Мой текст может оказаться некрологом. Исповедально-аналитическим-самокритическим некрологом инсайдера.
Ситуация вокруг ЕУ сейчас (конец февраля 2008 года) такова, что к моменту публикации этого текста время употребляемых мною глаголов будет неуместно – нельзя исключать возможность того, что о ЕУ надо будет писать в прошедшем времени. На сегодняшний день лицензия университета приостановлена. Возможно, моя заметка будет читаться как некое послание в будущее, в котором какие-нибудь честолюбивые аспиранты засядут за написание славного прошлого погибшего учебного заведения.
Сложно представить что-то более комплиментарное, чем некролог. О покойнике либо хорошо, либо замечательно… В данном же случае появятся и злорадные поминальные речи. Упреждающие сочинения такого рода появляются уже сейчас.
Легко предвидеть, в каком жанре некрологи будут написаны. Можно с уверенностью предположить, что на все лады склоняться будет слово “Запад”.
Для одних это имеет положительное значение: “западные стандарты обучения”, “западные методы преподавания”.
Для других речь идет о негативном “западном влиянии”, вредном и коварном – де на огромные деньги, данные западными фондами, антипатриотические российские ученые, “прикормленные” Западом, искушают простодушных русских слушателей. Для справки: на сегодняшний день заработная плата в некоторых российских учебных и академических заведениях превышает заработок преподавателей ЕУ. В сложившейся обстановке почасовики готовы работать бесплатно – лишь бы власти дали такую возможность. Так не может продолжаться очень долго, но в условиях кризиса такая позиция дорогого стоит. Люди готовы работать за идею. Но, может быть, это “западная идея”?
Оставим в стороне разговоры о том, что у настоящей науки нет границ, далеко не всех читателей такое утверждение убедит. Мало кто может поверить сейчас в арийскую физику, но у гуманитарных наук свои особенности. Автору этих строк некоторые коллеги заявляли: “Ты теперь не русский, а американский историк”. Подобное утверждение не содержало никаких скрытых политических обвинений, это был диагноз, это была реакция на выбор тем исследования, на использование определенного языка описания. Показательно, что приговор такого рода выносили коллеги, которые пока не были в США, они проецировали на меня свое представление о том, каким является “американский историк”.
Трудно, однако, себе представить что-то более почвенное, чем оппозиция “Запад – Россия”, использование которой объединяет многих непримиримых оппонентов. При ближайшем же рассмотрении оказывается, что никакого единого Запада нет. Особенно это относится к системе образования. Не раз приходилось слышать от европейских коллег сетования по поводу “американизации” обучения, да и болонская система порой встречается без особого восторга, при этом в разных странах она критикуется по-своему.
Не будем, однако, придираться к словам. Если говорить о доле преподавателей, преподававших или (и) обучавшихся в зарубежных университетах, то ЕУ, наверное, войдет в группу российских лидеров. О каком-то едином воздействии говорить не приходится, у разных профессоров и доцентов очень разный опыт преподавания и обучения, даже на одном и том же факультете можно встретить курсы, совершенно отличающиеся по целям, задачам, методам преподавания. А уж между факультетами разница еще большая: организация учебного процесса, система заданий, критерии оценки принципиально отличаются (в ЕУ существует пять факультетов: истории, истории искусств, политических наук и социологии, экономики, этнологии).
Некоторые преподаватели ЕУ вообще довольно скептически относятся к попыткам “вестернизации” образования. И они не рассматриваются в ЕУ как некие внутренние враги, появление такой тенденции было более чем закономерно. Некоторые факультеты создавались сотрудниками научно-исследовательских институтов Российской академии наук, у части коллег опыта преподавания в вузах не было вообще, они строили свои курсы, опираясь на опыт семинаров в отечественных научно-исследовательских институтах. В кроне генеалогического древа ЕУ немало таких ветвей.
