Если вопрос о связях российской и европейской науки в их культурном измерении давно и плодотворно изучается, то в отношении ближайших соседей переход от былых деклараций о дружбе народов и торжестве интернационализма к раскрытию сложной и многомерной картины реальных и непростых взаимодействий разных интеллектуальных традиций на протяжении XIX–XX веков, пожалуй, только начинается. Признание имперской составляющей российской культуры как важного фактора ее развития означает внимание не только к слиянию и “симфонии” разных культурных начал, но и к подавленным и ограниченным, вытесняемым общностям и феноменам.^[1] Здесь очень важно – хотя и, бесспорно, трудно – соблюсти объективность, почувствовать баланс между развитием общегосударственной и культурной мощи страны и оборотной стороной этого прогрессивного пути – преимущественно унифицирующим имперским вариантом развития, по отношению к украинцам выражавшимся в стремлении растворить их в общерусско-великорусской “высокой” культуре. Отнюдь не только события 1917 года и Советская власть проявили и отчасти легитимировали различные децентрализаторские общественные силы – начиная с XIX века сначала культурные, а затем и национальные движения ставили под вопрос идеологическую и социальную монолитность империи. Именно потому, что в украинском вопросе неоднородность имперского состояния государства и общества проявлялась особенно резко, его так сложно изучать в связи с историей русской науки и культуры.
Даже этнонимы и топонимы, используемые в статье и позаимствованные у ее героев, заряжены потенциальными противоречиями:

“По большей части границы, на которые опиралось воображение, не были обозначены заранее, а были объектом столкновений разных национальных и имперских проектов. Соответственно, и большинство названий регионов и национальных отечеств… – Русь, Польша, Украина, Галичина – не были нейтральными географическими понятиями, и их невозможно установить а priori. Они были результатом ситуативного взаимодействия разных акторов и лишь через это взаимодействие и могут быть обозначены.”^[2]

Так что было бы опрометчиво переносить на изучение прошлого отечественной науки и культуры сегодняшние политические конфликты и – шире – культурные размежевания. Как известно, на протяжении XIX века в Российской империи украинцы (по тогдашней терминологии – малороссы) воспринимались не как самостоятельная нация, а как одна из ветвей общерусской нации, куда кроме преобладающей великорусской включалась также белорусская народность. И эту идею большой русской нации разделяло (по крайней мере, до конца XIX века) большинство российских ученых-этнографов, а специфика и своеобычность Украины – языка, фольклора, иного прошлого – рассматривалась ими в качестве региональной разновидности общерусского развития.^[3] Но само это представление об Украине как естественной части “общерусской” земли могло на протяжении XIX века принимать самые различные формы: от унификаторской логики, сводившей все “малороссийское” к отсталому, местному и крестьянскому (“хохлацкому”), до разных федеративных проектов сосуществования двух ветвей славянства – потому первые украинофилы были так близки исторически и схожи по стилю мышления со славянофилами. Сложившееся к началу ХХ века широкое понимание “русскости”, которое отсылало то к великорусскому, то к общеимперскому началу, не противоречило разработке вопросов украинского языка, диалектологии, фольклора и культуры, входивших в совокупный исследовательский корпус российской филологии того времени. Поэтому под эгидой Академии наук в 1910 году печаталась, например, программа для собирания малорусских говоров (составленная А. Е. Крымским и К. П. Михальчуком). В те же годы Академия наук частично финансировала музыкально-этнографические экспедиции на Украину видного исследователя из Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии Н. А. Янчука (1859-1921).^[4]
Задача данной статьи – раскрытие того, как империя (Российская в первую очередь) в ее культурно-научном измерении выступала не только в роли агента подавления, разнообразного символического “присвоения” и освоения окраин – как это, например, рисовалось в работах М. С. Грушевского, С. А. Ефремова или С. В. Петлюры, созданных в 1910-х годах. Имперский контекст интересует нас как своеобразное месторазвитие постепенно вызревавшего в нем проекта национальной науки. Если примерно до начала 1830-х гг. романтические протонациональные идеи рассматривались самими носителями имперского знания/власти в качестве потенциально разнообразящих общий ход государственно-культурного развития, то “весна народов” и польский вопрос существенно понизили порог толерантности властей к любым проявлениям региональной самобытности (включая и сибирское областничество). С одной стороны, логика рационального управления и внешнеполитические примеры германского и итальянского объединения задавали империи перспективу обеспечения единства за счет усиления (велико)русского элемента. С другой стороны, с точки зрения “выходивших на арену истории” малороссов, белорусов и “инородцев” растущее местное многообразие должно было вести к потенциальной перемене “естественно сложившегося” главенства великорусского языка и культуры. В этой ситуации государство при всех возможных послаблениях делало ставку на административное обеспечение гегемонии великороссийской официальной культуры, ограничивая местную школу, прессу и т.д. При этом роль государственных (!) университетов и Академии наук в Российской империи оказывалась куда более сложной, чем функция “приводных ремней” политики имперского великорусского доминирования. В отличие, например, от германских научных и образовательных институтов эти относительно автономные и очень умеренно оппозиционные учреждения так и не стали опорами потенциальной трансформации своей (Российской) империи в (мега)национальное государство (великороссов). В стенах российских университетов даже в начале ХХ века во многом продолжалась – в новом либерально-позитивистском оформлении – прежняя просветительская политика знания, где изучение местных отличий подчеркнуто поощрялось. Украинский же научный проект – а не просто сумма различных и богатых региональных штудий – возник на территории дуалистической монархии именно в силу наличия там легитимных факторов и элементов национально-культурной и политической автономии. Рубежом здесь явилась, на наш взгляд, академизация Общества имени Шевченко, превращение его в Научное общество в 1892 году. Политический национализм оказался катализатором и “точкой сборки” разных украиноведческих исследований, сложившихся в проект национальной науки, хотя в Российской империи он так и не стал подлинной альтернативой имперским “местам знания”. До самого конца империи университеты Киева, Харькова и Одессы давали для развития украинской культуры, даже с самой национально-ригористической точки зрения, заметно больше, чем Юрьевский университет – для эстонской национальной культуры (или латышской, литовской), или тем более Варшавский – для национальных культур Польши. Важность национального, а не, скажем, вероисповедного фактора для коллективной самоидентификации^[5] объясняет то, почему обсуждение перспектив украинской науки оказалось столь тесно связано с отказом от тезиса о триединой русской нации.
Только с середины XIX века этот тезис стал оспариваться первыми (прото)политическими украинофилами из Кирилло-Мефодиевского братства, но даже наиболее радикальные деятели украинского движения начала ХХ века редко ставили вопрос о государственной самостоятельности Украины и полном размежевании и расхождении украинцев и русских (великороссов) как двух абсолютно самостоятельных наций. Для украинских и русских наблюдателей очевидным являлась конфессиональная общность украинских и великорусских крестьян приднепровской Украины (разговор о греко-католичестве требует отдельного подробного рассмотрения^[6]), составлявших там подавляющее большинство населения. Существование различий между ними признавалось, но они не считались столь же глубокими, как в случае с имперскими “инородцами” (татарами, поляками, евреями, финно-угорскими и сибирскими народами). Именно на этот крестьянский социальный базис и был нацелен украинский культурный проект просвещения и развития в самобытном духе^[7] – проект, изначально лояльный к империи и ориентированный не на изоляцию, а на последовательное овладение культурным и научным достоянием государства, которое в целом не воспринималось как чуждое культурно или этнически. В деле социального воспитания крестьянства представители крепнущего движения интеллигенции (более умеренного, чем российское народничество) опирались на интеллектуальную традицию, связанную с прошлым самостоятельной жизни Южной Руси. Эта традиция не сводилась к литературному творчеству и фольклорно-музыкальному обиходу, но включала в себя, в первую очередь, просвещенческий, научный компонент,^[8] к которому с большим интересом относился ряд деятелей Российской академии наук начала ХХ века, принимавших активное участие в начинаниях своих украинских коллег.
В последние полтора десятилетия работа исследователей и научных центров, занимающихся историей украинской науки и культуры в независимой Украине,^[9] развивалась в контексте утверждения идеи суверенности своего государства.^[10] Самостоятельность украинской культуры и науки (в качестве атрибутов национального развития еще на догосударственной стадии) неизбежно должна была подкрепляться на символическом уровне указанием на их давнее и великое прошлое, выстроенное в телеологической проекции. Зеркальным образом в современной российской историографии выстраиваются имперские нарративы “исконного” единства русского и украинского народов, что, в конечном счете, вновь низводит украинцев до уровня регионального малороссийского субэтноса и существенно искажает реальные процессы нациотворения. При этом недооценивается очевидный рост национально-политического самосознания местной интеллигенции как раз на рубеже XIX-ХХ веков, который изображается в виде верхушечного и маломощного сепаратизма.^[11] Тем не менее, бесспорность и очевидность существования самобытной интеллектуальной традиции на Украине не отменяет проблемы рамочных параметров (frames) ее существования: понятия “украинская наука” и “наука на Украине” на протяжении двух последних веков вовсе не были тождественными, а географическая, культурная и даже языковая обособленность Украины в период складывания системы новоевропейских национальных научных сообществ только начала проявляться.^[12] На территории будущей Украины преобладающим влиянием обладали соседние государства: Московская Русь и Речь Посполитая (для раннего Нового времени), имперская Россия и Австрийская империя (для XVIII–XIX столетий), а главными историческими вехами были, соответственно, Переяславская рада, ликвидация гетманата и Запорожской Сечи и в конце концов – разделы Речи Посполитой.
Укрепление местной интеллектуальной традиции развивалось параллельно и на основе предшествующей эволюции имперской культуры на Украине, которая в то же время не была чисто колониальным предприятием. С самого начала XIX века на Украине существовала университетская среда для становления “высокой” украинской культуры. Научное освоение новоприобретенных южных земель империи учеными Академии наук началась в 1770 – 1780-е годы в ходе экспедиций в Причерноморье А. Н. Гильденштедта и В. Ф. Зуева,^[13] особенно серьезно занимавшихся этнографией и изучением местных материальных ресурсов. Сам процесс постепенной “национализации” внешнего и рамочного культурного контекста может быть сопоставлен с долгим развитием петербургской науки как исходно “немецкой” с той существенной разницей, что письменный украинский язык и любые проявления украинской культурной самостоятельности несколько столетий преследовались в качестве “сепаратистских” на востоке территории, населенной украинцами, и пусть и непоследовательно, но ограничивались на западе.
Теснейшая связь украинской науки на протяжении всей ее истории с культурными факторами, с проблематикой автономизации, с поисками воплощения “своей” государственности и обусловила в конечном счете преобладание гуманитарных дисциплин в ее развитии, сложность и относительную запоздалость процесса ее институционализации и профессионализации, опору на широкую просветительскую среду, а не только на узкий круг специалистов.

