога там не обошлось.^[16] Документы КВЖД страдали и позднее, например в 1917 г., так что в РГИА (Ф. 323) поступили, можно сказать, остатки когда-то весьма значительного архива. Но даже этих “остатков” насчитывается свыше 10 тыс. единиц хранения.
Как уже отмечалось, к потере бумаг приводили несчастные случаи. Ещё до перевода архива Министерства финансов на набережную Красного флота в марте 1921 г. в его здании на Мойке, д. 47, был пожар и часть материалов погибла.^[17] Современный исследователь сталкивается с последствиями того пожара в лице “сборных” описей, где присутствуют дела, сформированные уже архивистами из спасшейся “россыпи”. Вообще наличие “россыпи” – несомненный признак того, что архив пострадал. Иногда утраты видны невооружённым глазом. Достаточно посмотреть на фонд канцелярии министра внутренних дел (РГИА. Ф. 1282) и сравнить его с бумагами аналогичных структур в других министерствах. Сразу ясно – перед нами лишь небольшая часть весьма значительного когда-то фонда.
Серьёзный ущерб РГИА был нанесён во время Великой Отечественной войны. Сейчас сведения об этом опубликованы. 18 сентября 1941 г. в результате пожара, возникшего после попадания крупнокалиберного снаряда в здание Сената, сгорело 76 архивных фондов, существенно пострадало ещё 8 (железные дороги; частично – Государственный банк; Русское техническое общество – целиком).^[18] В статье, к сожалению, не приведено общее количество сгоревших дел, но из перечисления погибших фондов и документов следует, что их было никак не менее 30 тыс.
Наконец, следует упомянуть так называемые “макулатурные кампании”, проводившиеся в РГИА с 1920-х гг. по 1960-е гг., в ходе которых дела, определенные архивистами как “малоценные”, списывались и уничтожались. История этих “макулатурных кампаний” пока не написана. Лишь недавно были обнародованы сведения о ликвидации архивных дел за 1920 – 1930-е гг. по всей стране: в макулатуру отправилось свыше 14 тыс. тонн бумаги, около 28 млн. единиц хранения. На 1933 г. количество уничтоженных дел превышало на 1 млн. количество оставшихся на хранении.^[19] Уничтожение архивных материалов продолжалось и в 1940-е, и в 1950-е гг. Только РГИА потерял не один миллион единиц хранения. Масштабы утрат можно оценить по старым описям, где обозначены “выбывшие” дела. К сожалению, тогда к категории “малоценных” относили, прежде всего, различные обращения в ведомства по незначительным вопросам, формулярные списки низших служащих, документальную отчётность банков и акционерных обществ и т.п. Надо ли говорить о том, какое значение эти материалы имели бы для исследователей сегодня?
На мой взгляд, нет оснований усматривать в макулатурных кампаниях идеологическую составляющую. За желанием списать значительное количество дел стояла острая нехватка архивных помещений, а также потребность бумажной промышленности в сырье. Выбор же материалов, подлежавших уничтожению, отражал представления об информационном потенциале документов. Считалось, что целые категории дел можно уничтожить потому, что они не несут оригинальных сведений. Эти мотивы ярко звучали на первом съезде архивистов РСФСР, состоявшемся в 1925 г. Так, в выступлении А. С. Николаева из Ленинграда говорилось:

“сплошь да рядом личное дело – это просто прохождение человеком службы с казённым констатированием того или иного в его жизни служебного факта. Таких дел – гибель. Эти дела ведь целиком заменяются рядом печатных изданий.”^[20]

Кроме формулярных списков в категорию малоинформативных попали материалы так называемых счётных отделов с “более или менее однородным составом дел”, журналы входящих и исходящих бумаг. Вероятно, на таком отношении к архивным документам сказались, прежде всего, тенденции к социологизации истории, ярко проявившиеся в работах М. Н. Покровского и его школы: персонифицированные сведения они объявляли не имеющими значения, их заменяли “типовые документы”. Архивист Николаев, тем не менее, видел и возможность уничтожения документов по принципу повторяющейся “типичной” информации, поскольку она представлялась лишней.

