УКРАИНА ВМЕСТО МАЛОРОССИИ: 1900 – 1914

Проблематика языка науки была тем более важна, что именно рубеж XIX – XX веков для европейского академического сообщества явился временем растущего национального самоопределения и лингвистической конкуренции. Внутри Российской империи проблематика научного языка оказывалась связанной с вопросом о сохранении за русским языком статуса единственного и главного языка высокой культуры. Хорошо известна история, когда в мае 1894 года, после защиты Грушевским магистерской диссертации, накануне его отъезда во Львов, профессор Киевского университета и будущий член-корреспондент Академии наук Тимофей Флоринский (1854-1919) пожелал ему защитить следующую диссертацию в тех же университетских стенах уже на малороссийском языке. В устах будущего известнейшего “украиноеда”, а потом и цензора, такая публичная реплика могла быть только злой иронией, если не издевкой.^[1] Когда в 1899 году Грушевский и другие галицкие ученые хотели представить на XI археологический съезд в Киеве сообщения на украинском языке, это вызвало скандал среди организаторов (ситуацию пытался разрешить Антонович).^[2]
На страницах популярной киевской газеты русско-националистического направления “Киевлянин” Флоринский опубликовал целую серию статей, специально направленных против признания украинского языка языком науки и высшего образования. Эти статьи составили целую брошюру, оперативно изданную в Киеве и в Петербурге. Он резко нападал на тех, кто старался вывести “малороссийское наречие” за пределы исключительно этнографического употребления. Его слова о научной “измене” Грушевского не были только риторикой, они отражали довольно искренние представления Флоринского о невозможности для серьезного ученого смены привилегированной имперской оптики на локальный и заведомо более низкостатусный национальный кругозор:

“Поистине удивительно, каким образом русский образованный и ученый человек, имевший возможность в свои школьные годы (в противоположность некоторым галицким ученым сепаратистского толка) близко познакомиться с необъятной силой русской ученой литературы и мировым значением общерусского языка, явившись в Галичину, выступил горячим противником идеи распространения этого могучего языка и этой богатой литературы среди русского населения Австрии. Вместо того чтобы, пользуясь своим положением ученого профессора, разъяснить сторонникам народнической партии всю неестественность, искусственность, беспочвенность и бесплодность их литературных затей и украйнофильских планов, он выступил ревностным поборником такого дела, которое должно закрывать галицким и буковинским малорусам доступ к общерусской литературе и приводит их к отчуждению от остальной Руси. Какие неведомые и темные силы толкнули молодого ученого, из которого мог выработаться хороший деятель русской науки, на путь столь сомнительного служения близкому для него малорусскому народу и вскормившей и воспитавшей его родине?”^[3]

В отличие от киевского казуса, ведомственные и академические издания Петербурга оказались к Грушевскому благосклонней: в “Журнале министерства народного просвещения” за 1903 год он напечатал большую обзорную статью о деятельности НТШ, а в следующем году опубликовал при содействии Шахматова^[4] – на украинском языке! – в издаваемом Академией наук сборнике “Статьи по славяноведению” известнейшую впоследствии работу “Обычная схема русской истории и дело рационального изложения истории восточного славянства”. Развивая давнюю идею Костомарова (1861) о двух разных народностях или нациях – севернорусской (великорусской) и южнорусской (украинской), Грушевский говорил о равных правах всех трех ветвей восточнославянской общности на наследие Киевской Руси. В духе народнической историографии и своих новых политических симпатий (во Львове Грушевский довольно быстро отошел от Барвинского и сблизился с радикалами вроде Франко) историк отвергал стандартную имперскую историческую схему непрерывности русской государственности от Киева к Москве и континуитета власти Рюриковичей. Реагируя на публикации Грушевского в Петербурге, Флоринский 20 мая 1903 года писал своему академическому патрону Соболевскому:

“Грустно, что отделение решило в конце концов оказать превентивную поддержку львовскому сепаратистскому движению. Что будут делать теперь и перечувствовать зарубежно-русские ученые иного направления… И какое же ликование будет среди наших хохломанов! Неужели Ваши коллеги по Академии не понимают, что отправка признания со стороны Академии [ведет] к необходимости для русского народа двух научных и образованных языков [и] послужит для наших украинофилов и сепаратистов веским основанием [признания] украинско-русской мовы не только в народных училищах, но и школах – университетах Малороссии! Как все это прискорбно!”^[5]