УКРАИНСКАЯ КУЛЬТУРНАЯ ТРАДИЦИЯ И “ИМПЕРСКАЯ” НАУКА

В качестве истока самобытной украинской научной традиции в литературе часто называют Киево-Могилянскую академию XVII века, справедливо сопоставляя ее – до преобразования в 1819 году в одну из духовных академий Российской империи – с европейскими университетами того времени.^[14] Но стоит учитывать, что безусловно более высокий по сравнению с московскими землями уровень культурного развития (не в последнюю очередь за счет католического и вообще западного влияния) был достигнут в плоскости принципиально иного типа знания, чем новоевропейская наука просветительского образца. С другой стороны, хотя типологически идея Академии Наук не была абсолютно чужеродна традиционной русской (и восточнославянской вообще) культуре, форсированный характер ее создания Петром явно указывал на замысел воспроизвести в России культурные и научные установки иного знания, отличавшегося от знания даже самых “секулярных” сторонников образования на латинский манер из духовной среды.^[15] В то же время память о былом расцвете и интерес к собственному своеобычному прошлому, который воплощала Киево-Могилянская академия, оставались важным фактором самосознания местной научной среды в XIX–ХХ веках. Например, вполне проимперски ориентированные историки из Киевского университета и Духовной академии активно занимались историей Киева, Украины и украинской литературы. С одной стороны, это были умеренные украинофилы, тесно связанные с кругами, из которых позднее родилась Украинская академия наук (например, историк и автор работ об украинской литературе Николай Петров был назначен в первый состав этой национальной академии в 1918 году^[16]). За два года до этого Петров, фактически отстраненный от преподавания в Киевской Духовной академии, был избран членом-корреспондентом Российской академии наук. С другой стороны, оппонент Петрова, более консервативный и лояльный власти ректор Духовной академии, член-корреспондент АН с 1908 года С. Т. Голубев, был известен как автор двухтомной монографии о Петре Могиле – основателе Киево-Могилянской академии, а также книгами по истории духовных школ на Украине.^[17] Об украинском духовном воздействии на религиозную жизнь Московского царства после Переяславской рады писал и член-корреспондент АН с декабря 1916 года, казанский профессор Константин Харлампович, позднее член-корреспондент Всеукраинской академии наук.^[18] Автором обширной и обстоятельной книги “Киев в 1654-1855 гг.” (Киев, 1904) был известный отечественный историк и историограф Владимир Иконников – киевский профессор, избранный ординарным академиком в 1914 году (член-корреспондент с 1893 года). Вот как он писал о своем городе харьковскому коллеге, также будущему академику (с 1922 года) В. П. Бузескулу:

“Писал же я ее как старый киевлянин, с увлечением и желанием восстановить “старый Киев”, как иной археолог, мечтающий вылепить нечто в топографии старого Рима. Вы, не киевляне, не можете себе представить, сколько наслоений, периодов и пр. пережил этот город, т. е. Киев, даже в течение последних двух столетий (или 21/2), и чего здесь не было: и масоны, и декабристы, и польское движение, и внешняя оккупация, и гражданская ломка, и екатерининский мундир, и кафтан времен короля Сигизмунда-Августа. В самом университете – и кременецкие пальмы, и библиотека короля Станислава с собственноручными заметками Руссо, и шкаф того же короля. Улицы и дома давно переменили названия (владельцев), а “уличная комиссия” еще более перепутала их названия, желая придать вновь проложенному “Корсо” ярлык времен Нестора. Да, это не Харьков!”^[19]
В Российской империи население юго-западной территории от Карпат до Кубани рассматривалось как часть общерусской народности, притом что местная элита – казацкая старшина – довольно легко ассимилировалась в российское дворянское сословие (или была представлена на Правобережной Украине польскими помещиками^[20]). С этой средой был связан и украинский гетман, многолетний президент Академии наук во второй половине XVIII века Кирилл Разумовский.^[21] Для абсолютно преобладающего численно крестьянского населения вопросы социальной эмансипации неизбежно переплетались с вопросами культурного развития и национального просвещения, а проблема языка преподавания в низших типах школ становилась – со второй половины XIX века – предметом потенциального политического конфликта. В Российской империи малороссийская специфика трактовалась в терминах регионального своеобразия и вызывала этнографический интерес, оставаясь при этом воплощением некоторой культурной отсталости и весьма отдаленной сепаратистской угрозы. В этом смысле обращение к прошлому в политической и культурной риторике и развивающаяся историография оказывались важнейшим средством формирования разных образов национальной памяти. Показательно параллельное распространение среди “малороссийского” населения весьма популярного “Синопсиса” Иннокентия Гизеля (с 1670-х гг. и вплоть до 1850-х годов), выстроенного вокруг идеи династически-православного единства владений Рюриковичей – с одной стороны,^[22] и анонимной “Истории русов” (с начала XIX века), обращенной против московского засилья, – с другой.^[23] Следует специально указать, что публикатором “Истории русов” в середине XIX века был уроженец Украины О. М. Бодянский, один из зачинателей славяноведения в России и руководителей Общества истории и древностей российских, собиратель украинского фольклора, профессор Московского университета и член-корреспондент Петербургской академии наук.^[24]
Именно подчеркиваемая и относительно устойчивая связь с событиями двухвековой давности составляла важное отличие “украинофильских” проектов ученых-гуманитариев второй половины XIX века от, например, новокельтского движения в Южной Франции, которое отсылало к гораздо более эфемерной и “сконструированной” преемственности.^[25] Ключевое значение легитимации через прошлое в период нациестроительства определяло преобладающую роль историков в становлении украинской науки и задавало политический контекст их исследовательской деятельности.^[26]
Во второй половине XVIII века наряду с деятельностью Киево-Могилянской академии и училищ более низкого уровня – а выпускники всех этих заведений очень существенно влияли на облик и стиль общероссийской культуры^[27] – представители местного дворянства (шляхты) настойчиво ставили вопрос об основании университета в Батурине (1760), а затем – в Чернигове или Киеве. Этот вопрос обсуждался в том числе во время работы Уложенной комиссии Екатерины II.^[28] После Московского вторым российским университетом оказался открытый в 1804 году по решению Комиссии графа Завадовского Харьковский университет. Выбор провинциального и малонаселенного Харькова объясняется самой энергичной позицией реформатора Василия Каразина и, возможно, желанием иметь университет поближе к великорусским землям, поскольку и в Киеве, и в особенности на Правобережной Украине были сильны не столько сепаратистские умонастроения, сколько влияние местной польской верхушки и, соответственно, католичества с его образовательными учреждениями и традициями.^[29] Именно вокруг Харьковского университета в 1810-1820-е годы формировались самые первые (и, как правило, недолговечные) издательские начинания, связанные с интересом к местной этнографии, культуре, песенному и фольклорному творчеству в рамках романтического мировоззрения (“Украинский вестник”, “Украинский журнал”) в духе Вальтера Скотта и Макферсона.^[30]
В 1834 г. на основе Кременецкого лицея был создан Киевский университет, а в 1864 г. на базе Ришельевского лицея в Одессе – Новороссийский университет, в 1875 г. Историко-филологический институт в Нежине.^[31] Одним из первых ректоров Киевского университета был член-корреспондент АН с 1871 года Михаил Максимович – составитель сборников малороссийских песен, талантливый филолог, популяризатор и пионер локальной (областнической) культурологии в отечественной науке.^[32] В числе пионеров-собирателей украинского фольклора был и будущий академик, известный филолог Измаил Срезневский.^[33] Обширную территорию между Волгой и Днестром, а также Крым исследовал “горячий патриот” Украины Петр Кеппен – академик Императорской АН, один из основоположников экономической географии.^[34]
Однако все три крупнейших университетских центра на территории южных губерний (и будущей Украины) до начала ХХ века оставались локусами развития знания в Российской империи, а вовсе не центрами украинской науки, которая только-только начинала складываться в качестве особого идейного и организационного проекта. Кроме того, в Киеве и особенно в Харькове, как и в Москве и в Санкт-Петербурге, в первых профессорских коллегиях весьма заметную роль играли немецкие ученые. Главными языками высшего образования были русский и немецкий (плюс французский и латынь); польский сохранялся как язык дворянства и католического образования. Украинский язык оставался устным языком простого народа (крестьянства), и ему еще предстояла долгая борьба за признание в качестве одного из самостоятельных восточнославянских языков и языка науки.^[35] Вопреки общей имперской ориентации университетов, их преподаватели-историки нередко активно участвовали в разных украинофильских проектах. Деятельность Кирилло-Мефодиевского братства в 1846-1847 гг. в Киеве можно рассматривать как реализацию перехода от романтической и этнографической (А) стадии национального движения к созданию организационных структур (В) с последующей опорой на них в деле массовой мобилизации (С) – по известной классификации Мирослава Хроха. Наряду с поэтом Тарасом Шевченко в товариществе состояли также университетский историк Николай Костомаров,^[36] литератор и исторический романист Пантелеймон Кулиш, позднее – создатель системы фонетического письма, которая легла в основу современного украинского правописания.^[37] Костомаров и Кулиш (последний стремился соединять проповедь самобытности с идей общерусского единства) были причастны к изданию украинофильского журнала “Основа”, издававшегося в Петербурге в 1861-1862 годах. С Шевченко дружил и переписывался (на украинском языке) выдающийся математик, уроженец Полтавщины академик М. В. Остроградский.^[38]
К киевскому университетскому сообществу историков принадлежали и два крупнейших деятеля украинской общественности второй половины XIX века – Михаил Драгоманов и Владимир Антонович. Если попытки синтеза либеральных и социалистических устремлений в рамках идеи освободительного федералистского переустройства Российской империи сближали Драгоманова с Александром Герценом, то сохранявший внешнюю лояльность правительству член-корреспондент Академии наук с 1901 года Антонович закладывал основы углубленного, выверенного методами позитивистского источниковедения изучения истории Южной Руси как особой исторической общности, существовавшей до и помимо утверждения московской государственности.^[39] До отъезда в эмиграцию в 1876 году Драгоманов активно сотрудничал и в петербургских журналах, публикуя там статьи, в том числе и на украинские темы.
Серьезнейший удар по становлению украинской культуры и развитию общественного сознания нанесли запретительные меры царского правительства – циркуляр министра внутренних дел П. Валуева цензурным комитетам (18 июля 1863 года) и Эмский указ Александра II (18 мая 1876 года). Они фактически воспрещали печатание книг и периодики по-украински, кроме оригинальных художественных произведений и этнографических материалов; усиленному контролю подвергались драматургия, издание песен и ввоз украинской печатной продукции из Галиции. В Эмском указе особо оговаривалось прекращение деятельности Киевского отдела Русского географического общества, открытого в 1872 году при ближайшем участии бывших авторов “Основы” (силами этого отдела в Киеве были проведены Археологический съезд, однодневная перепись населения и воплощен ряд издательско-просветительских проектов^[40]). Последующая “хамелеонская” тактика Антоновича в академическом плане оказалась успешней радикализма Драгоманова, в 1880-е годы занимавшего позиции, близкие к народническим, но со специфическим украинским акцентом.^[41] Ученики Антоновича, очень разные по своим взглядам, стали ведущими историками рубежа XIX–XX веков и первой трети ХХ века. Они дожили до реального воплощения украинской государственности и непосредственно участвовали в становлении украинской науки. Эта группа объединяет таких людей, как профессор Новороссийского университета и противник любого украинского сепаратизма Иван Линниченко,^[42] профессор и ректор Харьковского университета, его историограф и городской голова Харькова в дореволюционный период Дмитрий Багалей и, наконец, один из лидеров украинской революции в 1917-1918 гг. Михаил Грушевский,^[43] чья научная деятельность была связана со Львовом и Киевом. Постепенно история, средневековое право, этнография или геология Украины стали легитимной сферой занятий ученых университетов Харькова, Одессы и Киева (в этой связи следует особо отметить профессоров Харьковского университета Александра Потебню, Николая Сумцова и историка украинской литературы XVI-XVII вв. в Киеве Владимира Перетца).^[44] Однако формально эти занятия должны были без остатка вписываться в проект общероссийской науки. Сумцов являлся членом-корреспондентом АН, а Перетц, создавший в Киеве семинар русской филологии – мощную школу сравнительного славяноведения^[45] (из нее, в частности, вышли будущие члены-корреспонденты В. П. Адрианова-Перетц, Н. К. Гудзий и др.), в 1914 года стал ординарным академиком Петербургской академии наук.^[46]
Специалисты по “абстрактным” дисциплинам естественнонаучного цикла – математики, физики и химики (в отличие от биологов, медиков, географов и геологов, теснее связанных с местной “почвой” в буквальном смысле) – в имперской Малороссии могли лишь помимо их собственно научных занятий питать интерес к украинской проблематике исключительно в качестве отдельных личностей, симпатизирующих украинофильскому движению.^[47] Включенность в общеевропейскую республику университетов и статус русского как равноправного языка мирового научного общения заботили их гораздо больше – именно как членов научной корпорации. Для российского ученого конца XIX – начала XX веков выбор украинского языка публикации означал радикальное сужение числа потенциальных читателей, тем более специалистов – если только публикация не касалась регионально ориентированных вопросов: исторических, языковедческих, культурно-этнографических или географических. Кроме того, до 1905 года распространение научной периодики на украинском языке (из Галиции) было предметом цензурного контроля – ее могли выписывать только научные учреждения, каждый раз по специальному разрешению Министерства внутренних дел. Так, обыск на границе на обратном пути из командировки в Галицию в августе 1895 года в конечном счете стоил университетской карьеры профессору русской истории Новороссийского университета Алексею Маркевичу – автору многочисленных трудов по истории Южного края, Одессы и авторитетного очерка истории самого университета за первые 25 лет его деятельности.^[48] У Маркевича нашли несколько номеров “Колокола” и украинофильскую литературу. Отправленный раньше срока, в 49 лет, на пенсию, Маркевич стал действительным членом Научного общества имени Шевченко, базирующегося во Львове, и публиковал свои труды в его “Записках”.^[49]
В то же время в первые десятилетия ХХ века круг людей знания, заинтересованных в украинском характере своей научной работы и восприятия ее результатов, не ограничивался патриотически и народнически настроенными специалистами по местной старине – филологами и историками, а включал и тех, кто – в терминологии Пьера Бурдье – находился на нижних ступенях академических иерархий в академическом поле, буквально – ближе к земле. К этой категории относились будущие действительные члены ВУАН: геолог Павел Тутковский,^[50] ботаники Николай Кащенко и Владимир Липский, географ Степан Рудницкий,^[51] работавший до начала 1920-х годов в Галиции. Из обществоведов к этому кругу принадлежали юрист Богдан Кистяковский^[52] и экономист Михаил Туган-Барановский.^[53] Преобладание же среди архитекторов украинской науки гуманитариев не было результатом ностальгии по ценностям утраченного национально-державного прошлого и не означало ее архаического характера. Уже в 1880-е гг. Антонович основывал свои доводы в защиту украинофильства и наличия украинской обособленности не на исторических свидетельствах, которые были его специальностью, и не на языковых данных, а на фактах этнографии.^[54] Исторические изыскания Грушевского были сознательно модернистскими, ориентированными на позитивистские стандарты научности и социологию, недаром в начале 1920-х годов в эмиграции он возглавлял Украинский социологический институт в Вене. Романтические и музейно-собирательские труды энтузиастов казацких времен, вроде знаменитого Дм. Яворницкого из Екатеринослава, к концу XIX века на фоне новейшей украинской историографии казались очевидным анахронизмом. Типичной для этой утилитарно-модернистской парадигмы можно считать биографию Антона Синявского, ученика Антоновича по Университету Святого Владимира, начинавшего как историк, специалиста по истории международной торговли и экономической географии, активиста крестьянских организаций после 1905 года и одновременно – создателя и руководителя Екатеринославского коммерческого училища (с 1901 года).^[55] Соратник Синявского, известный в будущем историк Украины и министр иностранных дел при Скоропадском Д. Дорошенко, уже в начале 1910-х годов, описывая работу Украинского научного товарищества в Российской империи, отмечал новую ситуацию для развития проекта национальной науки:

“Естественнонаучная секция украинского ученого общества обращает свое внимание преимущественно на вопросы практического характера, притом имеет в виду территорию Украины, что придает работам секции известный национальный колорит. Работая в области дисциплин, которые до последнего времени считались как бы заповедными для украинской науки, обе секции практически разрешили вопрос: возможна ли “национализация” таких наук, как медицина, естествознание? И если раньше теоретически можно было утверждать, что в таком смысле, в каком существует русская, польская, чешская медицина или естествознание, может существовать и украинская медицина и прочие науки, то теперь самая постановка таких вопросов делается излишней. Мало того – обратив внимание на специальные индивидуальные отличия украинской природы и на бытовые условия жизни населения, украинские естествоиспытатели избрали самый верный путь для своей работы и тем обнаружили большой научный и житейский такт.”^[56]

