Читателям Ab Imperio хорошо известно, что количество публикаций на тему “Есть ли для Украины место в Европе?” неуклонно растет в последнее время. Можно даже сказать, что объем интеллектуальной продукции на эту тему напоминает снежный ком, грозящий упасть и завалить не только стороннего читателя, но и самих участников дискуссии. Однако не все так безнадежно. Существуют уже серьезные исследования, посвященные дискурсу “европейскости” Украины в среде украинских интеллектуалов.^[1] Такие публикации призваны ввести дискуссию в некоторое системное русло анализа основных аргументов и используемых мифологем. Но тема по вполне понятным политическим и экономическим причинам по-прежнему остается насущной, обращающиеся к ней авторы привлекают новые или возрожденные старые исторические концепции, выводя дискуссию на более высокий уровень методологического синтеза.
Это особенно заметно на примере недавних публикаций в киевском журнале “Критика”, издающемся при финансовой поддержке Гарвардского Института украинских исследований, а также ряда книг, вышедших в одноименном издательстве. Здесь наметились два историографических направления, которые стараются ужиться под одной украинской крышей: так называемые “исследования пограничья” (borderland studies), традиционно ассоциирующиеся с пионерскими работами Ф. Тернера, и анализ теорий национализма.^[2] И в том, и в другом случае речь идет не только о том, где пролегает граница между Европой и Азией и какое место в этой “воображаемой географии” занимает современное украинское государство, но и о том, какие мифы способствуют формированию национальной идентичности.^[3] И тут немаловажную роль играют экскурсы в историописание и попытка оценить сложившиеся конфликты исторической памяти.^[4] Политологи, историки и культурологи стремятся переосмыслить роль географического фактора в украинском историческом нарративе, начиная с “Истории Русов” и заканчивая постсоветскими исследованиями. Особое внимание уделяется периоду национального возрождения конца XVIII – начала XIX века, а также украинской историографии межвоенного периода. Однако по-прежнему нет системного исследования, посвященного тому, как изменялось представление о роли географического фактора в украинской историографии.
Данная статья не заполняет этот пробел. Речь в ней пойдет лишь о коротком, но очень значимом периоде в становлении украинского исторического нарратива – о начале ХХ века, ознаменовавшегося реконцептуализацией украинской истории, что частично обусловило последующий политический “поворот вправо” (А. Мотыль).
Одна из наиболее заметных фигур того времени – историк, дипломат и политический деятель Степан Томашивський (1875-1930). В отличие от трудов других представителей т.н. “государственнической” исторической школы (В. Липинського, Д. Дорошенко), его творчество по-прежнему остается малоизученным. И это несмотря на то, что мало кто из современников отказывался признавать талант Томашивського-историка. Большинство тех, кто его знал и читал, высоко отзывались о его умении собирать и систематизировать источниковый материал и навыках концептуального анализа. Поэтому стоит еще раз внимательно присмотреться к научному наследию Томашивського.
Основной задачей данного исследования является изучение вклада Томашивського в формирование украинских национальных нарративов, конструирование мифов и символической географии. Таким образом, методологически работа лежит в области истории идей, ориентированной на историографию и историческую географию. В первой части статьи речь пойдет об историко-политической концепции Томашивського, вторая посвящена интеллектуальному контексту, в котором возникла его модель интерпретации украинской истории. Наконец, в третьей проанализированы современные модели функционирования исторических мифов в их соотношении с интеллектуальным дискурсом начала ХХ века.

СТЕПАН ТОМАШИВСЬКИЙ О “ДУХЕ УКРАИНСКОЙ ИСТОРИИ” И “УКРАИНСКОЙ ГЕОГРАФИИ”