Оппонентами Флоринского были украинофилы из круга журнала “Киевская старина” (1882-1906), единственного печатного органа, отстаивавшего тогда на русском языке – по цензурным условиям – интересы украинской общественности. Так, Антонович указал, что в противоположность Флоринскому гордится деятельностью тех выпускников университета, которые работают на кафедрах Белграда и Кракова.^[6] В духе Антоновича отозвался и выдающийся диалектолог и языковед К. П. Михальчук, действительный член НТШ и участник киевской “Старой Громады”, тесно связанный с Петербургской академией наук.^[7] О позиции Флоринского в этом споре негативно отозвался академик Петербургской академии наук А. Н. Пыпин, известный историк и исследователь славянской культуры, в том числе автор капитальной работы по истории украинской этнографии.^[8] Благожелательность Пыпина тем более показательна, что несколькими годами ранее Михальчук в открытом письме, опубликованном в Киеве уже после смерти Пыпина, возражал против попытки последнего примирить “северную” и “южную” ветви общерусского племени. Украинский языковед доказывал, что тем самым Пыпин не замечает исходного неравенства и разности исторических судеб двух народов.^[9]
Исключительно важную роль в политических и культурных дебатах 1905 – 1917 годов сыграла подготовленная Федором Коршем и Алексеем Шахматовым в конце 1904 года Записка Императорской Академии наук о желательности отмены стеснений малорусского слова. В Записке этот язык признавался не наречием или диалектом русского, а самостоятельным восточнославянским языком, наряду с русским. Ее авторы делали прогноз на будущее:

“Свободное развитие в лучшем случае выработает один общий для всех малорусов литературный язык, в худшем – малорусы, не сознав духовного своего единства, погубят свою письменность в бесплодных несогласиях и раздорах… если жизнь создаст единство малорусского языка и письменности, она же выработает единство и в письме.”^[10]

18 февраля 1905 года на заседании Общего собрания академиков был одобрен доклад Шахматова с требованием от имени Академии наук предоставить украинскому народу право “говорить публично и печататься на родном языке”.^[11] 17 апреля 1905 года Корш писал Шахматову:

“Поспешил отправить экземпляры записки нашей комиссии во Львов, где, по его [А.Е. Крымского. – А.Д.] словам, ожидали ее появления с великим нетерпением для перевода ее на малорусский язык и распространения ее в таком виде по лицу земли. Что Вы на это скажете? Я, во всяком случае, не мог этому воспротивиться, потому что узнал уже о fait accompli, но, признаюсь, даже сочувствую хоть такому способу обнародования трудов комиссии, полагая в гласности сильное ручательство за прочность результатов наших стараний.”^[12]