Именно прикладные дисциплины, а также медицина и техника оказывались теми отраслями, где вслед за гуманитарными (филология, история) и общественными (экономика, право, социология) дисциплинами разворачивался и укоренялся проект самостоятельной украинской науки.^[57] Особое значение в этом процессе имело даже не университетское, а специальное высшее образование,^[58] а лидирующая роль принадлежала различным научным, агрономическим и техническим обществам.^[59] Показательны тут дореволюционная деятельность реализовавшихся как ученые уже после 1917 года механика С. Тимошенко^[60] (в эмиграции) и основоположника сельскохозяйственной науки на Украине А. Янаты.^[61] Таким образом, медленное вызревание проекта украинской науки в учреждениях “подроссийской” Украины (точнее, Малороссии) в первые десятилетия ХХ века объяснялось не “внутринаучными” факторами, а являлось частью более общих процессов модернизации многонациональной империи Романовых, развития ее общественной мысли, системы образования и науки.
После 1905 года официальному имперскому проекту большой русской нации, объединявшей великорусскую, малороссийскую и белорусскую народности, противостояло хотя и не всегда организационно устойчивое, но опирающееся на многомиллионный и довольно пассивный крестьянский фундамент движение за самостоятельную украинскую нацию. В условиях “стреноженной”, т.е. скорее экономической, чем социальной и особенно политической модернизации, нарастания политического напряжения и антиукраинской правительственной пропаганды уже к 1917 году идея обособленности украинского развития, пусть пока и в общеимперских рамках, весьма широко распространилась на Правобережной и отчасти на Левобережной Украине.^[62] Кризисы 1905-1907 и особенно 1917-1920 годов спровоцировали быструю мобилизацию под национальными лозунгами многомиллионных масс преимущественно украинской деревни. Особая роль в ней принадлежала украиноязычной сельской интеллигенции, занимавшей, как правило, низовые места в правительственном или земском аппаратах (учителя, статистики,^[63] счетоводы и т.д.). В этих условиях особый вес приобретал узкий круг “властителей дум”, писавших в немногих разрешенных в Российской империи после 1905 года украиноязычных журналах и газетах, а научные и культурные заслуги ведущих украинофилов легко конвертировались в политический капитал. Указания на слабость дореволюционного украинского движения, его количественную недостаточность или малую распространенность в деревне (в упомянутых выше монографиях Михутиной или Марчукова) не способны объяснить резкий взлет его социальной базы в периоды кризиса империи.^[64] В революционный период и во время “освободительной борьбы” за украинскую независимость, то есть до 1920 года, радикальная ангажированность украинских (“сознательно украинских”, как тогда говорили) интеллигентов оказалась чрезвычайно высока,^[65] особенно по сравнению с русской либеральной и в целом проимперской “профессорской” партией кадетов, большинство членов которой уже с лета 1917 года склонялось в пользу различных вариантов обуздания революционной стихии.
“Сознательный” образованный слой украинцев весьма отличался от еще меньшей и гораздо более русифицированной прослойки ученых – преподавателей императорских университетов Киева, Одессы и Харькова. Украинская среда подпитывалась культурной и общественной деятельностью образовательных и социальных обществ, организаций и комитетов, занимавшихся просвещением народа на украинском языке и в национальном духе, вроде киевской “Громады”^[66] и особенно движения “Просвiт”. Именно из слоя “сознательных украинцев”, подготовленного десятилетиями медленной образовательной работы в крайне неблагоприятных политических условиях, в значительной мере сформировался слой политических активистов 1910-х годов, а также будущих активных проводников украинизации в 1920-х годах, в том числе и в стенах учреждений, ведающих наукой и образованием Советской Украины. И хотя по сравнению с традиционной академической и университетской средой на Украине эта политическая когорта разделяла более утилитарный и технизированный образ науки и знания, они не были изолированы друг от друга.^[67] Взаимодействие этих социально-когнитивных сфер воспроизводства знания и формирование собственно украинской науки происходило в рамках деятельности научных обществ Киева и особенно Львова 1890-1910-х гг.: Научного товарищества имени Шевченко и Украинского научного товарищества. Наконец, их взаимодействие стимулировал важнейший для жизни всей подроссийской Украины того времени галицкий фактор.

ГАЛИЦИЯ – КОЛЫБЕЛЬ УКРАИНСКОЙ НАУКИ?

Почему именно Галиции (и отчасти Буковине) – западноукраинским землям, входившим в состав Австро-Венгерской империи – довелось сыграть решающую роль в становлении украинской науки? Ведь на этой территории проживало всего около трети украиноговорящего населения двух империй. Специфика общественной и культурной жизни Австро-Венгрии второй половины XIX – начала века ХХ вв. способствовала выделению и закреплению этнического элемента не только на политическом, но и на образовательном и культурном уровнях.^[68] В явной связи с революционными событиями 1848 года в немецкоязычном университете Львова (Лемберга) начинается преподавание на украинском (точнее, руськом) языке ряда дисциплин теологического цикла, а через год создается и кафедра украинского (Ruthenen) языка и литературы – притом что аналогичная кафедра для польского появилась в 1817 году.^[69] Определенная, хотя зачастую половинчатая и осторожная, поддержка украинских культурных начинаний в Галиции австрийской администрацией,^[70] в отличие от российского имперского запретительства, диктовалась схожим страхом сепаратизма – только не перед организационно слабым украинофильством, а перед гораздо более опасными носителями национального самосознания в лице привилегированной польской шляхты.^[71] Украинское движение использовалось Веной как противовес польским притязаниям. В 1875 году новый немецкоязычный университет был открыт в Черновцах, где ограниченной поддержкой администрации по схожим соображениям пользовалась местная украинская (русинская) общественность.^[72] В делах национального среднего и высшего образования и становления научных институций как признаков “культурной нации” активно участвовали представители главных украинских политических сил Галичины: консерваторы вроде Александра Барвинского, радикалы во главе с Иваном Франко, но также и руководитель “умеренного” течения Юлиан Романчук, в 1890 году подписавший соглашение с императорским наместником Казимиром Бадени, закреплявшее и расширявшее права украинского языка в обмен на поддержку правительства в австрийском союзном парламенте.^[73] Впрочем, украинский ученый-физик, один из пионеров изучения рентгеновского излучения, профессор и одно время ректор Немецкого политехнического института в Праге Иван Пулюй в своих письмах именно Романчуку и Барвинскому жаловался на недостаточное внимание к подготовке студентов естественных специальностей во Львове, на слишком слабое сопротивление давлению польской университетской партии.^[74] В императорской России выходцы из украиноговорящей сельской местности никакой формальной образовательной дискриминации не подвергались; проблема доступности образования имела для них в первую очередь социальный характер. В этом смысле условия Черниговщины или Харьковщины мало отличалась от обстоятельств в Архангельской или Томской губерниях Великороссии – кроме одного важного пункта: необходимости для сельских школьников усиленно овладевать пусть и очень близким, но все же чужим языком имперской высокой культуры. Продвигаться по ступеням академической или социальной иерархии им можно было, лишь ассимилируясь с великороссами, оставляя украинскую идентичность только как частную.
Так или иначе, специфика общественного развития Галиции всячески способствовала усилению там – в противовес “москвофилам” – украинского национального сознания. Именно поэтому после Эмского указа 1876 года с этой прежде “ополяченной” периферией активисты украинского движения стали связывать свои надежды на развитие украиноязычной периодики, издательского дела и самостоятельных академических учреждений для всей украинской территории. По известному выражению Владимира Антоновича середины 1870-х гг., именно Галиции суждено было стать украинским Пьемонтом, сыграв ту же роль для Украины, что Пьемонт – для национального объединения Италии (до этого сторонником галицкого “акцента” в украинском движении Приднепровской Украины был Драгоманов). Еще в 1873 году в Галиции при содействии меценатов подроссийской Украины было создано Общество имени Шевченко, в 1892 году закрепившее в своем уставе новую формулировку названия, куда добавилось слово “научное”. Объединяя в своем лице литературно-издательский союз, элитный культурно-политический клуб и просветительскую организацию, Научное общество (товарищество) имени Шевченко (далее НТШ) ориентировалось на создание своей национальной академии в пределах Австро-Венгрии по примеру Югославянской академии наук и искусств в Хорватии (1867) и особенно Краковской (1871) и Чешской (1889) академий наук, созданных из аналогичных национальных научных обществ.^[75] Как и эти учреждения, НТШ получало субсидию от имперского правительства в Вене, и только сдержанная позиция австрийских властей помешала Товариществу получить статус самостоятельной Академии в 1898 году, когда хлопоты велись особенно активно.
С 1892 года стал выходить главный печатный орган общества “Записки Научного товарищества имени Шевченко” на украинском языке. Организационно общество опиралось на институт действительного членства (примерно 90 человек к 1900 году). В нем существовало три отдела (секции): историко-философский, филологический, математико-естественно-медицинский, а рабочими структурами в рамках отделов были специальные комиссии. Тогда же началась организация библиотеки и музея НТШ, и благодаря доходам от издательской деятельности и немалых пожертвований (особенно от украинцев, живших в России) деятельность Общества приобрела устойчивый материальный фундамент.
Период наивысшего расцвета деятельности НТШ начался в 1894 г., с переездом во Львов на новосозданную университетскую кафедру всемирной истории со специальным преподаванием истории Восточной Европы Михаила Грушевского. По инициативе тогдашнего руководителя НТШ, в частности вышеупомянутого А. Барвинского, Грушевский занял этот пост вместо отказавшегося Владимира Антоновича и по его рекомендации. В 1894 году Грушевский возглавил историко-философскую секцию, а три года спустя был избран председателем НТШ. С 1895 года он стал также редактором “Записок НТШ” и взял на себя всю издательскую деятельность общества. За время его председательства НТШ издало свыше 800 томов научных работ, в том числе 116 томов “Записок НТШ”. По инициативе М. Грушевского появился ряд других периодических изданий: “Хроника НТШ”, “Сборник историко-философской секции НТШ”, “Сборник филологической секции”, “Источники к истории Украины-Руси” и так далее.^[76] Организационная деятельность Грушевского, как и его работа историка (прежде всего над многотомной “Историей Украины-Руси”), стали ключевыми факторами процесса формирования украинской науки как особого комплекса институтов и специалистов, объединенных схожими мировоззренческими установками. Можно смело сказать, что без фигуры этого выдающегося украинского историка характер данного процесса был бы существенно иным. Так, Грушевский неизменно отстаивал всеукраинский, а не региональный галицкий принцип работы НТШ.^[77]
Помимо Грушевского, исключительно большую роль в академизации НТШ сыграли Иван Франко и видный украинский этнограф Володимир Гнатюк (с 1902 года Гнатюк был также членом-корреспондентом Петербургской академии наук). Совместно с Грушевским они руководили изданием (с 1898 года) “Литературно-научного вестника” и работой Украинского издательского союза. Как отмечает автор наиболее полного и подробного исследования процесса становления украинской науки до 1917 года Зинаида Зайцева, важнейшей заслугой Грушевского и его соратников была сознательная и последовательная профессионализация научного исследования в рамках НТШ и его изданий,^[78] забота о качестве и критериях отбора публикуемых материалов, отделение научной работы от любительских изысканий и просветительской деятельности, хотя и в тесном контакте с широкой научной общественностью. Последнему особенно способствовали связи печатных органов Общества с исследователями Российской империи и Западной Европы (в том числе избрание выдающихся ученых – например, А. Шахматова, Ф. Корша, Е. Карского и др. – членами НТШ), система книгообмена с крупнейшими библиотеками мира, рецензирование в изданиях НТШ новейших исследований ученых разных стран^[79] и, наконец, особое внимание к публикации хроники работ Товарищества. Показательно, что конституирование НТШ в качестве Украинской академии наук было связано с борьбой за национальный университет во Львове, но лишь на уровне символической легитимации “высокой” украинской культуры. Сначала речь шла о двуязычном характере университета и обеспечении равного количества польско- и украиноязычных кафедр. Но после демонстративного ухода значительной части “рутенских” студентов в иные высшие школы Австро-Венгрии в 1901-1902 годах и кровавых столкновений с поляками в здании университета в конце января 1907 года и в июне 1910-го вопрос ставился уже о создании во Львове второго, чисто украинского, университета, и переговоры об этом с правительством в Вене велись вплоть до 1914 года.^[80] Российские власти воспринимали перспективу появления украинского университета как потенциального центра идейной консолидации малороссийских “мазепинцев” весьма негативно.^[81] Сам Грушевский неоднократно выступал против создания нового и заведомо слабого университета на базе средств и научного потенциала Общества, без государственной поддержки и финансирования из Вены. Между тем успехи и авторитет Грушевского не означали его безоговорочного лидерства в научных кругах Львова и Киева. С одной стороны, в Киеве его воспринимали как радикала, слишком поддающегося галицкому партикуляризму в ущерб интересам соборной Украины.^[82] С другой стороны, в начале 1910-х годов его активное вмешательство в галицкую политику и противодействие “соглашательству” местной верхушки с поляками в конце концов привели к кризису в руководстве НТШ. Главным образом этот политический фактор, а также авторитаризм ученого, его стремление к “персонализации” научной политики стали причиной отставки Грушевского и разрыва отношений с Обществом и рядом бывших учеников в 1913 году.^[83]
Между тем, на фоне преобладающей роли исторической и филологической секций естественнонаучный отдел НТШ в начале ХХ века постепенно расширял свою деятельность, особенно за счет активности медиков. Главными итогами работы западноукраинских ученых стали разработка и утверждение отраслевой украинской терминологии,^[84] хотя специалисты-естественники из России, в отличие от историков или филологов, существенного интереса к работам коллег на “непонятном” языке не проявляли. Уже в седьмом и восьмом “Сборниках НТШ” в конце ХIХ века вышли материалы Владимира Левицкого (1872-1956) по украинской математической терминологии (Левицкий издал в те же годы “Материалы к физической терминологии” и “Очерк химической терминологии”; он являлся неизменным редактором всех 32-х томов “Сборников математической-естественно-медицинской секции НТШ” за 1897-1939 гг.; в 1932-1934 гг. он станет председателем НТШ). С середины 1860-х гг. над украинской природоведческой терминологией работал Иван Верхратский (1846-1919), также ставший действительным членом НТШ. Его работы продолжил Мыкола Мельник (1875-1954), составивший словарь украинской номенклатуры высших растений, включавший более 5 тысяч названий. Словарь был издан НТШ в 1922 году.^[85]
Следует отметить, что эти и другие западноукраинские естествоиспытатели не имели шансов стать университетскими профессорами во Львове и Черновцах ни до 1918 года, ни после, под властью новых государств (Польши и Румынии). Часть из них – те, кто не стал жертвами репрессий – получили университетские посты только при советском режиме после 1939 года. Ввиду бесперспективности конкуренции за занятие кафедр с молодыми коллегами из числа поляков и немцев, некоторые из украинских студентов учились в университетах Австро-Венгрии или Германии и там же делали профессорскую карьеру, как Пулюй или пражский биохимик Иван Горбачевский (1854-1942), автор первого университетского украинского учебника химии. Особенно интенсивным отток украинских ученых за границу стал после “сецессии” 1901 года. Симпатизирующие украинскому движению академики А. А. Шахматов и Ф. Е. Корш^[86] публиковались на страницах изданий НТШ и очень высоко оценивали его научную продукцию.^[87]
УКРАИНА ВМЕСТО МАЛОРОССИИ: 1900 – 1914