Сначала небольшая биографическая справка: родился Томашивський в селе Купновичи на Львовщине. После окончания гимназии в Самборе учился во Львовском университете, где получил звание доктора философии. Потом учительствовал в разных местных гимназиях, а накануне Первой мировой войны получил место доцента австрийской истории во Львовском университете. Еще в студенческие годы Томашивський начал сотрудничать с Научным Товариществом им. Шевченко, работал в библиографическом отделе “Записок НТШ”, был секретарем филологической секции и археографической комиссии. Вскоре он стал действительным членом общества и постоянным автором “Записок”. Главой НТШ в это время был Михаил Грушевский, который считал Томашивського одним из наиболее талантливых своих учеников. Однако через некоторое время между учителем и учеником назрел личный и профессиональный конфликт, который стал в конце концов одной из причин раскола внутри НТШ и ухода Грушевского с поста главы Товарищества. Немаловажную роль сыграли политические расхождения двух историков. Для Грушевского деятельность Украинской национально-демократической партии, членом которой был Томашивський, фактически означала сотрудничество с польскими властями. После ухода Грушевского в 1913 году Томашивський фактически возглавлял Товарищество на протяжении двух лет.^[5]
С началом войны Томашивський переезжает в Закарпатье. Начинается новый период его деятельности, в основном как дипломата и политика. Томашивський был одним из организаторов стрелецкого движения, членом Боевой Управы и даже некоторое время исполняющим обязанности командира легиона УСС. Далее Томашивський перебирается в Вену, где становится членом Общеукраинской Культурной Рады. В конце 1918 – начале 1919 гг. его выбирают делегатом Украинской Национальной Рады Западно-Украинской народной республики (ЗУНР) для выполнения специальных поручений. Фактически он становится главным политическим советником правительства ЗУНР. Несколько последующих лет были отданы дипломатической службе в Швейцарии, Франции и Англии. Томашивський был советником делегации УНР и руководителем делегации ЗУНР на Парижской мирной конференции 1919-1921.
В 1920 году Томашивський становится представителем правительства ЗУНР в Лондоне. Большинство окружавших его в тот период политиков делали ставку на независимость Украины при поддержке Антанты.^[6] Томашивський же полагал, что подобные планы ни на чем не основаны, и считал необходимым бороться за автономию западноукраинских земель в составе Польского государства. Свои взгляды он отстаивал в письмах к Ллойд Джорджу и многочисленных статьях в английской прессе. Его консервативные политические убеждения и прогалицкая ориентация вызвали недовольство среди руководства ЗУНР.
В конце концов Томашивський подал в отставку и в 1921 году перебрался в Берлин, где вновь начал заниматься научной и публицистической деятельностью, сотрудничая с газетой “Украинское слово”. Он также стал редактором еженедельника “Летопись политики, письменности и искусства”. Вероятно, в Берлине Томашивський познакомился с В. Липинським, который помог ему войти в окружение гетмана Скоропадского. Томашивський публиковался в гетманских изданиях, читал лекции в Украинской экономической академии в Падебрадах в Чехии. Однако уже в 1925 году он возвращается во Львов, где работает учителем гимназии и редактирует журнал “Политика”. Вскоре Томашивському удалось получить место доцента истории Краковского университета, где он проработал до конца жизни, не оставляя при этом политическую деятельность – он был членом головной управы Украинской христианской организации и соавтором концепции Украинской католической народной партии.^[7] И, конечно, продолжал писать исторические исследования.
Томашивський оставил после себя около 50 исторических трудов и больше двух сотен различных статей. Исследователи его творчества обращают внимание на то, что ученый прошел путь от приверженца “народнической” концепции Грушевского до “государственнической” школы Липинського и Дорошенко.^[8] Действительно, первая монография Томашивського (вполне в духе Грушевского) была посвящена исследованию роли народных масс Галиции в восстании Хмельницкого.^[9] Более поздние работы, особенно после скандального разрыва с учителем, посвящены уже ранним формам государственных образований на Украине.^[10]
И тем не менее формальная принадлежность к той или иной исторической школе еще не означала четкого размежевания “государственнических” и “народнических” исторических моделей. Самого лидера “народнической школы” меньше всего можно представить в виде противника украинской государственности. “Популизм” Грушевского исчерпывался акцентированием роли народных масс в историческом процессе. “Государственники” же уделяли основное внимание элитам как наиболее активной и способной к преобразованиям части общества. Кстати, тот же Томашивський спустя несколько лет после разрыва с учителем обращался к украинским педагогам с призывом отказаться от идеи украинской государственности и сконцентрироваться на нациостроительстве.^[11] По замечанию Сергия Плохия,

“в эпоху распада империй и формирования национальных государств просто нельзя было игнорировать вопросы нации и государства, приобретшие особую важность.”^[12]

В случае Томашивського “государственническая” позиция выразилась во внимании к роли политической и церковной верхушки в государственном строительстве. Помимо истории восстания Хмельницкого, Томашивський известен также своими исследованиями истории Галицко-Волынского княжества. Галиция была близка ему не только как место, где он родился, но и как территория, которая могла стать основой для превращения украинской народности в нацию. Для этого, с точки зрения Томашивського, необходимо обратиться к корням политической независимости Украины, а именно к Галицко-Волынскому княжеству, которое, в отличие от Киевской Руси, объединяло только украинские земли. Особое влияние на формирование исторической концепции Томашивського оказали работы итальянских историков и социологов Г. Ферреро и Дж. Маццини, с которыми он познакомился в годы сотрудничества с политическим факультетом венского Института изучения культуры.^[13] Под их воздействием он пытался доказать “легитимность” притязаний Галиции на особое место в украинской и всемирной истории. Галицко-Волынское княжество виделось ему носителем украинских державных традиций. Вот что пишет об этом Томашивський в своем единственном систематическом изложении истории Украины:

“Историческое значение Романа (Мстиславовича, 1172(?)-1205. – Л.Б.), “самодержца и царя всея Руси”, огромное. Он был творцом первой национальной украинской державы, в основе которой лежала Галиция, первая украинская земля, которая отделилась от общерусской державы… Таким образом давнее русское государство распалось на две части, которые стали основой для двух отдельных народностей. Очевидно, что это было связано с полным упадком Киева, который… стал переходным пространством, на котором столкнулись влияния двух новых центров, Галича и Суздаля. Киев не был в состоянии выполнить свою кардинальную задачу – захват украинских лугов и степей, поэтому должен был уступить место другим. Действительно, только с Галиции и Волыни могла начаться офензива на восток…”^[14]

Оставим в стороне объективность и историческую корректность такого взгляда на средневековую историю Украины, тем более что еще при жизни Томашивського критиковали медиевисты (В. Заикин),^[15] а не так давно – и современные украинские историки (В. Рычка).^[16] Важна не только идея преемственности украинского государства и апологизация Галиции. Ключевым в концепции Томашивського является его видение основных геополитических задач независимой Украины. “Степь”, – так обозначил он зону колонизации, жизненно необходимую для государственного суверенитета. Для Томашивського географический фактор играл определяющую роль в судьбах Украины. Можно даже сказать, что географический фактор – одно из ключевых понятий в его исторической концепции. Поэтому остановлюсь на этом моменте подробнее.
Неизвестно, был ли Томашивський знаком с концепцией Ф. Тернера.^[17] Однако его идея восточной колонизации как движения, противостоящего разработке уже заселенных территорий (Томашивський называет их “культурно-лесовой полосой”) и определявшего исторические процессы на всех украинских землях, действительно во многом перекликается с известными тезисами американского ученого. Но Томашивський обращает внимание и на другие географические детерминанты, определяющие, по его выражению, “дух украинской истории”. Это не только черноморское побережье, которое является “географической, политической и экономической основой этой земли”,^[18] но и два соседних государства, Польша и Россия, чье влияние обусловливает судьбы Украины.

“Степь, Польша, Московщина – это треугольник историческо-политического развития Украины, и ценность его не только историческая, но и современная, а в длительной перспективе и будущая... В понимании вышеупомянутых ведущих идей лежит… мерило ценности украинской истории. Все, что шло по линии этих идей, – было позитивным, творческим, полезным; все противное – негативным, деструктивным и вредным. Добывание земель, …создание особой национально-культурной индивидуальности и завоевание политической самостоятельности – это ориентиры для историка…”^[19]

Итак, треугольник. Замечу, что у Томашивського он отнюдь не равнобедренный. Если основной вектор внутри этой геометрической фигуры направлен на восток, в степную зону, то отрезки “Степь-Польша” и “Степь-Россия” оказываются более протяженными и поэтому более напряженными. Отсюда Томашивський выводит еще две основные историко-географические идеи Украины: “политико-культурное противоречие между Востоком и Западом”, наиболее ярко выразившееся в “борьбе между народностью польской и украинской”, и “политико-экономический контраст между Севером и Югом”, т.е. между Украиной и Россией, которые разделяют “расовые и культурные особенности”.^[20]
Интересно, что различаются между собой не только отрезки символического “треугольника”. Также и вершины, расположенные по углам, имеют неодинаковую величину. Исследователь, особенно в поздних своих произведениях, приписывает российскому влиянию на историческое развитие Украины исключительно негативные черты.^[21] По его мнению, начало упадка украинской культуры связано с принятием Киевской Русью православия от Византии. Спустя несколько столетий именно восточное христианство стало основой сближения между Россией и Украиной, ослабив, таким образом, национальный потенциал последней.
Один из современных украинских политологов вполне обоснованно назвал Томашивського “экстремальным западником”.^[22] Томашивський не только видел негативные черты в конфессиональной близости России и Украины, но и превозносил западное христианство. Он наделял последнее способностью сохранять элементы классической цивилизации, на основе которых сформировалось западноевропейское культурное сообщество, где Галиция в конечном итоге нашла свое историческое место.^[23] Недаром в своих политических высказываниях Томашивський ратовал за автономию Галиции в составе Польского государства.^[24] С его точки зрения, именно православие на Надднепрянской Украине мешало сохранению “украинского духа”, необходимого для воссоздания единого независимого государства. Таким образом, в это понятие Томашивський включал не только державность Украины, прозападную ориентацию и политико-географические противоречия (“треугольник”), но и греко-католическую церковь.
Историческим судьбам церкви на Украине Томашивський посвятил несколько исследований. По его собственному признанию, они должны были доказать, что

“идея унии – это не какая-то причуда украинской истории…, наоборот,… идея унии неразрывно связана с направлением и духом самой украинской истории, даже с самой национальной идеей нашего народа. …Итак, апология унии? Если изображение правды можно назвать ее защитой, то я не имею ничего против такой характеристики…”^[25]

В рассуждениях и оценках Томашивського на тему религиозной истории очевидно много полемических аргументов. Кстати, некоторые из них встречаются уже в сочинениях униатских богословов конца XVI-XVII веков (опровержение легенды о хождении апостола Андрея в Киевскую землю, идея зараженного ересями византийского православия и т.д.).^[26] В этом контексте принятие князем Владимиром восточного христианства представлено у Томашивського как фатальная ошибка, не только лишившая Русь доступа к апостольской традиции, но и ставшая причиной исторических поражений.