Таким образом, по инициативе Шахматова и будущего непременного секретаря Украинской академии наук А. Е. Крымского эта записка была разослана по университетам Малороссии и передана в НТШ, и в том же 1905 году была оперативно опубликована в “Литературно-научном вестнике” в переводе Гнатюка. Советы Киевского и Харьковского университетов присоединились к выводам комиссии Академии наук о необходимости отмены ограничений на свободное развитие украинского языка и культуры (соответствующую записку в Киеве написал Антонович). Следует отметить, что в России в печатном виде эта записка появилась – с разрешения Академии – лишь в 1910 году.^[13] Окончательно правила о разрешении печататься легально на украинском были утверждены лишь 24 ноября 1905 года.
Революция 1905 – 1907 годов отменила прежние цензурные препоны для распространения украинского печатного слова, и Грушевский уже с 1905 перенес центр своей организационно-научной деятельности в Киев. Его инициатива развертывания украиноведческих кафедр в университетах Украины была горячо поддержана киевским студенчеством, но курсы по истории и этнографии Украины на украинском языке читались лишь в короткий период 1907 – 1909 годов (Н. Ф. Сумцов читал на украинском лекции в Харькове, брат Грушевского Александр – в Одессе, а будущий министр просвещения и инициатор создания ВУАН М. Василенко – в Киеве) и, как правило, длились не дольше семестра.^[14] Очевидно, что в созданных императорской властью условиях университеты и не могли быть центрами национального научного движения. Как и на Западной Украине в 1890-е гг., речь шла о создании самостоятельного организационного центра.^[15]
В 1907 году в Киеве по инициативе университетских профессоров-историков Антоновича и Лучицкого (оба были членами-корреспондентами Петербургской АН) и украинских деятелей круга бывшей “Киевской старины” было создано Украинское научное общество (УНТ), главой которого избрали Грушевского, давно желавшего отмежеваться от обвинений в “галицком партикуляризме”. УНТ не дублировало НТШ, к началу Первой мировой войны оно объединяло и координировало деятельность многих провинциальных научных учреждений, музеев и обществ. Киевлянами являлась примерно половина из 150-180 членов УНТ, а в число “прочих” входили академики Петербургской АН Шахматов, Лаппо-Данилевский, И. А. Бодуэн де Куртенэ (член НТШ), французский историк Ш. Сеньобос и другие зарубежные ученые. Несколько сборников природоведческо-технической секции УНТ (позднее она разделилась на две соответствующие части) скорее производят впечатление довольно эклектического собрания работ по естествознанию, заметно уступая по основательности изданиям двух других секций УНТ – исторической и филологической. Повышение статуса наук о природе тут произойдет лишь в 1917 – 1918 годах. Характерно, что среди сооснователей сменившей “Киевскую старину” “України” в 1907 году были, в частности, Корш, Шахматов, а библиографическим отделом заведовал Сумцов.^[16]
После 1905 года благодаря усилиям Шахматова и Корша Петербургская академия наук на несколько лет становится одним из ведущих украиноведческих центров империи, наряду с галицким Львовом, Киевом и Харьковом. Вопрос о признании самостоятельности украинского языка и об отмене цензурных стеснений для печатной продукции на украинском снова подвел Академию наук к вопросу, на котором она остановилась еще в начале 1860-х годов: о широком распространении украинского перевода Священного Писания на понятном “простому народу” языке. Именно тогда, параллельно с выходом синодального перевода Библии на русский язык, текст украинского перевода Нового Завета, составленный Филиппом Семеновичем Морачевским, был представлен на рассмотрение в Академию наук. В отзыве И. Срезневского отмечались высокие художественные достоинства этого перевода. В итоговом вердикте, составленном А. В. Никитенко вместе с филологом Александром Востоковым и упомянутым выше И. И. Срезневским, говорилось, что перевод “есть в высшей степени труд замечательный и с учено-филологической стороны, и со стороны религиозно-нравственной”.^[17] Однако по настоянию церковных верхов и из-за боязни призрака сепаратизма вопрос был отложен на десятилетия, а сама эта кампания во многом подтолкнула издание Валуевского циркуляра. В начале 1905 года Академия наук в лице Шахматова вернулась к этому вопросу, за права украинского языка в религиозных вопросах со всей твердостью выступил Президент Академии наук великий князь Константин Константинович. Его оппонентом был все еще влиятельный обер-прокурор Синода К. Победоносцев. В итоге

“начатое отделением дело об отмене ограничительных мер по изданию переводов Священного Писания на малорусский язык кончилось 25 февраля 1905 года Высочайшим утверждением журнала заседания Комитета министров, и осенью истекшего года начато самое печатание малорусского перевода Священного Четвероевангелия, порученное Св. Синодом епископу Подольскому и Брацлавскому преосвященному Парфению.”^[18]

Под общим руководством епископа Парфения и при ближайшем участии Шахматова началась серьезная редакционная работа над переводом, а это поставило на повестку дня и вопрос об упорядочении украинской орфографии. 6 января 1907 года состоялось заседание Малороссийской правописательной комиссии под председательством академика Фортунатова, с участием Шахматова, известного украинского антрополога, сотрудника Кунсткамеры Ф. К. Волкова (Вовка) и ряда активистов украинского движения (А. Лотоцкого,^[19] А. Русова и др.). Вскоре свои соображения по заключению Комиссии высказали М. Грушевский, а также писатель и публицист, составитель словаря украинского языка, отмеченного в 1905 году по инициативе Шахматова Костомаровской премией, Б. Гринченко и член-корреспондент Академии наук филолог П. И. Житецкий.^[20] Вопрос об украинской грамматике и языке вошел в те годы не только в круг “общественных”, но и чисто научных интересов Шахматова.^[21] Выступая в 1908 году перед членами украинского студенческого кружка в Петербурге, Шахматов говорил:

“Мне, как специалисту по истории русского языка, желательно было бы воспользоваться Вашими успехами в изучении Вашей родной речи, богатой и красивой; изучение русского языка в его истории основывается на изучении современных русских наречий, великорусских, белорусских и украинских; всякий успех в изучении украинской языковой области отразится на изучении явлений великорусских, как и обратно, успешное изучение великорусских наречий прольет свет на явления украинской речи.”^[22]

Шахматов и Корш проявили немало энергии при обсуждении вопроса об избрании после смерти А. Н. Веселовского в члены-корреспонденты знаменитого украинского поэта и исследователя литературы и фольклора Ивана Франко, но встретились с резким неприятием его кандидатуры со стороны президента АН и ряда академиков.^[23] Оценивая результаты выборов, когда фигура Франко не попала даже в протоколы, Корш огорченно писал Шахматову (16 марта 1907 года):

“По-моему, Вы с Фортунатовым повредили делу его выбора, подав неожиданно для меня свои голоса за Истрина: сей последний, по крайней мере в этом вопросе, примкнет к нашей черной сотне, а при задержке его выбора, как и всяких других, – к слову сказать при бойкоте всех кандидатов, кроме Франка – мы могли бы надеяться на успех. ...А какое гнусное явление – черная сотня, в Академии или на улице! Кто ее жертвы? не такие же человеконенавистники и убийцы, как ее гласные и негласные члены, а Герценштейн, Иолос – и Франко.”^[24]

Под “черной сотней” в Академии Корш имел в виду, в первую очередь, Алексея Соболевского, чьи воззрения на генезис современных ему украинцев (в духе триединства русской нации) абсолютно расходились не только с представлениями Грушевского, но и с научным походом Шахматова^[25] (единомышленниками его были академики В. В. Ламанский и Н. П. Кондаков – друг упоминаемого ранее И. Линниченко). Довольно прохладно о возможном избрании Франко (из-за “политики”) высказывался в письмах Шахматову академик императорской Академии наук, известнейший славист, автор “Истории славянской филологии” Ватрослав Ягич (хорват, подданный Австро-Венгерской империи), призывая не “становиться на скользкий путь” и не подвергать будущее Академии опасности вследствие партийной поляризации.^[26] Хотя ранее в переписке с Шахматовым Ягич – руководитель докторской диссертации весьма ценимого им как ученого Франко – открещивался от славянофильства Ламанского,^[27] позднее его консервативные склонности к сохранению наличного status quo вызвали нарекания у Корша, который обнаруживал в высказываниях Ягича предубеждения

“старого австрийского чиновника, смотрящего с этой точки зрения и на Россию, о которой, кажется, он был бы должен иметь более точные сведения и более здравые понятия. У нас он попал бы мигом в Г[осударственный] Совет по назначению и поддерживал бы Дурново, Стишинского и Пихно, подсказывая им факты, знанием которых они не блещут.”^[28]