Проблематика языка науки была тем более важна, что именно рубеж XIX – XX веков для европейского академического сообщества явился временем растущего национального самоопределения и лингвистической конкуренции. Внутри Российской империи проблематика научного языка оказывалась связанной с вопросом о сохранении за русским языком статуса единственного и главного языка высокой культуры. Хорошо известна история, когда в мае 1894 года, после защиты Грушевским магистерской диссертации, накануне его отъезда во Львов, профессор Киевского университета и будущий член-корреспондент Академии наук Тимофей Флоринский (1854-1919) пожелал ему защитить следующую диссертацию в тех же университетских стенах уже на малороссийском языке. В устах будущего известнейшего “украиноеда”, а потом и цензора, такая публичная реплика могла быть только злой иронией, если не издевкой.^[88] Когда в 1899 году Грушевский и другие галицкие ученые хотели представить на XI археологический съезд в Киеве сообщения на украинском языке, это вызвало скандал среди организаторов (ситуацию пытался разрешить Антонович).^[89]
На страницах популярной киевской газеты русско-националистического направления “Киевлянин” Флоринский опубликовал целую серию статей, специально направленных против признания украинского языка языком науки и высшего образования. Эти статьи составили целую брошюру, оперативно изданную в Киеве и в Петербурге. Он резко нападал на тех, кто старался вывести “малороссийское наречие” за пределы исключительно этнографического употребления. Его слова о научной “измене” Грушевского не были только риторикой, они отражали довольно искренние представления Флоринского о невозможности для серьезного ученого смены привилегированной имперской оптики на локальный и заведомо более низкостатусный национальный кругозор:

“Поистине удивительно, каким образом русский образованный и ученый человек, имевший возможность в свои школьные годы (в противоположность некоторым галицким ученым сепаратистского толка) близко познакомиться с необъятной силой русской ученой литературы и мировым значением общерусского языка, явившись в Галичину, выступил горячим противником идеи распространения этого могучего языка и этой богатой литературы среди русского населения Австрии. Вместо того чтобы, пользуясь своим положением ученого профессора, разъяснить сторонникам народнической партии всю неестественность, искусственность, беспочвенность и бесплодность их литературных затей и украйнофильских планов, он выступил ревностным поборником такого дела, которое должно закрывать галицким и буковинским малорусам доступ к общерусской литературе и приводит их к отчуждению от остальной Руси. Какие неведомые и темные силы толкнули молодого ученого, из которого мог выработаться хороший деятель русской науки, на путь столь сомнительного служения близкому для него малорусскому народу и вскормившей и воспитавшей его родине?”^[90]

В отличие от киевского казуса, ведомственные и академические издания Петербурга оказались к Грушевскому благосклонней: в “Журнале министерства народного просвещения” за 1903 год он напечатал большую обзорную статью о деятельности НТШ, а в следующем году опубликовал при содействии Шахматова^[91] – на украинском языке! – в издаваемом Академией наук сборнике “Статьи по славяноведению” известнейшую впоследствии работу “Обычная схема русской истории и дело рационального изложения истории восточного славянства”. Развивая давнюю идею Костомарова (1861) о двух разных народностях или нациях – севернорусской (великорусской) и южнорусской (украинской), Грушевский говорил о равных правах всех трех ветвей восточнославянской общности на наследие Киевской Руси. В духе народнической историографии и своих новых политических симпатий (во Львове Грушевский довольно быстро отошел от Барвинского и сблизился с радикалами вроде Франко) историк отвергал стандартную имперскую историческую схему непрерывности русской государственности от Киева к Москве и континуитета власти Рюриковичей. Реагируя на публикации Грушевского в Петербурге, Флоринский 20 мая 1903 года писал своему академическому патрону Соболевскому:

“Грустно, что отделение решило в конце концов оказать превентивную поддержку львовскому сепаратистскому движению. Что будут делать теперь и перечувствовать зарубежно-русские ученые иного направления… И какое же ликование будет среди наших хохломанов! Неужели Ваши коллеги по Академии не понимают, что отправка признания со стороны Академии [ведет] к необходимости для русского народа двух научных и образованных языков [и] послужит для наших украинофилов и сепаратистов веским основанием [признания] украинско-русской мовы не только в народных училищах, но и школах – университетах Малороссии! Как все это прискорбно!”^[92]