“Этим поясняется, почему на Востоке политические катастрофы правильно становятся катастрофами церковными, религиозными и национальными; почему с упадком опекающих их государств Церкви идут на службу к завоевателям…”^[27]

Примечательны, однако, не только конфессионально окрашенная терминология и логика доказательств, но и попытка вписать историю церкви в схему межцивилизационных противоречий. Когда речь идет о религии, ученый отходит от своей троичной схемы влияний и заимствований, от того самого “украинского географического треугольника”. В силу вступает другая модель, где есть только две стороны: Восток (Византия/Московия/православие) и Запад (Рим/Польша/католицизм). Интересно, что именно Галиция стоит между этими полюсами, поскольку греко-католическая церковь тоже находится между православием и католицизмом. Таким образом, церковь у Томашивського воплощает в себе особый посреднический культурный тип, возникший в результате заключения Брестской унии. Этот тип византийский по форме, но римский по содержанию. Томашивський утверждал, что только греко-католическая конфессия открыла Украине доступ к западной культуре и

“сохранила западно-руськие окраины от потери народности… На всех остальных землях давней Руси право донациональной церкви может иметь только одна – униатская.”^[28]

Политико-географические противоречия, государственная идея и украинская церковь лежали в основе исторической концепции Томашивського. Она нашла критиков и приверженцев не только в профессиональной среде историков, но и в более широких кругах украинской интеллигенции.

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ, ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ И ОППОНЕНТЫ

Возникает вопрос, почему все-таки Томашивський, особенно в послевоенных политических и исторических сочинениях, становится пропагандистом некой галицкой и греко-католической исключительности? Что больше повлияло на такого рода трансформацию – личный научный и политический опыт, творческое наследие предшественников и соратников или общий дух эпохи? Иными словами, повлиял ли Томашивський-политик на Томашивського-историка или наоборот?
Однозначного ответа на эти вопросы нет. Наверное, можно говорить о целом комплексе причин. Распад Австро-Венгерской империи и возникновение Польской республики как национального государства, разочарование в способностях украинской элиты создать независимое государство и разнообразие политических ориентаций в эмигрантских кругах – вот только несколько возможных историко-политических объяснений. Наверное, они во многом определили и область научных интересов Томашивського. Можно предположить, что обстоятельства возникновения отдельных государств на руинах многонациональных империй внесли коррективы в сферу исторических исследований ученого. На смену анализу восстания Хмельницкого, вспыхнувшего в Польско-Литовском государстве, в его творчестве приходят исследования средневекового Галицко-Волынского княжества, которое не входило в состав никакого государственного образования.
О настроениях в среде некоторых соратников Томашивського по консервативному лагерю эмиграции лучше всего свидетельствуют высказывания Осипа Назарука, который однажды заявил, что галичане – это отдельная нация, не схожая с восточными украинцами.^[29] Среди других галицких историков-консерваторов, разделявших взгляды Томашивського касательно негативного влияния православной традиции на исторические судьбы Украины, можно назвать Ивана Крипякевича, Ивана Кревецкого, Теофила Кострубу.^[30] Конечно, у Томашивського-политика были не только соратники, но и противники. Последних можно найти как в консервативном лагере (национал-государственники Днистрянский, Старосольский с идеей независимой галицкой державы), так и среди федералистов (Драгоманов, Грушевский, позже евразийцы). Ни с теми, ни с другими Томашивський не находил общего языка. Особенно остро он критиковал послевоенные попытки “евроазиатов” объединить судьбы “земли Ростиславовичей и Мстиславовичей, Романа и Даниила – этих типичных европейцев – …с наследием Чингисхана, Батыя и Золотой Орды”.^[31]
Наверное, Томашивського-политика нельзя отделить от Томашивського-историка. Как, впрочем, это справедливо и для большинства его соратников и оппонентов. В политизации интеллектуальной жизни, наверное, заключался неуловимый “дух эпохи”. Другой его составляющей было внимание к географическому фактору. Но тут приоритеты несколько смещались от политики в сторону интеллектуальных конструкций. Томашивський-историк, безусловно, унаследовал внимание к геополитическому фактору в изложении истории Украины от своих знаменитых предшественников. Михаил Драгоманов, к примеру, писал:

“Без южных берегов Черного моря Украина невозможна как культурный край. Мы владели этими берегами и во времена угличей, тиверцев и Тьмутараканской Руси; мы отбили их вновь перед нападением турок в XV веке и должны были так или иначе их отвоевывать потом. Только силами казаков, под Польшей, нам не удалось это сделать, поэтому должны были это сделать под московскими царями.”^[32]