Вопрос о создании Украинской академии наук уже на территории Российской империи, а не в Галиции был включен в “Украинскую платформу” – воззвание ведущих украинских политиков накануне выборов в IV Государственную Думу в мае 1912 года. Тогда же на страницах авторитетной “Русской мысли” разгорелась полемика между сторонником единой общеимперской русскоязычной культуры, видным идеологом либерализма Петром Струве (он был избран ординарным академиком АН в роковом 1917 году) и правоведом Богданом Кистяковским, отстаивающим права и притязания украинской культуры при условии свободного ее развития.^[29] Сын профессора Киевского университета А. Ф. Кистяковского, хороший знакомый Макса Вебера и Георга Еллинека, Кистяковский был близок к украинскому освободительному движению еще со студенческих времен, когда подвергался аресту. В период Первой русской революции он издавал и редактировал “Сочинения” Драгоманова. И Струве, и Кистяковский были участниками известного сборника “Вехи”, критически переосмыслявшего революционный нигилизм российской интеллигенции, но применительно к украинскому вопросу единодушия между ними не было.
Их полемика выплеснулась на страницы русскоязычного журнала “Украинская жизнь”, где в одной из статей последовательно опровергалось мнение Струве о неспособности украинской культуры подняться до уровня великорусской (как общероссийской).^[30] Чуть позднее были опубликованы ответы связанных с Украиной ученых и культурных деятелей (Евгения Трубецкого,^[31] Михаила Туган-Барановского и других) на вопросы специальной анкеты о перспективах украинской культурной жизни и украинском вопросе. Они свидетельствовали о весьма слабом знакомстве этих в принципе доброжелательных по отношению к Украине деятелей с академической продукцией НТШ и УНТ и демонстрировали их скепсис в связи с перспективами самостоятельной украинской науки.^[32] Вместе с тем в украинском движении к концу 1910-х годов начинают заявлять о себе не только радикальные и социалистические силы, но и консервативные круги, притом не только в Галиции, но и на Левобережной Украине (важной фигурой здесь был и соратник Скоропадского Вячеслав Липинский^[33]).
Упомянутый выше журнал “Украинская жизнь” был создан при содействии московского “Товарищества славянской культуры”, организованного Ф. Коршем в конце марта 1908 года. В 1910-1912 гг. в его рамках работала украинская секция, и именно при ней регулярно выходила “Украинская жизнь”.^[34] Последней важной инициативой Шахматова и Корша, скончавшегося в 1915 году, в украинском вопросе была подготовка фундаментальной энциклопедии украинской истории, культуры, языка и быта. При ближайшем участии ученых Петербургской АН и украинских исследователей накануне Первой мировой войны в издательстве Гранат вышел двухтомный труд “Украинский народ в его прошлом и настоящем”. Одним из редакторов энциклопедии был видный юрист и политик, харьковский помещик М. М. Ковалевский, как раз тогда избранный академиком Петербургской академии наук.^[35] Характерно, что сам Ковалевский в своих мемуарах пишет об этом начинании в контексте упорядочения отношений между различными славянскими народами, особенно – великороссами и поляками.^[36] Следует учитывать, что Коршем и Шахматовым в их проукраинских начинаниях лишь в малой степени двигало бескорыстное и прекраснодушное сочувствие культурным начинаниям угнетенной народности. Скорее они руководствовались идеей воспитания и обуздания наиболее опасных сторон “национального инстинкта”, которому, по их мнению, так или иначе суждено будет проявиться. В одном из писем Шахматову (от 29 февраля 1912 года) Корш сетовал:

“Ни с каким народом не вожусь я столько, сколько с украинцами, и ни одного так не боюсь для славянского дела, как их. Впечатлительны и “безмозглы” они не менее поляков, но гораздо менее культурны, чем они. Все, что есть дикого в нас, есть и в них, но вследствие нервности и отсутствия умственной и нравственной дисциплины все это является у них в увеличенном виде. Настроение берет в них верх над здравым смыслом и заменяет в их глазах всякие достоинства. От наиболее “настроенных” из них можно услышать желание умыть руки в “кацапской” крови, а без “кацапа”, как и без “пархатого жида”, не умеют шагу ступить!”^[37]

В 1913 году Корш высказался в том смысле, что украинцу сейчас лучше в России, хотя украинству – в Австро-Венгрии.^[38] Эта мысль отражала его видение ситуации, учитывающее несовпадение политического и культурного векторов национального движений: общая симпатия второму не заслоняла для него наличности первого.^[39] Соответственно, понятнее становится мнимое противоречие между отстаиванием либеральными филологами “подлинно великорусских” (но не “правительственно-черносотенных”) интересов – и присущим им же максимально обобщенным пан-имперским (в смысле “империи знания”, а не земель под скипетром Романовых) видением позитивного взаимодействия разных культур, осуждающего самонадеянный партикуляризм:

“…Убеждения и стремления, привитые российскими малороссами австрийским, стали возвращаться оттуда на Украину обостренными, измельченными и опошленными влиянием ненормальных и безнравственных австрийских отношений и жалкой мещанской среды захолустных уездных городков (славний город Коломия, ще славнийший Кути…). Михальчук и его сверстники были “украйнофилами”, а потом и в Галиции, и у нас уже пошли “украинцы” в виде партии, которой цели в России – преимущественно национально-культурные, а в Австрии – политические, безусловно уродующие всякую партию национального направления. Влияние наших малороссов на австрийских было во всех отношениях благотворно, но австрийских на наших – только вредно. Поэтому я всячески старался [оградить] наших от их закордонных приятелей, а потом – и руководителей, и наконец эту задачу украинско-австрийская партия, кажется, окончательно обезумев, приняла на себя – выжила Грушевского, обвинив его в расхищении казны Наукового Товарыства и задумала, посредством возмутительного изменения п. 20 Устава этого общества, сделать всех неавстрийских членов бесправными.”^[40]