Оппонентами Флоринского были украинофилы из круга журнала “Киевская старина” (1882-1906), единственного печатного органа, отстаивавшего тогда на русском языке – по цензурным условиям – интересы украинской общественности. Так, Антонович указал, что в противоположность Флоринскому гордится деятельностью тех выпускников университета, которые работают на кафедрах Белграда и Кракова.^[93] В духе Антоновича отозвался и выдающийся диалектолог и языковед К. П. Михальчук, действительный член НТШ и участник киевской “Старой Громады”, тесно связанный с Петербургской академией наук.^[94] О позиции Флоринского в этом споре негативно отозвался академик Петербургской академии наук А. Н. Пыпин, известный историк и исследователь славянской культуры, в том числе автор капитальной работы по истории украинской этнографии.^[95] Благожелательность Пыпина тем более показательна, что несколькими годами ранее Михальчук в открытом письме, опубликованном в Киеве уже после смерти Пыпина, возражал против попытки последнего примирить “северную” и “южную” ветви общерусского племени. Украинский языковед доказывал, что тем самым Пыпин не замечает исходного неравенства и разности исторических судеб двух народов.^[96]
Исключительно важную роль в политических и культурных дебатах 1905 – 1917 годов сыграла подготовленная Федором Коршем и Алексеем Шахматовым в конце 1904 года Записка Императорской Академии наук о желательности отмены стеснений малорусского слова. В Записке этот язык признавался не наречием или диалектом русского, а самостоятельным восточнославянским языком, наряду с русским. Ее авторы делали прогноз на будущее:

“Свободное развитие в лучшем случае выработает один общий для всех малорусов литературный язык, в худшем – малорусы, не сознав духовного своего единства, погубят свою письменность в бесплодных несогласиях и раздорах… если жизнь создаст единство малорусского языка и письменности, она же выработает единство и в письме.”^[97]

18 февраля 1905 года на заседании Общего собрания академиков был одобрен доклад Шахматова с требованием от имени Академии наук предоставить украинскому народу право “говорить публично и печататься на родном языке”.^[98] 17 апреля 1905 года Корш писал Шахматову:

“Поспешил отправить экземпляры записки нашей комиссии во Львов, где, по его [А.Е. Крымского. – А.Д.] словам, ожидали ее появления с великим нетерпением для перевода ее на малорусский язык и распространения ее в таком виде по лицу земли. Что Вы на это скажете? Я, во всяком случае, не мог этому воспротивиться, потому что узнал уже о fait accompli, но, признаюсь, даже сочувствую хоть такому способу обнародования трудов комиссии, полагая в гласности сильное ручательство за прочность результатов наших стараний.”^[99]

Таким образом, по инициативе Шахматова и будущего непременного секретаря Украинской академии наук А. Е. Крымского эта записка была разослана по университетам Малороссии и передана в НТШ, и в том же 1905 году была оперативно опубликована в “Литературно-научном вестнике” в переводе Гнатюка. Советы Киевского и Харьковского университетов присоединились к выводам комиссии Академии наук о необходимости отмены ограничений на свободное развитие украинского языка и культуры (соответствующую записку в Киеве написал Антонович). Следует отметить, что в России в печатном виде эта записка появилась – с разрешения Академии – лишь в 1910 году.^[100] Окончательно правила о разрешении печататься легально на украинском были утверждены лишь 24 ноября 1905 года.
Революция 1905 – 1907 годов отменила прежние цензурные препоны для распространения украинского печатного слова, и Грушевский уже с 1905 перенес центр своей организационно-научной деятельности в Киев. Его инициатива развертывания украиноведческих кафедр в университетах Украины была горячо поддержана киевским студенчеством, но курсы по истории и этнографии Украины на украинском языке читались лишь в короткий период 1907 – 1909 годов (Н. Ф. Сумцов читал на украинском лекции в Харькове, брат Грушевского Александр – в Одессе, а будущий министр просвещения и инициатор создания ВУАН М. Василенко – в Киеве) и, как правило, длились не дольше семестра.^[101] Очевидно, что в созданных императорской властью условиях университеты и не могли быть центрами национального научного движения. Как и на Западной Украине в 1890-е гг., речь шла о создании самостоятельного организационного центра.^[102]
В 1907 году в Киеве по инициативе университетских профессоров-историков Антоновича и Лучицкого (оба были членами-корреспондентами Петербургской АН) и украинских деятелей круга бывшей “Киевской старины” было создано Украинское научное общество (УНТ), главой которого избрали Грушевского, давно желавшего отмежеваться от обвинений в “галицком партикуляризме”. УНТ не дублировало НТШ, к началу Первой мировой войны оно объединяло и координировало деятельность многих провинциальных научных учреждений, музеев и обществ. Киевлянами являлась примерно половина из 150-180 членов УНТ, а в число “прочих” входили академики Петербургской АН Шахматов, Лаппо-Данилевский, И. А. Бодуэн де Куртенэ (член НТШ), французский историк Ш. Сеньобос и другие зарубежные ученые. Несколько сборников природоведческо-технической секции УНТ (позднее она разделилась на две соответствующие части) скорее производят впечатление довольно эклектического собрания работ по естествознанию, заметно уступая по основательности изданиям двух других секций УНТ – исторической и филологической. Повышение статуса наук о природе тут произойдет лишь в 1917 – 1918 годах. Характерно, что среди сооснователей сменившей “Киевскую старину” “України” в 1907 году были, в частности, Корш, Шахматов, а библиографическим отделом заведовал Сумцов.^[103]
После 1905 года благодаря усилиям Шахматова и Корша Петербургская академия наук на несколько лет становится одним из ведущих украиноведческих центров империи, наряду с галицким Львовом, Киевом и Харьковом. Вопрос о признании самостоятельности украинского языка и об отмене цензурных стеснений для печатной продукции на украинском снова подвел Академию наук к вопросу, на котором она остановилась еще в начале 1860-х годов: о широком распространении украинского перевода Священного Писания на понятном “простому народу” языке. Именно тогда, параллельно с выходом синодального перевода Библии на русский язык, текст украинского перевода Нового Завета, составленный Филиппом Семеновичем Морачевским, был представлен на рассмотрение в Академию наук. В отзыве И. Срезневского отмечались высокие художественные достоинства этого перевода. В итоговом вердикте, составленном А. В. Никитенко вместе с филологом Александром Востоковым и упомянутым выше И. И. Срезневским, говорилось, что перевод “есть в высшей степени труд замечательный и с учено-филологической стороны, и со стороны религиозно-нравственной”.^[104] Однако по настоянию церковных верхов и из-за боязни призрака сепаратизма вопрос был отложен на десятилетия, а сама эта кампания во многом подтолкнула издание Валуевского циркуляра. В начале 1905 года Академия наук в лице Шахматова вернулась к этому вопросу, за права украинского языка в религиозных вопросах со всей твердостью выступил Президент Академии наук великий князь Константин Константинович. Его оппонентом был все еще влиятельный обер-прокурор Синода К. Победоносцев. В итоге

“начатое отделением дело об отмене ограничительных мер по изданию переводов Священного Писания на малорусский язык кончилось 25 февраля 1905 года Высочайшим утверждением журнала заседания Комитета министров, и осенью истекшего года начато самое печатание малорусского перевода Священного Четвероевангелия, порученное Св. Синодом епископу Подольскому и Брацлавскому преосвященному Парфению.”^[105]

Под общим руководством епископа Парфения и при ближайшем участии Шахматова началась серьезная редакционная работа над переводом, а это поставило на повестку дня и вопрос об упорядочении украинской орфографии. 6 января 1907 года состоялось заседание Малороссийской правописательной комиссии под председательством академика Фортунатова, с участием Шахматова, известного украинского антрополога, сотрудника Кунсткамеры Ф. К. Волкова (Вовка) и ряда активистов украинского движения (А. Лотоцкого,^[106] А. Русова и др.). Вскоре свои соображения по заключению Комиссии высказали М. Грушевский, а также писатель и публицист, составитель словаря украинского языка, отмеченного в 1905 году по инициативе Шахматова Костомаровской премией, Б. Гринченко и член-корреспондент Академии наук филолог П. И. Житецкий.^[107] Вопрос об украинской грамматике и языке вошел в те годы не только в круг “общественных”, но и чисто научных интересов Шахматова.^[108] Выступая в 1908 году перед членами украинского студенческого кружка в Петербурге, Шахматов говорил:

“Мне, как специалисту по истории русского языка, желательно было бы воспользоваться Вашими успехами в изучении Вашей родной речи, богатой и красивой; изучение русского языка в его истории основывается на изучении современных русских наречий, великорусских, белорусских и украинских; всякий успех в изучении украинской языковой области отразится на изучении явлений великорусских, как и обратно, успешное изучение великорусских наречий прольет свет на явления украинской речи.”^[109]

Шахматов и Корш проявили немало энергии при обсуждении вопроса об избрании после смерти А. Н. Веселовского в члены-корреспонденты знаменитого украинского поэта и исследователя литературы и фольклора Ивана Франко, но встретились с резким неприятием его кандидатуры со стороны президента АН и ряда академиков.^[110] Оценивая результаты выборов, когда фигура Франко не попала даже в протоколы, Корш огорченно писал Шахматову (16 марта 1907 года):

“По-моему, Вы с Фортунатовым повредили делу его выбора, подав неожиданно для меня свои голоса за Истрина: сей последний, по крайней мере в этом вопросе, примкнет к нашей черной сотне, а при задержке его выбора, как и всяких других, – к слову сказать при бойкоте всех кандидатов, кроме Франка – мы могли бы надеяться на успех. ...А какое гнусное явление – черная сотня, в Академии или на улице! Кто ее жертвы? не такие же человеконенавистники и убийцы, как ее гласные и негласные члены, а Герценштейн, Иолос – и Франко.”^[111]