У Грушевского эти идеи нашли наиболее концептуальное выражение, поскольку с его точки зрения “народность и территория” были теми великими творческими силами, которые составляли “основу для развития исторической жизни”.^[33] Лидер “народнической” школы рассматривал границы Украины как некое поле битвы между соседними народами, выделяя при этом два основных “фронта” – восточный (с “азиатскими ордами”) и западный (с более миролюбивой Европой).^[34]
Очевидно, что “географический треугольник” Томашивського во многом перекликается с историософскими теориями Грушевского. Для обоих характерны рассуждения на тему степной зоны – области многовековой украинской колонизации, а также о противоборстве “лесной стороны” и восточных земель. Но Томашивський-ученик не только развил концепцию учителя, но и во многом изменил ее. К примеру, в его текстах нет упоминаний о “фатальной роли” степной полосы в судьбах украинского народа. Он не рассматривал колонизацию и оборону восточных границ как некую “неизбежную повинность”, которая “на протяжении веков забирает энергию народа, его высших слоев и правительств”.^[35] И уж тем более Томашивський далек от приговора, вынесенного Грушевским украинской географии:

“Роскошные просторы, которые выпали на долю украинского народа в его исторической жизни, эти текущие медом и молоком края, которые были предметом зависти соседей, этот “тихий рай” украинской природы… – не принесли счастья. Географические признаки края и вытекающие оттуда отношения с соседями фатально отразились на… исторической судьбе украинского народа…”^[36]

Помимо разницы в оценке географического фактора, Томашивський и Грушевский не имели также единого мнения о роли Галицко-Волынского княжества в украинской истории. Если для первого это образование было образцом национального государства, то, по мнению второго, Галиция – западная окраина коренной территории – потенциально не была способна сплотить вокруг себя другие украинские земли.
Критики концепции Томашивського нашлись не только среди бывших соратников по “народнической” школе, но и между представителями “государственнического” направления, к которому принадлежал ученый.
С Вячеславом Липинським Томашивського связывали непростые отношения. Очевидно, что между ними существовали серьезные психологические противоречия (Томашивському вообще мало с кем из коллег удавалось наладить длительный контакт). Об этом Липинський упоминает в письмах к Осипу Назаруку и Дмитрию Донцову.^[37] Кроме того, Липинський был абсолютно не согласен с оценкой Томашивським Галицко-Волынского княжества. Сам он считал, что первым государственным образованием на территории Украины была держава Богдана Хмельницкого.^[38] Его исторические исследования ограничивались этим периодом, а деятельность окружения гетмана и шляхты того времени он оценивал в основном в контексте создания украинских государственных структур.^[39]
В одном из писем в редакцию еженедельной газеты “Дело” Липинський остро критиковал Томашивського за излишний клерикализм, ориентацию на Галицию и недооценку исторической роли Хмельницкого:

“Когда речь идет об исторических героях, то таким героем для всех украинцев, в первую очередь, является Богдан Хмельницкий. От него начинается все современное украинство. Без него невозможно даже представить современные украинские государственные притязания. Этот взгляд отстаивал в конце концов и г. Томашивський в своих довоенных исторических работах. Но теперь… Хмельницкий для него – “вредитель на церковной ниве”… Видимо, во имя принципа, что хорошим является только то, что приносит пользу и удовлетворение, культ Хмельницкого был полезен при австрийцах и стал очень вредным в современной Галиции.”^[40]

Позицию Липинського, безусловно, разделял и другой основатель “государственнической” школы, Дмитрий Дорошенко.^[41] Обоим была чужда враждебность Томашивського по отношению к России, поскольку они не видели в православии той деструктивной силы, которая мешала целостности украинского государства. Вообще Липинський в знаменитых “Письмах братьям-хлеборобам” (1926 г.) выступал с идеей украинско-российско-белорусского военного и экономического союза при сохранении политической и культурной самостоятельности “каждой Руси”.^[42] Основой для такого объединения он считал как тактические цели, реализация которых необходима для достижения независимости Украины после поражения в ходе революционных событий 1917-1921 годов, так и стратегические задачи, вытекающие из географического положения украинских земель.
Именно Липинський, как известно, был автором ставшего позже чрезвычайно популярным тезиса об Украине как цивилизационном пограничье “между Востоком и Западом”. Он сформулировал его в работе, посвященной судьбам церкви на Украине. Для Липинського взаимодействие Востока и Запада выражалось, в первую очередь, в сфере религии, но также и в обеих культурах, в системах мировоззрений и понятий, на цивилизационном уровне:

“В этом стремлении… к единству лежит наше призвание, ...духовный смысл нашего национального существования, его пульс, ритм и динамика… Без этой гармонии наш народ пропадает… Пропадаем за невыполнение задания, которое дано только нам, поскольку обе наши соседки захватывают нас в моменты нашей душевной слабости – одна в своей восточно-православной, а другая в… западно-католической исключительности.”^[43]