Первая мировая война была сложным временем для украинского движения и украинской культуры. Мы освещаем проблемы украинского национального движения и науки в период Первой мировой войны по необходимости бегло – хотя именно с этого времени берут начало последующие процессы институциализации национального научного проекта. Поддержка украинским сообществом в Галиции военных устремлений Вены сопровождалась усилением репрессивных мер против украинских автономистов в Российской империи, которые поначалу тоже выбрали ориентацию на “свою” империю. С начала 1915 года в южных губерниях прекратилось издание периодики на украинском языке, из-за чего издания УНТ печатались в Москве. После занятия русскими войсками весной 1915 года Галиции и Львова деятельность НТШ также была приостановлена.^[41] Осенью 1914 года из Киева в Симбирск под домашний арест был отправлен только что вернувшийся из Галиции Грушевский,^[42] и лишь интенсивные хлопоты российских академиков (Шахматова и отчасти С. Ф. Платонова), а также содействие Президента Академии великого князя Константина Константиновича позволили украинскому историку переехать в конце 1916 года в Москву.^[43] Откликаясь на кампанию в консервативной прессе, прежде всего в “Московских ведомостях” и “Новом времени”, против “равноправного” взаимодействия двух близких культур и научных традиций, особенно в связи с избранием Перетца в Академию, Шахматов еще накануне войны (28 марта 1914 года) озабоченно и искренне писал президенту Академии:

“В последнее время против Академии наук ведется усиленная агитация. По всей видимости, она исходит из так называемых националистических кругов, ибо в упрек Академии ставится ее якобы нерусское, непатриотическое направление. Главным основанием для этого выставляется записка Академии об отмене стеснений малорусской речи, составленная в феврале 1905 года по поводу обращенного к Академии запроса Комитета министров. Составители записки – могу это засвидетельствовать – исходили из глубоко продуманного чувства любви к родине и к родному великорусскому племени, создавшему русское государство; они уверены, что удовлетворение законных прав другого русского племени говорить и писать на своем языке скрепит государственное единство и отнимет почву для всяких сепаратистических тенденций; они были убеждены, что украйнофильская агитация была порождена и поддерживалась неудачными мероприятиями, направленными против естественных проявлений народности, обособившейся и создавшей свой самобытный облик в течение нескольких прошедших столетий.”^[44]

Отвечая на обвинения правой печати в сотрудничестве в научных органах под руководством “мазепинца” Грушевского, Шахматов здесь же пишет:

“Участие великорусских ученых в малорусском научном журнале, как я думаю, полезно для того, чтобы сгладить тот раскол, который образуется теперь уже не между одним правительством и малорусскою интеллигенцией, увлекающею за собой и широкие народные низы, но также и между великорусскими общественными кругами и этой малорусскою интеллигенцией. Любя свою родину, думая об ее будущем, самое ужасное, что я могу предвидеть, – это усиление сепаратистических тенденций среди малорусов. Их могут питать внутренние условия, а в числе их враждебное отношение великорусского общественного мнения к тому движению, которое естественно захватывает всякого рожденного малорусом. Эти тенденции могут разжигаться и внешнею, иноземною агитацией. Позволяю себе считать опасной и вредной всякую такую меру, которая не сглаживает взаимных отношений великорусов и малорусов, а напротив, расстраивает их… С этой точки зрения участие великорусов в общей научной работе с малорусами, а особенно отстаивание великорусами русских, общерусских интересов в малорусских органах печати я считаю полезным и желательным.”^[45]
* * *

Вопрос о том, приумножает ли развитие национальной науки позитивную имперскую “симфонию” разнообразия (как думали Корш и Шахматов^[46]), или подрывает основы интеллектуальной легитимности общего устройства государства (точка зрения Соболевского и Флоринского), разрешался в пользу последней позиции в силу реальной политики административного великорусского национализма, а не самих принципов и результатов исследовательской работы. Наука в Европе, а не только в пределах Российской империи, помимо прочего, была показателем и атрибутом интеллектуальной зрелости и, пусть предварительно, представительских прав того или иного сообщества. После появления в Российской империи легальной печати на украинском языке и соответствующих политических движений прежнее региональное мировоззрение постепенно стало сменяться проектами развития своей национальной науки, тем более что у авторов подобных проектов имелись успешные образцы. Так, вскоре после основания УНТ Грушевский обратился к своим образованным соотечественникам, привычно действовавшим в соответствии с “малороссийской” культурной программой, со следующим призывом:

“Я думаю, в теперешних обстоятельствах украинская общественность России (я имею в виду сознательную ее часть) должна придерживаться тактики поляков в то недавнее время, когда их, не запрещая польского слова, вытеснили со своим польским словом из всех публичных, официальных сфер жизни, сколько позволяли запретительные мероприятия государства… Профессора-поляки не стремились обогнать российских коллег в заполнении своими трудами русских издательств, не старались блеснуть на общероссийских съездах, а отдавали свой труд местным польским культурным и научным предприятиям, гораздо более скромным – но своим, предназначенным для своего, обделенного казенным режимом сообщества. И общественность эта твердо придерживалась принципа “лiпше свое латане, як чуже хапане” [“лучше свое заплатанное, чем чужое краденое”] и изо всей силы старалось поддерживать свои издательства, свои культурные институции и начинания, как бы скромно и убого они ни смотрелись бы в сравнении с тогдашним расцветом официальной и неофициальной российской культуры.”^[47]

Грушевский сознательно опережал ход событий, настаивая на разрыве с устоявшейся ориентацией на имперский горизонт интеллектуального развития, подобно тому, как этот сдвиг уже проявился в деятельности НТШ в Галиции, работавшего независимо от Вены и Австрийской академии. Однако применительно к условиям приднепровской Украины подобная максималистская тактика обрекала бы ее приверженцев на ограниченный и в конечном счете любительский характер соответствующих инициатив. Идеи “блестящей изоляции” украинской науки (по характеристике современной исследовательницы З. Зайцевой) не имели серьезной организационной базы: несмотря на все усилия Грушевского и его соратников, НТШ и несколько “русинских” кафедр во Львове не могли сравниться с наличием у поляков “своего” университета в Кракове и большинства кафедр во Львове, тайного “летучего” университета в Царстве Польском (общества научных курсов – после 1905-1906 гг.), периодики по физико-математическим дисциплинам, возникшей еще в конце 1880-х годов, и, наконец, разработанных стратегий уклонения местного дворянства от имперской системы образования.^[48] Даже такие весьма национально ориентированные ученые, как А. Крымский^[49] или Ф. Волков (Вовк),^[50] продолжали работать в имперских столицах и общероссийской академической системе. Гораздо более типичными примерами оставались карьеры занимающихся украинскими сюжетами Багалея и Перетца. Но послабления режима после 1905 года, от языковых до политических и парламентских вопросов, все же определили малозаметный, но в перспективе существенный сдвиг от локального к национальному.^[51] Чрезвычайно мало шансов для реализации планов Корша и Шахматова о мирном совместном развитии украинской и российской науки оставляли политика властей и известный консерватизм профессорских коллегий университетов Киева, Харькова и Одессы. По примеру Варшавы и Юрьева (окраинных аванпостов охранительства) там тоже после 1907 года активно проводилась политика назначения (а не избрания) правительственно мыслящих преподавателей.^[52] В этом смысле характерен провал Грушевского при попытке занять кафедру в Киеве в 1907-1908 годах (история сопровождалась печатной кампанией, публикацией памфлетов сына инспиратора Эмского указа М. Юзефовича и судебными разбирательствами). Сюда же стоит отнести отстранение будущего министра просвещения при Скоропадском Н. П. Василенко от преподавания в Киевском университете в 1912-1913 годах за “сепаратистскую” деятельность.^[53] Один из участников дискуссии об отношении российского образованного общества к украинскому вопросу в “Украинской жизни”, академик Бодуэн де Куртенэ, весной-летом 1914 года провел несколько месяцев в заключении за публикацию брошюры “Национальный и территориальный признак в автономии”.^[54]
Помимо польского примера^[55] выстраивания национальной науки, параллельной официальной имперской, Грушевский и его коллеги теоретически располагали еще рядом близких вариантов, к опыту которых они могли бы обратиться. Скажем, еврейские исследования в России, которые количественно выглядели даже представительнее украинских: русско-еврейская историография и этнография насчитывали несколько журналов, периодических альманахов, обществ и специальную “Еврейскую энциклопедию”.^[56] Дореволюционное сосуществование еврейского и украинского вариантов национальной науки в виде непересекающихся параллельных проектов можно объяснить, вероятно, отсутствием у еврейской истории, этнографии и т.