“Изучив вопрос о входящих и исходящих журналах широко и всесторонне, мы устанавливаем, что нужно к этому материалу относиться бережно, потому что он входит в справочно-ориентирующий аппарат, но весь его хранить не следует; кусочно его уничтожать нельзя; его нужно изучить в широкой плоскости определённого периода, установить параллелизм в отдельных его группах, выбрать наиболее полные по содержанию журналы; только эти группы и подлежат хранению, остальное может быть совершенно спокойно уничтожено, потому что сохранённая часть вполне покрывает уничтожаемую.”^[21]

Именно в последней фразе – “сохранённая часть вполне покрывает уничтожаемую” – и содержится ключ к пониманию “макулатурных кампаний”.
Помимо подобных общих “источниковедческих” соображений существовали и прагматические, которые ярко выразил М. Н. Покровский. По его убеждению,

“вся та масса бумаги, которую оставил ХIХ век, – категорически за это можно ручаться – никогда ни при каких условиях не будет просмотрена.”^[22]

Он с лёгким сердцем прогнозировал, что

“из всех бумаг – 4/5 или 2/3, во всяком случае, будет утилизировано, продано по рублю за пуд или сколько причитается. Это процентов на 75 покроет содержание штатов [архивов].”^[23]

Получалось, что архивисты должны были зарабатывать на жизнь ликвидацией того, что хранят.
Случались и утраты другого рода. Например, некоторые исследователи в 1920-е – 1930-е гг. имели возможность брать архивные дела домой. Но всегда ли они возвращали их? После смерти П. Е. Щёголева – одно время руководителя Петроградского историко-революционного архива – у него на квартире обнаружилось немалое количество архивных материалов, они составили в РГИА целый фонд из нескольких сотен единиц хранения.^[24] Не удивительно, что в ряде случаев имеется публикация источника, а обнаружить его оригинал невозможно. Так, в “Красном архиве” в 1930 г. был напечатан (с купюрами) дневник за 1891-1898 гг. А. Н. Львова, служившего с 1880 г. в архиве Синода.^[25] Оригинал хранился по месту службы автора. Однако сейчас в архиве Синода можно обнаружить лишь тетрадь за 1891-1894 гг.^[26] Куда исчезла другая тетрадь, неизвестно, в описи она даже не значится.
Аналогичная история произошла с дневниками А. С. Суворина – при подготовке современного издания выяснилось, что исчезли записи за 1901-1902 гг., которые частично воспроизведены в публикации 1923 г. Личный фонд А. С. Суворина долгое время находился в РГИА и лишь в 1953 г. был передан в РГАЛИ. Тем не менее, одна тетрадь хранится ныне в РНБ и имеет штамп ленинградского букинистического магазина 1950-х гг., где она и была куплена.^[27] Подобные казусы можно перечислять долго. Документальные перемещения или утраты такого рода обнаружить сейчас совсем не просто.
Однако не потери и лакуны в архивных материалах являются главными проблемами для исследователя, хотя знать о них нелишне. Едва ли не основная сложность РГИА – это разные принципы подбора документов в больших фондах (ведомственных) и архивных делах. Единицы хранения в описях группируются преимущественно по делопроизводственному принципу. Но не всегда. К примеру, и до 1917 г. отдельные дела выделялись в категорию “секретных” и собирались в общую опись несмотря на то, что их тематика была самой разной. Уже в советское время архивисты практиковали создание в крупных фондах сводных описей, вероятно, из “россыпи”, куда объединяли любые материалы. Поэтому авторы последнего путеводителя по РГИА констатируют, что современные описи построены

“по различным, но всегда объективным признакам: структурному (по структурным частям учреждения-фондообразователя), хронологическому…, номинальному, административно-территориальному и гораздо реже – по тематическому.”^[28]