Под “черной сотней” в Академии Корш имел в виду, в первую очередь, Алексея Соболевского, чьи воззрения на генезис современных ему украинцев (в духе триединства русской нации) абсолютно расходились не только с представлениями Грушевского, но и с научным походом Шахматова^[112] (единомышленниками его были академики В. В. Ламанский и Н. П. Кондаков – друг упоминаемого ранее И. Линниченко). Довольно прохладно о возможном избрании Франко (из-за “политики”) высказывался в письмах Шахматову академик императорской Академии наук, известнейший славист, автор “Истории славянской филологии” Ватрослав Ягич (хорват, подданный Австро-Венгерской империи), призывая не “становиться на скользкий путь” и не подвергать будущее Академии опасности вследствие партийной поляризации.^[113] Хотя ранее в переписке с Шахматовым Ягич – руководитель докторской диссертации весьма ценимого им как ученого Франко – открещивался от славянофильства Ламанского,^[114] позднее его консервативные склонности к сохранению наличного status quo вызвали нарекания у Корша, который обнаруживал в высказываниях Ягича предубеждения

“старого австрийского чиновника, смотрящего с этой точки зрения и на Россию, о которой, кажется, он был бы должен иметь более точные сведения и более здравые понятия. У нас он попал бы мигом в Г[осударственный] Совет по назначению и поддерживал бы Дурново, Стишинского и Пихно, подсказывая им факты, знанием которых они не блещут.”^[115]

Вопрос о создании Украинской академии наук уже на территории Российской империи, а не в Галиции был включен в “Украинскую платформу” – воззвание ведущих украинских политиков накануне выборов в IV Государственную Думу в мае 1912 года. Тогда же на страницах авторитетной “Русской мысли” разгорелась полемика между сторонником единой общеимперской русскоязычной культуры, видным идеологом либерализма Петром Струве (он был избран ординарным академиком АН в роковом 1917 году) и правоведом Богданом Кистяковским, отстаивающим права и притязания украинской культуры при условии свободного ее развития.^[116] Сын профессора Киевского университета А. Ф. Кистяковского, хороший знакомый Макса Вебера и Георга Еллинека, Кистяковский был близок к украинскому освободительному движению еще со студенческих времен, когда подвергался аресту. В период Первой русской революции он издавал и редактировал “Сочинения” Драгоманова. И Струве, и Кистяковский были участниками известного сборника “Вехи”, критически переосмыслявшего революционный нигилизм российской интеллигенции, но применительно к украинскому вопросу единодушия между ними не было.
Их полемика выплеснулась на страницы русскоязычного журнала “Украинская жизнь”, где в одной из статей последовательно опровергалось мнение Струве о неспособности украинской культуры подняться до уровня великорусской (как общероссийской).^[117] Чуть позднее были опубликованы ответы связанных с Украиной ученых и культурных деятелей (Евгения Трубецкого,^[118] Михаила Туган-Барановского и других) на вопросы специальной анкеты о перспективах украинской культурной жизни и украинском вопросе. Они свидетельствовали о весьма слабом знакомстве этих в принципе доброжелательных по отношению к Украине деятелей с академической продукцией НТШ и УНТ и демонстрировали их скепсис в связи с перспективами самостоятельной украинской науки.^[119] Вместе с тем в украинском движении к концу 1910-х годов начинают заявлять о себе не только радикальные и социалистические силы, но и консервативные круги, притом не только в Галиции, но и на Левобережной Украине (важной фигурой здесь был и соратник Скоропадского Вячеслав Липинский^[120]).
Упомянутый выше журнал “Украинская жизнь” был создан при содействии московского “Товарищества славянской культуры”, организованного Ф. Коршем в конце марта 1908 года. В 1910-1912 гг. в его рамках работала украинская секция, и именно при ней регулярно выходила “Украинская жизнь”.^[121] Последней важной инициативой Шахматова и Корша, скончавшегося в 1915 году, в украинском вопросе была подготовка фундаментальной энциклопедии украинской истории, культуры, языка и быта. При ближайшем участии ученых Петербургской АН и украинских исследователей накануне Первой мировой войны в издательстве Гранат вышел двухтомный труд “Украинский народ в его прошлом и настоящем”. Одним из редакторов энциклопедии был видный юрист и политик, харьковский помещик М. М. Ковалевский, как раз тогда избранный академиком Петербургской академии наук.^[122] Характерно, что сам Ковалевский в своих мемуарах пишет об этом начинании в контексте упорядочения отношений между различными славянскими народами, особенно – великороссами и поляками.^[123] Следует учитывать, что Коршем и Шахматовым в их проукраинских начинаниях лишь в малой степени двигало бескорыстное и прекраснодушное сочувствие культурным начинаниям угнетенной народности. Скорее они руководствовались идеей воспитания и обуздания наиболее опасных сторон “национального инстинкта”, которому, по их мнению, так или иначе суждено будет проявиться. В одном из писем Шахматову (от 29 февраля 1912 года) Корш сетовал:

“Ни с каким народом не вожусь я столько, сколько с украинцами, и ни одного так не боюсь для славянского дела, как их. Впечатлительны и “безмозглы” они не менее поляков, но гораздо менее культурны, чем они. Все, что есть дикого в нас, есть и в них, но вследствие нервности и отсутствия умственной и нравственной дисциплины все это является у них в увеличенном виде. Настроение берет в них верх над здравым смыслом и заменяет в их глазах всякие достоинства. От наиболее “настроенных” из них можно услышать желание умыть руки в “кацапской” крови, а без “кацапа”, как и без “пархатого жида”, не умеют шагу ступить!”^[124]

В 1913 году Корш высказался в том смысле, что украинцу сейчас лучше в России, хотя украинству – в Австро-Венгрии.^[125] Эта мысль отражала его видение ситуации, учитывающее несовпадение политического и культурного векторов национального движений: общая симпатия второму не заслоняла для него наличности первого.^[126] Соответственно, понятнее становится мнимое противоречие между отстаиванием либеральными филологами “подлинно великорусских” (но не “правительственно-черносотенных”) интересов – и присущим им же максимально обобщенным пан-имперским (в смысле “империи знания”, а не земель под скипетром Романовых) видением позитивного взаимодействия разных культур, осуждающего самонадеянный партикуляризм:

“…Убеждения и стремления, привитые российскими малороссами австрийским, стали возвращаться оттуда на Украину обостренными, измельченными и опошленными влиянием ненормальных и безнравственных австрийских отношений и жалкой мещанской среды захолустных уездных городков (славний город Коломия, ще славнийший Кути…). Михальчук и его сверстники были “украйнофилами”, а потом и в Галиции, и у нас уже пошли “украинцы” в виде партии, которой цели в России – преимущественно национально-культурные, а в Австрии – политические, безусловно уродующие всякую партию национального направления. Влияние наших малороссов на австрийских было во всех отношениях благотворно, но австрийских на наших – только вредно. Поэтому я всячески старался [оградить] наших от их закордонных приятелей, а потом – и руководителей, и наконец эту задачу украинско-австрийская партия, кажется, окончательно обезумев, приняла на себя – выжила Грушевского, обвинив его в расхищении казны Наукового Товарыства и задумала, посредством возмутительного изменения п. 20 Устава этого общества, сделать всех неавстрийских членов бесправными.”^[127]

Первая мировая война была сложным временем для украинского движения и украинской культуры. Мы освещаем проблемы украинского национального движения и науки в период Первой мировой войны по необходимости бегло – хотя именно с этого времени берут начало последующие процессы институциализации национального научного проекта. Поддержка украинским сообществом в Галиции военных устремлений Вены сопровождалась усилением репрессивных мер против украинских автономистов в Российской империи, которые поначалу тоже выбрали ориентацию на “свою” империю. С начала 1915 года в южных губерниях прекратилось издание периодики на украинском языке, из-за чего издания УНТ печатались в Москве. После занятия русскими войсками весной 1915 года Галиции и Львова деятельность НТШ также была приостановлена.^[128] Осенью 1914 года из Киева в Симбирск под домашний арест был отправлен только что вернувшийся из Галиции Грушевский,^[129] и лишь интенсивные хлопоты российских академиков (Шахматова и отчасти С. Ф. Платонова), а также содействие Президента Академии великого князя Константина Константиновича позволили украинскому историку переехать в конце 1916 года в Москву.^[130] Откликаясь на кампанию в консервативной прессе, прежде всего в “Московских ведомостях” и “Новом времени”, против “равноправного” взаимодействия двух близких культур и научных традиций, особенно в связи с избранием Перетца в Академию, Шахматов еще накануне войны (28 марта 1914 года) озабоченно и искренне писал президенту Академии:

“В последнее время против Академии наук ведется усиленная агитация. По всей видимости, она исходит из так называемых националистических кругов, ибо в упрек Академии ставится ее якобы нерусское, непатриотическое направление. Главным основанием для этого выставляется записка Академии об отмене стеснений малорусской речи, составленная в феврале 1905 года по поводу обращенного к Академии запроса Комитета министров. Составители записки – могу это засвидетельствовать – исходили из глубоко продуманного чувства любви к родине и к родному великорусскому племени, создавшему русское государство; они уверены, что удовлетворение законных прав другого русского племени говорить и писать на своем языке скрепит государственное единство и отнимет почву для всяких сепаратистических тенденций; они были убеждены, что украйнофильская агитация была порождена и поддерживалась неудачными мероприятиями, направленными против естественных проявлений народности, обособившейся и создавшей свой самобытный облик в течение нескольких прошедших столетий.”^[131]

Отвечая на обвинения правой печати в сотрудничестве в научных органах под руководством “мазепинца” Грушевского, Шахматов здесь же пишет:

“Участие великорусских ученых в малорусском научном журнале, как я думаю, полезно для того, чтобы сгладить тот раскол, который образуется теперь уже не между одним правительством и малорусскою интеллигенцией, увлекающею за собой и широкие народные низы, но также и между великорусскими общественными кругами и этой малорусскою интеллигенцией. Любя свою родину, думая об ее будущем, самое ужасное, что я могу предвидеть, – это усиление сепаратистических тенденций среди малорусов. Их могут питать внутренние условия, а в числе их враждебное отношение великорусского общественного мнения к тому движению, которое естественно захватывает всякого рожденного малорусом. Эти тенденции могут разжигаться и внешнею, иноземною агитацией. Позволяю себе считать опасной и вредной всякую такую меру, которая не сглаживает взаимных отношений великорусов и малорусов, а напротив, расстраивает их… С этой точки зрения участие великорусов в общей научной работе с малорусами, а особенно отстаивание великорусами русских, общерусских интересов в малорусских органах печати я считаю полезным и желательным.”^[132]
* * *

Вопрос о том, приумножает ли развитие национальной науки позитивную имперскую “симфонию” разнообразия (как думали Корш и Шахматов^[133]), или подрывает основы интеллектуальной легитимности общего устройства государства (точка зрения Соболевского и Флоринского), разрешался в пользу последней позиции в силу реальной политики административного великорусского национализма, а не самих принципов и результатов исследовательской работы. Наука в Европе, а не только в пределах Российской империи, помимо прочего, была показателем и атрибутом интеллектуальной зрелости и, пусть предварительно, представительских прав того или иного сообщества. После появления в Российской империи легальной печати на украинском языке и соответствующих политических движений прежнее региональное мировоззрение постепенно стало сменяться проектами развития своей национальной науки, тем более что у авторов подобных проектов имелись успешные образцы. Так, вскоре после основания УНТ Грушевский обратился к своим образованным соотечественникам, привычно действовавшим в соответствии с “малороссийской” культурной программой, со следующим призывом:

“Я думаю, в теперешних обстоятельствах украинская общественность России (я имею в виду сознательную ее часть) должна придерживаться тактики поляков в то недавнее время, когда их, не запрещая польского слова, вытеснили со своим польским словом из всех публичных, официальных сфер жизни, сколько позволяли запретительные мероприятия государства… Профессора-поляки не стремились обогнать российских коллег в заполнении своими трудами русских издательств, не старались блеснуть на общероссийских съездах, а отдавали свой труд местным польским культурным и научным предприятиям, гораздо более скромным – но своим, предназначенным для своего, обделенного казенным режимом сообщества. И общественность эта твердо придерживалась принципа “лiпше свое латане, як чуже хапане” [“лучше свое заплатанное, чем чужое краденое”] и изо всей силы старалось поддерживать свои издательства, свои культурные институции и начинания, как бы скромно и убого они ни смотрелись бы в сравнении с тогдашним расцветом официальной и неофициальной российской культуры.”^[134]

Грушевский сознательно опережал ход событий, настаивая на разрыве с устоявшейся ориентацией на имперский горизонт интеллектуального развития, подобно тому, как этот сдвиг уже проявился в деятельности НТШ в Галиции, работавшего независимо от Вены и Австрийской академии. Однако применительно к условиям приднепровской Украины подобная максималистская тактика обрекала бы ее приверженцев на ограниченный и в конечном счете любительский характер соответствующих инициатив. Идеи “блестящей изоляции” украинской науки (по характеристике современной исследовательницы З. Зайцевой) не имели серьезной организационной базы: несмотря на все усилия Грушевского и его соратников, НТШ и несколько “русинских” кафедр во Львове не могли сравниться с наличием у поляков “своего” университета в Кракове и большинства кафедр во Львове, тайного “летучего” университета в Царстве Польском (общества научных курсов – после 1905-1906 гг.), периодики по физико-математическим дисциплинам, возникшей еще в конце 1880-х годов, и, наконец, разработанных стратегий уклонения местного дворянства от имперской системы образования.^[135] Даже такие весьма национально ориентированные ученые, как А. Крымский^[136] или Ф. Волков (Вовк),^[137] продолжали работать в имперских столицах и общероссийской академической системе. Гораздо более типичными примерами оставались карьеры занимающихся украинскими сюжетами Багалея и Перетца. Но послабления режима после 1905 года, от языковых до политических и парламентских вопросов, все же определили малозаметный, но в перспективе существенный сдвиг от локального к национальному.^[138] Чрезвычайно мало шансов для реализации планов Корша и Шахматова о мирном совместном развитии украинской и российской науки оставляли политика властей и известный консерватизм профессорских коллегий университетов Киева, Харькова и Одессы. По примеру Варшавы и Юрьева (окраинных аванпостов охранительства) там тоже после 1907 года активно проводилась политика назначения (а не избрания) правительственно мыслящих преподавателей.^[139] В этом смысле характерен провал Грушевского при попытке занять кафедру в Киеве в 1907-1908 годах (история сопровождалась печатной кампанией, публикацией памфлетов сына инспиратора Эмского указа М. Юзефовича и судебными разбирательствами). Сюда же стоит отнести отстранение будущего министра просвещения при Скоропадском Н. П. Василенко от преподавания в Киевском университете в 1912-1913 годах за “сепаратистскую” деятельность.^[140] Один из участников дискуссии об отношении российского образованного общества к украинскому вопросу в “Украинской жизни”, академик Бодуэн де Куртенэ, весной-летом 1914 года провел несколько месяцев в заключении за публикацию брошюры “Национальный и территориальный признак в автономии”.^[141]
Помимо польского примера^[142] выстраивания национальной науки, параллельной официальной имперской, Грушевский и его коллеги теоретически располагали еще рядом близких вариантов, к опыту которых они могли бы обратиться. Скажем, еврейские исследования в России, которые количественно выглядели даже представительнее украинских: русско-еврейская историография и этнография насчитывали несколько журналов, периодических альманахов, обществ и специальную “Еврейскую энциклопедию”.^[143] Дореволюционное сосуществование еврейского и украинского вариантов национальной науки в виде непересекающихся параллельных проектов можно объяснить, вероятно, отсутствием у еврейской истории, этнографии и т.д. свойственного украиноведению четкого территориально-этатистского ориентира. Влияли, вероятно, и конфликтные отношения еврейского и украинского населения как в Галиции, так и в черте оседлости.^[144] Другой полюс национальных штудий представляли востоковедение, а также кавказская и финно-угорская история, филология, этнография, но структурно ситуация в этих интеллектуальных сообществах значительно отличалась от украинской. К началу Первой мировой войны здесь еще не оформилась важнейшая связка академической науки (ориенталистики, кавказоведения и т.д.), национальных культурно-политических движений и просветительских секулярных инициатив в области образования.^[145] В этой ситуации украинская модель могла восприниматься как образец для подражания. Так, в определенной степени именно деятельность украинских активистов и ученых стала стимулировать становление самостоятельной белорусской культуры: на страницах “Украинской жизни” о белорусском национальном Возрождении писал Максим Богданович; в Университете св. Владимира в Киеве много лет преподавал М. В. Довнар-Запольский, один из видных сотрудников созданного позднее Белорусского государственного университета и Института белорусской культуры (будущей Белорусской академии наук).^[146] Политически мотивированное “польской угрозой” нежелание создавать университет для Западного края (место закрытого в 1831 году Виленского университета занял Киевский), особенно после Польского восстания 1863 года, существенно затормозило выработку белорусского национального самосознания.^[147]
Перепрыгнуть от “народной стихии” разом к высшим ступеням образованности и академическим стандартам вне и помимо русского языка и культуры, силой сознательного устремления тысяч интеллигентов и полуинтеллигентов оказалось невозможным.^[148] “Обрусение” оставалось не просто угрозой и источником тревоги “сознательных” партизанов своей науки, но и необходимой ступенью культурного и академического мировосприятия любого национально ориентированного интеллигента в Российской империи.^[149] Длительное отсутствие средней школы на национальном языке^[150] привело к тому, что научная литература на этом языке – за пределами филологии, этнографии и истории – могла быть почти исключительно популяризаторской или любительски-прикладной.^[151] В отличие от Галиции, на “подроссийской” Украине сеть опосредующих институций и социальных каналов поддержки “своей” науки была слишком маломощной и немногочисленной. В этих условиях роль структур-посредников в деле развития национальной науки сыграли именно имперские учреждения – Академия наук и государственные университеты, т.е. потенциальные локусы обрусения и академической ассимиляции.
Научные инициативы, являвшиеся компонентами движения за национальную культуру, после 1905-1907 гг. наталкивались на глухую стену административно-академических распорядков и ограничений, а местная национальная элита, весьма подверженная влиянию близкой великорусской имперской культуры, не была так отгорожена от правящих инстанций, как польская шляхта или еврейская буржуазия, чтоб всерьез интересоваться продвижением разнообразных исследований в рамках украинского научного проекта. Отсюда и связь последнего с социальным вопросом, и ставка на мобилизацию “снизу”, и близость к политическому радикализму. Новые политические режимы на территории бывшей империи^[152] и большевистская политика коренизации существенно изменили этот контекст и подорвали главенствующую посредническую роль русского языка для всестороннего развития науки.
Падение царского режима в конце февраля 1917 года создало принципиально новую политическую ситуацию для реализации планов самостоятельности Украины, а также для конституирования украинской науки на новом организационно-институциональном уровне. Помимо революционного кризиса, важную роль в интеллектуальной и организационной консолидации сил будущего движения сыграли преобразования, вызванные Первой мировой войной. Если до этого, по словам Сергея Ефремова, украинская наука развивалась под знаком филологии,^[153] то теперь принципиально изменилось соотношение представителей разных научных дисциплин. Наряду с прежними активистами на сцену украинской науки вышли новые деятели, и прежде всего минералог и геохимик с мировым именем Владимир Вернадский.^[154] Следующей главой в истории отношений отечественной науки и украинской культуры станет работа Вернадского и его коллег по созданию и укреплению Украинской Академии наук в труднейших условиях послереволюционной разрухи и гражданской войны, что заслуживает отдельного и подробного исследования.