д. свойственного украиноведению четкого территориально-этатистского ориентира. Влияли, вероятно, и конфликтные отношения еврейского и украинского населения как в Галиции, так и в черте оседлости.^[57] Другой полюс национальных штудий представляли востоковедение, а также кавказская и финно-угорская история, филология, этнография, но структурно ситуация в этих интеллектуальных сообществах значительно отличалась от украинской. К началу Первой мировой войны здесь еще не оформилась важнейшая связка академической науки (ориенталистики, кавказоведения и т.д.), национальных культурно-политических движений и просветительских секулярных инициатив в области образования.^[58] В этой ситуации украинская модель могла восприниматься как образец для подражания. Так, в определенной степени именно деятельность украинских активистов и ученых стала стимулировать становление самостоятельной белорусской культуры: на страницах “Украинской жизни” о белорусском национальном Возрождении писал Максим Богданович; в Университете св. Владимира в Киеве много лет преподавал М. В. Довнар-Запольский, один из видных сотрудников созданного позднее Белорусского государственного университета и Института белорусской культуры (будущей Белорусской академии наук).^[59] Политически мотивированное “польской угрозой” нежелание создавать университет для Западного края (место закрытого в 1831 году Виленского университета занял Киевский), особенно после Польского восстания 1863 года, существенно затормозило выработку белорусского национального самосознания.^[60]
Перепрыгнуть от “народной стихии” разом к высшим ступеням образованности и академическим стандартам вне и помимо русского языка и культуры, силой сознательного устремления тысяч интеллигентов и полуинтеллигентов оказалось невозможным.^[61] “Обрусение” оставалось не просто угрозой и источником тревоги “сознательных” партизанов своей науки, но и необходимой ступенью культурного и академического мировосприятия любого национально ориентированного интеллигента в Российской империи.^[62] Длительное отсутствие средней школы на национальном языке^[63] привело к тому, что научная литература на этом языке – за пределами филологии, этнографии и истории – могла быть почти исключительно популяризаторской или любительски-прикладной.^[64] В отличие от Галиции, на “подроссийской” Украине сеть опосредующих институций и социальных каналов поддержки “своей” науки была слишком маломощной и немногочисленной. В этих условиях роль структур-посредников в деле развития национальной науки сыграли именно имперские учреждения – Академия наук и государственные университеты, т.е. потенциальные локусы обрусения и академической ассимиляции.
Научные инициативы, являвшиеся компонентами движения за национальную культуру, после 1905-1907 гг. наталкивались на глухую стену административно-академических распорядков и ограничений, а местная национальная элита, весьма подверженная влиянию близкой великорусской имперской культуры, не была так отгорожена от правящих инстанций, как польская шляхта или еврейская буржуазия, чтоб всерьез интересоваться продвижением разнообразных исследований в рамках украинского научного проекта. Отсюда и связь последнего с социальным вопросом, и ставка на мобилизацию “снизу”, и близость к политическому радикализму. Новые политические режимы на территории бывшей империи^[65] и большевистская политика коренизации существенно изменили этот контекст и подорвали главенствующую посредническую роль русского языка для всестороннего развития науки.
Падение царского режима в конце февраля 1917 года создало принципиально новую политическую ситуацию для реализации планов самостоятельности Украины, а также для конституирования украинской науки на новом организационно-институциональном уровне. Помимо революционного кризиса, важную роль в интеллектуальной и организационной консолидации сил будущего движения сыграли преобразования, вызванные Первой мировой войной. Если до этого, по словам Сергея Ефремова, украинская наука развивалась под знаком филологии,^[66] то теперь принципиально изменилось соотношение представителей разных научных дисциплин. Наряду с прежними активистами на сцену украинской науки вышли новые деятели, и прежде всего минералог и геохимик с мировым именем Владимир Вернадский.^[67] Следующей главой в истории отношений отечественной науки и украинской культуры станет работа Вернадского и его коллег по созданию и укреплению Украинской Академии наук в труднейших условиях послереволюционной разрухи и гражданской войны, что заслуживает отдельного и подробного исследования.