Кроме того, в ведомственных фондах нередко встречаются персональные бумаги министров и крупных чиновников, особенно их частная переписка. Иногда они выделялись даже в самостоятельные личные фонды. Таким образом в РГИА был создан, например, фонд К. П. Победоносцева.^[29] Мягко говоря, такое разнообразие не способствует выявлению необходимого материала, значительно затрудняя поиск. Некоторые ведомственные фонды просто огромны, имеют по нескольку сотен (даже более 500) описей (Министерство народного просвещения, Министерство юстиции, Синод, МВД). Уровень описей весьма различный, многие были составлены ещё в министерствах. Есть современные описи, где аннотировано содержание дел, и это – большая удача для исследователя, так как аннотированная опись позволяет сразу оценить, насколько нужны для конкретной работы содержащиеся в ней материалы. Однако среди описей много глухих, что является большой проблемой. В таких случаях полезно обращаться к трёхтомному реестру описей, но его значение также ограничено, поскольку он лишь локализует поиск внутри больших фондов на уровне описей.
Дела же, как правило, формировались по проблемному принципу, иными словами, единицы хранения – это проблемы, а фонды – административные функции. Но и этот принцип работает не для всех случаев. Существуют, например, сводные категории дел: переписка министра и т.п. Иногда в одну папку объединяли несколько небольших, но совершенно разных вопросов.
Проблемно-функциональная группировка материала приводит к тому, что документы по какому-нибудь значительному вопросу хранятся в разных местах, нередко – во многих. Так, бумаги, связанные с Сибирской железной дорогой, находятся в основном в фондах Министерства путей сообщения (Ф. 265. Оп. 2; Ф. 268. Оп. 1, 3) и Министерства финансов (Ф. 560. Оп. 27). Но есть ещё и самостоятельные фонды Управления Сибирской железной дороги (Ф. 441), Комитета Сибирской дороги (Ф. 1273), материалы контроля и ревизии и т.п. При всей разбросанности документов это – удачный случай, когда материалов слишком много. Труднее искать документы разного рода совещаний и комиссий, наибольшее количество которых пришлось на последнее царствование. Иногда они выделены в отдельные фонды, иногда входят в состав описи (хорошо, если одной и отмечены в аннотации). При этом количество документов никакой роли не играет: в РГИА немало фондов различных совещаний, состоящих из одной единицы хранения (например, Фф. 1196, 1197, 1198, 1220, 1221 и т.д.). Иногда выручает то, что важные проблемы, затрагивавшие интересы нескольких ведомств, отразились в архивах нескольких же министерств. А если проблема имела законодательное развитие, то её следы можно отыскать выше по институциональной лестнице: департамент – министерство – Государственный совет. Число звеньев такой цепочки может быть и больше.
Существенную помощь в поиске документов могут оказать алфавитная и тематическая картотеки материалов (что, к примеру, совершенно отсутствует в ГАРФ), которые составлялись на протяжении нескольких десятилетий. В последнем путеводителе указано, что сейчас там находится примерно 2,3 млн. карточек.^[30] Но дел в архиве – более 6,5 млн. К тому же на части карточек расписано содержание единиц хранения, то есть отдельные документы. Поэтому в картотеке представлены даже далеко не все фонды. И всё-таки заглядывать туда стоит – это всегда содействует поиску.
Между исследователями и РГИА давно сложились парадоксальные отношения. Архив хранит огромное количество делопроизводственного материала – самую крупную в России коллекцию, он, в принципе, и создан для того, чтобы на его данных изучать историю государственной власти. Но поиск документов в нем чрезвычайно затруднен, и эта сложность выявления необходимой информации становится настолько значительной, что преодолеть её можно, обладая лишь колоссальной эвристикой по части архивного поиска. Поэтому неоценимое значение получает помощь сотрудников РГИА. В архиве работает немало квалифицированных специалистов, которые могут подсказать, где искать необходимые материалы. Но и они не всемогущи.
Получается, что сегодня убедительность источниковой базы исследований политической власти в Российской империи зависит не только от имеющегося материала, но во многом – от эвристических способностей исследователя по его обнаружению. Чем они скромнее, тем уже круг источников и тем меньше ценность работы. В таких условиях сложно соответствовать критерию полноты источниковой базы, а значит и научности исследования. Существующий порядок хранения материалов и отсутствие всеохватывающих указателей делают использование документов в принципе неполноценным. Как только эта проблема будет решена, можно ждать и исследований на ином качественном уровне. Разрешить же её возможно лишь с помощью создания электронной базы данных. В последнее время появились сведения о намерениях федеральной власти произвести оцифровку всего массива документов, хранящихся в РГИА. Сама по себе тотальная оцифровка мало что даст, разве что позволит создать электронную копию всех бумаг. Надеюсь, что проект доведут до создания информационных баз – лишь это может дать настоящий прорыв по части использования источников. Пока таких баз нет, поиск документов в РГИА всегда будет нести элемент случайности, зависеть от упорства исследователя, а нередко – просто от везения.
Коллекция документов современного РГИА ярко отражает не только историю Российской империи, но и отношение власти к архивным материалам. Оно никогда не было однозначным, чиновники всегда подвергались соблазну сохранять значительную часть старых дел как справочный материал и одновременно поддавались противоречащему стремлению уничтожить ненужные в повседневности бумаги. Как ни удивительно, 1917 г. не изменил это отношение к документам, скорее, речь может идти о появлении иных принципов формирования коллекций и о перераспределении архивных фондов. Широкого же доступа к ним не было ни при самодержавном строе, ни при советской власти. Царская и советская империи использовали документальное наследие прошлого со значительными ограничениями, поэтому оно играло подчинённую роль в представлениях о власти и идеологических конструкциях.