Как видим, на смену “географическому треугольнику” Томашивського здесь приходит биполярная модель, в которой оба центра уравновешены. Безусловно, концепция Липинського во многом перекликается с идеей Томашивського о Галиции и униатской церкви, находящихся между двумя полюсами. Проблема того, насколько взгляды Липинського и Томашивського были результатом взаимного влияния, требует специального изучения.^[44] Разница же заключается в том, что последняя модель композиционно более сложная. С точки зрения Томашивського, объектом множественных западных (в том числе литовских, польских и венгерских) и восточных (византийских) влияний исторически были только Галицкие земли. Надднепрянская же Украина не вписывалась в эту бинарную модель, поскольку на ее судьбу кардинально повлияли татаро-монгольское нашествие и конфессиональная общность с Россией.^[45] Таким образом, возникал тот самый треугольник, который не встраивался в линейную модель Липинського.
Интересно, что спустя десять лет бинарная схема обрела новую форму в сочинениях националиста Юрия Лыпы. Он считал, что не линия “Запад-Восток”, а ось “Север-Юг” определяет судьбы украинской истории. При этом основными географическими координатами выступают украинские реки, вдоль которых проходят основные миграционные потоки.^[46]
Кажется, что Томашивський со своей идеей “украинского треугольника” должен был чувствовать себя изолированным в украинской академической среде того времени. Однако это не совсем так. За два года до публикации сочинения Липинського “Религия и церковь на Украине” (1925) выходит “Обзор национальной территории Украины”.^[47] Хотя автор, Степан Рудныцький, был не историком, а географом, его вполне можно причислить к единомышленникам Томашивського. С сочинениями Томашивського его труды сближает представление об Украине как о зоне на пересечении трех цивилизаций. Вероятно, под влиянием немецкой геополитической школы Ф. Ратцеля Рудныцький создает концепцию влияния геоморфологических, климатических и территориальных факторов на украинскую историю.^[48] Он видит зависимость между географическим положением Украины на перекрестке трех миров – европейского, восточно-исламского и кочевого-азиатского – и ее судьбами.

“Тут пересекаются между собой расы, культурные круги, народы. Украина – это не только пограничная страна, но также страна границ.”^[49]

Опять треугольник? У Рудныцького, в отличие от Томашивського, он представляет собой большую геометрическую фигуру, внутрь которой вписан еще один трехчастный элемент – Украина в ее взаимоотношениях с Западом (Польшей) и Востоком (Россией). Украинский ученый считал, что его родина отличается от соседних государств не только географическими критериями, но и политическими традициями. Если Польше присуща аристократическая форма правления, Россию отличает деспотия, то Украина – это демократическое начало. Аналогичные высказывания встречались и раньше (“Книга Бытия украинского народа” Н. Костомарова), они были популярны и позже (Д. Донцов). Интересны, однако, рассуждения Рудныцького о запорожских казаках как украинском народе, носителе свободного духа, “Пьемонте независимости всей Украины”. Он считает, что украинских казаков нельзя сравнивать ни с австрийско-венгерскими граничарами, ни с волжскими, донскими и уральскими казаками, которые лишь выполняли функцию забрала европейской культуры на границе с османами.^[50]
Таким образом, взгляды Рудныцького, хотя внешне и напоминают концепцию Томашивського, различаются в оценках роли степных территорий и казачества. Кроме того, в отличие от Томашивського, Рудныцький не был ни западником, ни апологетом Галиции (несмотря на то, что родился в Перемышльском районе). В его сочинениях много очевидной политической помпезной риторики, направленной против России,^[51] но нет воспевания Запада или Галиции как его местной разновидности.^[52] В какой-то степени его рассуждения близки точке зрения Липинського и Дорошенко, которые видели в казацкой державе модель украинской государственности. Но в случае Рудныцького речь идет, к тому же, о противопоставлении двух мифов, мифа происхождения (“казацкого мифа”) мифу antemurale christianitatis, которым суждена была долгая жизнь в украинском интеллектуальном дискурсе.