Странным образом ЕУ, небольшой университет (примерно 150 слушателей, большая часть которых занята работой над своими диссертационными проектами), копировал некоторые не самые лучшие черты советского университета. Ведь университет в СССР, чем он больше, тем меньше заслуживает титула университета, несмотря на качество обучения, которое иногда является высоким. Многие из них представляли и представляют собой конфедерацию факультетов, порой весьма отличающихся по уровню обучения, правилам игры. В настоящее время, увы, разные факультеты одних и тех же вузов отличаются и по уровню коррупции. В ЕУ коррупции нет, администрация, например, никогда не попросит за “нужного” человека. Бывало, что дети уважаемых родителей не зачислялись на учебные программы. Это попросту невозможно: факультеты очень дорожат своими правами и вольностями, подозрительно относятся ко всякому вмешательству администрации в свои дела. Но это достоинство порой оборачивается недостатком: от советского университета ЕУ унаследовал искусственные стены, возведенные между факультетами. Лишь после долгих дискуссий некоторые факультеты решили зачитывать кредиты (оценки за учебный курс), “заработанные” на других факультетах. Не все факультеты, однако, пошли по этому пути. В итоге слушатель волен брать любой интересующий его курс, но не всегда ему это зачтется. Междисциплинарность в образовании декларируется, но не реализуется. Политолог, пишущий, например, о 1930-х годах, не проконсультируется у историков, а историк может совершенно не интересоваться социологией. В ряде американских университетов аспирантские программы делают такую дисциплинарную сегрегацию невозможной.
Надеюсь, что кто-нибудь напишет политическую историю ЕУ: управление университетом представляет собой запутанную и сложную систему, в ней многое определяется традицией, прецедентом. Я бы условно назвал “политическую систему” ЕУ конфедеративной империей: важные ресурсы у центра, но многие механизмы принятия решения находятся у факультетов. Факультеты же представляют собой разные политические системы и режимы. Где-то аристократическая республика, где-то монархия: власть в руках декана (что соответствует отечественной управленческой традиции). Монархии, впрочем, являются более или менее конституционными и, безусловно, либеральными.
Как же работает этот сложный и запутанный механизм, как может сосуществовать в этой ситуации множество необычайно честолюбивых, амбициозных, уверенных в себе людей?
Для меня это представляет некоторую загадку. Я бы все же рискнул высказать некоторые предположения, назвав две причины.
С самого начала, несмотря на неизбежные организационные промахи, в ЕУ был сформулирован определенный стиль поведения. Существует негласная договоренность относительно того, что допустимо и недопустимо, красиво и некрасиво. Поэтому заданы правила разрешения конфликтов разного уровня и типа. Стилистическое единство демонстрируется и в условиях настоящего серьезного кризиса. ЕУ встречает испытание объединенным, а ведь немало учреждений в условиях внешнего давления распадалось из-за внутренних противоречий. И это стилистическое единство нельзя назвать импортированным, ввезенным с “Запада” – старая добрая этика русской интеллигенции, которую за последние годы только ленивый не ругал, скрепляет это странное учебное заведение.
Важна и другая особенность ЕУ: начальство здесь в целом “не бронзовеет”. Иногда ощущается, что начальству явно надоедает быть начальством, оно с большим удовольствием участвует в семинарах и конференциях, убегает в библиотеку или на летнюю школу. Порой это идет в ущерб делу, но плюсы явно перевешивают: если у кого-то возникает желание “порулить”, то он это желание может удовлетворить, выдвигая какие-то сравнительно разумные предложения. Система открыта для саморазвития.
И это, а не пресловутая “западность”, на мой взгляд, является главной особенностью ЕУ. Ведь и на т.н. “Западе” можно встретить немало закостеневших, обюрокраченных академических и учебных заведений. ЕУ поражает своей способностью к саморазвитию, самосовершенствованию. Небольшой университет гибок и подвижен, он быстро, хотя и не всегда точно реагирует на постоянно возникающие вызовы. Критика всячески приветствуется, а иногда даже можно встретить и некоторые проявления самокритики. Можно ли требовать большего от необычайно честолюбивых преподавателей и слушателей?