О МИФАХ В ИСТОРИИ, ИЛИ ПОЧЕМУ 3 НЕ РАВНЯЕТСЯ 2

Несколько лет назад английский историк Эндрю Вильсон опубликовал статью о различных категориях мифов в современном украинском и белорусском общественном сознании.^[53] Еще раньше аналогичную попытку предпринял Джон Армстронг.^[54] Обоих ученых интересовал вопрос, как мифы, символы и средства коммуникации определяют формы национального самосознания. Вильсон предложил разделить исторические мифы на несколько групп в соответствии с их функцией. Всего он насчитал восемь таких категорий: мифы происхождения, мифы основания, мифы наследия, мифы о национальном характере и об образе “другого”, мифы об империи и колониализме, мифы о сопротивлении и возрождении, мифы о зарубежной интриге, мифы об общих усилиях (joint endeavour). Классификация Вильсона охватывает мифы, которые укоренены в современном общественном сознании, его источниковая база – украинская и белорусская историография последних десятилетий. Но часто в основе этих мифов лежат исторические концепции, сформулированные в середине XIX – начале XX веков. Именно тогда, на первом и втором этапах становления национального движения (согласно теории М. Хроха),^[55] были выработаны механизмы политической инструментализации мифов.^[56] Неслучайно именно Липинський впервые в украинской историографии использовал понятие “исторической легенды (мифа)” для легитимации политических проектов.^[57]
Какую роль в этом процессе сыграла историческая концепция Томашивського и в какую из категорий мифов попадают его интерпретации прошлого? Томашивський, бесспорно, государственник, поэтому его взгляды и исторические интерпретации относятся, по Вильсону, к общей категории украинофильских мифов. Внутри этой группы находятся мифы, отстаивающие преемственность украинской государственности (будь то Киевская Русь, Галицко-Волынское княжество или держава Хмельницкого). Это так называемые мифы происхождения (sui generis), которые нацелены против традиционного российского исторического нарратива с его концепцией единого древнерусского народа.
В частности, идеи Томашивського воспроизводят миф о “золотом веке”, экстраполируя его на Галицко-Волынскую державу как символ культурного и политического единства украинцев. Кроме того, типичный для Томашивського антирусизм служит основой для формулировки мифа об образе “другого”, который является обратной стороной мифа о национальном характере. Здесь возникает некоторое противоречие, известное большинству исследователей исторических мифологем. Дело в том, что упомянутый миф о национальном характере по сути своей противостоит мифу antemurale christianitatis, постулирующему идею включения определенной этнической группы в состав более крупного и предположительно культурно более развитого сообщества.
У Томашивського, как это нередко случалось с идеологами национального движения, эти два мифа не противоречат друг другу. Стремление к церковной унии и подверженность различным влияниям извне (“географический треугольник”) сочетается у него с прозападной ориентацией и приписыванием Галиции общеевропейских черт. Конечно, Томашивського сложно назвать пропагандистом идеологии antemurale. Он не использовал терминов вроде “носители истинной цивилизации”, “последний оплот Европы” и т.д. Но сама идея принадлежности Украины западноевропейскому сообществу, постулируемая Томашивським как оппозиция византийско-православному Востоку, остается одним из компонентов мифа о “бастионе”. Удивительно, но факт: для Томашивського этот конфликт мифологем не являлся методологической проблемой. Наверное, противоречие здесь снимается, если учесть методы политизации исторических мифов, когда противоположные концепции одновременно дополняют друг друга. Идея уникальности украинского характера обосновывала претензии на политическую независимость. А оппозиция России и прозападная ориентация были аргументами в поисках поддержки извне.^[58]
Замечу, что Рудныцький, в отличие от Томашивського, сознательно противопоставлял друг другу эти два мифа. Для него нациообразующим был “казацкий миф” об уникальном свободолюбивом характере украинского народа. Свободолюбие казачества сформировалось при условиях сосуществования и конфронтации с восточными соседями, т.е. со Степью. Однако и с позицией Рудныцького тоже не все так однозначно. Проблема в том, что одной из основ “казацкого мифа” является раннемодерный миф antemurale с его антитурецкой направленностью. На эту особенность обратил внимание Дж. Армстронг:

“Восстание Хмельницкого… вызвало к жизни миф о спасителе из приграничных земель. Этот миф, более чем… язык или историческая память о Киевской Руси, составил основу зарождающейся “украинской” идентичности… Следует отметить, что аналогичные элементы мифа появлялись вдоль всей протяженной исламо-христианской границы. Многие из элементов мифа antemurale были включены в идеологию прилежащих к ней христианских государств – Кастильской монархии, Габсбургской империи, Польши, России.”^[59]

Формирование “казацкого мифа” как основного компонента мифа происхождения началось в конце XVI – начале XVII веков, его структурные элементы были заложены во времена казацких летописцев, позже Котляревского и Шевченко, но его современное оформление совпало со второй половиной XIX – началом XX веков.^[60] По мнению А. Каппелера, эта мифологема не только сглаживала противоречия между национальной элитой и более низкими социальными слоями, но и между “гражданской/западной” и “этнической/незападной” моделями нации. Другой известный специалист по украинской истории, Франк Сысин, считает, что “казацкий миф” также выполнял социальную функцию в национальном движении конца XIX – начала XX веков: поскольку в массовом сознании казачество ассоциировалось с борьбой против общественного неравенства, на ранней популистской стадии национального движения демократические традиции Сечи рассматривались как позитивная традиция.^[61] Яна Бюргерс, еще одна исследовательница украинского национального самосознания, прослеживает два направления в конструировании и функционировании “казацкого мифа”. Одно связано с декларацией солидарности, свободолюбия и равноправия, присущих “казацкому духу”. В другом акценты расставлены на элементах государственности и структурной иерархии, ассоциирующихся с историей Гетманата.^[62]
Для Томашивського “казацкий миф” не мог выполнять всех вышеизложенных функций. Его прогалицкая ориентация конфликтовала с идеей казачества как общеукраинской объединяющей силы. И хотя идеи Томашивського не попали в мейнстрим украинского национального движения, им также была суждена долгая жизнь в историческом нарративе. Приведу лишь несколько примеров из современного украинского дискурса, в котором можно найти любые возможные комбинации идей по вопросам идентичности и цивилизационной принадлежности Украины.
Недавно польская исследовательница Оля Гнатюк опубликовала статью на эту тему. Она разделила дискутантов на пять основных групп. Первая включает в себя тех, кто утверждает, что для Украины характерна некая форма пограничной культуры на перекрестке различных традиций. Украина видится им в образе некоего моста, объединяющего два мира. Это в основном историки, занимающиеся периодами наиболее интенсивных контактов между Востоком и Западом на территории современной Украины. Вторая группа постулирует особое положение Украины на границе европейской цивилизации, воспроизводя таким образом миф antemurale. Третья группа проводит границу между Востоком и Западом внутри самой Украины, пытаясь объединить между собой первые две позиции. К сожалению, вместо желанного единства происходит раскол идентичности по территориальному принципу. Четвертая группа, в которую входят в большинстве своем художники, пытается позиционировать украинскую культуру в контексте западной традиции. Наконец, пятая группа выступает за идею Украины как центральноевропейского государства.^[63]
Как видим, идеи Томашивського вполне жизнеспособны. Вероятно, его творческое наследие ближе всего третьей группе украинских интеллектуалов. Достаточно вспомнить прозу и поэзию Ю. Андруховича^[64] или нашумевшую публикацию М. Рябчука о “двух Украинах”.^[65] Здесь есть и апологизация Галиции как европейского органа в теле украинского государства, и западничество (в случае Андруховича), и даже некоторые элементы идеологии antemurale. И все же все они пропагандируют биполярную модель, все ту же оппозицию “Восток-Запад”. “Географический треугольник” Томашивського (а вместе с ним и Рудныцького) в нее никак не вписан. Это стало предметом еще одной дискуссии в современном украинском интеллектуальном сообществе. Толчок дали публикации Натальи Яковенко о мифах в украинском самосознании и статья Ярослава Дашкевича о роли османского Востока в украинской истории.^[66] В ходе обсуждения оказалась затронута и проблема Центральной Европы.^[67] Немаловажную роль в “реконструкции треугольника” играют также попытки вписать украинскую историю в контекст “исследований пограничья”.^[68]
Вообще интерес к географическому фактору сегодня является одной из доминант в конструировании национального нарратива. Здесь, как и во времена Томашивського, доминирует т.н. примордиалистская версия нациогенезиса украинцев, в основе которой – идея континуитета украинской государственности. На этой основе строятся различные модели формирования национального самосознания, где ключевыми понятиями являются “казачество”, “Степь”, “колонизация”, “империи”.^[69]
Конечно, не все мифы и исторические концепции, сконструированные в начале ХХ века, переживают “вторую весну” в современном украинском интеллектуальном дискурсе. И все же именно “геополитический компонент” является одним из наиболее популярных в этих моделях. Будет ли когда-нибудь 3 равняться 2, сойдутся ли интеллектуалы во мнении о формах украинской идентичности, покажет время. Но место для концепции Томашивського в этой дискуссии еще осталось.

* * *

В заключение хотелось бы сделать несколько замечаний по поводу того, какое место занимает “географический фактор” Томашивського в концептуализации украинского геополитического пространства.
Томашивський примечателен своим стремлением обосновать политическую автономию Галиции историческими причинами. Кроме того, сконструированная им троичная модель историко-политического развития всей Украины, в которую вписана бинарная схема, применимая только к Галиции, питала разного рода мифы происхождения. В этом состоит его вклад в интеллектуальный дискурс начала ХХ века. И в этом, собственно, важность идей Томашивського в контексте современных украинских интеллектуальных дебатов. Конечно, политическая составляющая его концепции (галицкая автономия в составе Польского государства) мало кому сейчас кажется привлекательной. А вот прозападная ориентация и акцентирование роли греко-католической церкви в процессе становления национального государства, антироссийские пассажи и идея государственного континуитета оказались вполне применимы для конструирования современных национальных нарративов. Не случайно журнал “Ковчег”, выпускаемый Украинским Католическим Университетом во Львове, перепечатал практически без комментариев исследование Томашивського по истории церкви на Украине.
Кроме того, идея “географического треугольника” приобретает новое значение в контексте формирования геополитического пространства независимой Украины. Речь идет не только о популяризации мифов о национальном характере и antemurale christianitatis, но и о роли османского наследия в украинской истории. Поэтому переосмысление интеллектуального наследия Томашивського как одного из идеологов консервативного направления украинской общественно-политической мысли межвоенного периода еще впереди.