Не следует, однако, рассматривать историю ЕУ как непрерывную историю побед. Нас тревожит, например, что мы “проигрываем” Санкт-Петербургу при наборе аспирантов. И уж совсем редкий москвич поедет к нам учиться. Разумеется, отчасти это связано с тем, что мы должны лучше работать, предлагать более привлекательные программы. Но многие наши беды связаны с общей традицией академической и университетской карьеры в России: человек поступает в вуз, оканчивает аспирантуру в этом же вузе, распределяется в этом вузе. Как правило, “ледоколом” для молодого ученого является его авторитетный научный руководитель, работающий там же. Для России такая карьера является типичной. В некоторых же странах она ласково именуется “инцестом”. Отсутствие притока свежих сил со стороны губит науку, губит университет. Поэтому в Германии, например, человек, защитивший диссертацию на высшую степень, обязан покинуть свой университет и искать работу в другом месте. Иногда он ее не находит. Если же ты всю жизнь хочешь сидеть в одном университете, то забудь о карьерном росте. Отчасти это и объясняет, почему выпускники вузов Санкт-Петербурга не идут в ЕУ: у них больше шансов получить работу в том университете, в котором они готовят свою диссертацию. Правда, некоторые экономисты, политологи, социологи, обучающиеся в ЕУ, не избирают академическую карьеру: они идут в бизнес, в СМИ, в государственные и общественные организации. Для них главное – ремесло, за ним они и идут в ЕУ. Но большинство историков и этнологов мечтает все же о науке. В условиях честной конкуренции они могли бы рассчитывать на получение работы, некоторые бы хотели вернуться в свои родные города, работать в местных университетах. Но там их никто не ждет, там предпочитают кадры, подготовленные “дома”.
В ЕУ же мест на всех никогда не будет, да и формировать преподавательский состав преимущественно из своих выпускников было бы неверным – та же опасность “инцеста”. Мы производим хороший “товар”, но спрос на него еще не сформирован…
Приходится также признать, что ЕУ не во всех отношениях стал еще университетом международным. Да, существуют обширные международные связи, часто в университете выступают иностранные ученые, порой зарубежные коллеги читают небольшие курсы. Но нельзя говорить о том, что преподавательский состав стал международным. Слишком мало еще у нас иностранных студентов. Правда, существует магистерская программа для тех, кто изучает русский язык и одновременно слушают курсы на английском, есть и другие небольшие программы для иностранных студентов. Но, честно говоря, пока не удалось “перемешать” российских аспирантов с иностранными слушателями, последние образуют своеобразную англоязычную “резервацию” в ЕУ. А ведь присутствие даже одного иностранного студента в русском классе существенно меняет обстановку, создает совершенно иную благоприятную педагогическую ситуацию.
Проблем у ЕУ много, руки чешутся их решать, преподаватели и слушатели выдвигают новые идеи. Не очевидно, что у нас будет такой шанс.
ЕУ, однако, ждет еще одно серьезное испытание: испытание славой. Слава эта может быть прижизненной, может быть посмертной, но случилось так, что небольшой негосударственный университет, подготовивший более сотни аспирантов, защитивших уже свои диссертации, стал широко известен не только специалистам – он приобрел популярность не только благодаря своим образовательным и научным заслугам. О ЕУ узнала широкая публика. В защиту ЕУ выступили простые граждане.
Благодаря усилиям властей университет получил такую рекламу, о которой он никогда не мечтал. Выступления ректора ЕУ показывают на ведущих телевизионных каналах, статьи печатаются в ведущих отечественных и зарубежных изданиях. “Продвинутая” молодежь тянется к университету, появилась даже ассоциация абитуриентов ЕУ.
Но эта слава, нежданная и непрошеная, может сыграть злую шутку с университетом. Велик риск появления благостного и самодовольного мифа о том, как идеальный современный университет победил (или погиб, это для мифотворчества еще лучше) в неравной борьбе со всемогущими силами зла. Образ живого, сложного и очень интересного коллектива будет скрыт за лакированной ширмой, традиция соответствующего славословия развита очень хорошо.
Некролог у меня не получился. Надеюсь, что некрологи и не потребуются.
Мы очень живучие, мы будем бороться за свою жизнь!