В исследованиях, посвященных национализму, общепринятой стала констатация того факта, что национализм и исторические исследования связаны самым тесным образом. Классик националистических исследований Энтони Смит пишет, что “история национализма – это в такой же степени история тех, кто о нем повествует… историки играют выдающуюся роль среди создателей и приверженцев национализма”.^[1] Подчеркивая связь национализма с исторической наукой, один из ведущих украинских американских историков, Зенон Когут, прямо указывает на то, что “восприятие истории было и остается основным полем битвы за идентичность”.^[2]
Эта связь национализма и написания истории особенно четко, но вместе с тем и болезненно ощущается и просматривается в современных балканских историографиях. Македонские, сербские, хорватские, боснийские историки этого и не отрицают, превращая исторические исследования в сферу развертывания и доминирования националистического нарратива.^[3] Российский исследовательский дискурс также не избежал увлечения интерпретацией историописания на Балканах в контексте развития национализма и становления идентичностей.^[4]
Среди республик бывшей Югославии Сербия имеет устойчивые традиции изучения национализма, результаты которых практически не известны российским гуманитариям.^[5] Зародившись в полемике с хорватским национализмом, сербские штудии прошли в своем развитии трудный путь от политической ангажированности до научной объективности и попыток интеграции западных методик в исследовательский инструментарий. Подтверждением этому может служить рецензируемая книга сербского историка Милана Суботича “Другой взгляд: опыт исследования национализма”, представляющая собой собрание как ранее опубликованных, так и оригинальных статей и эссе автора.^[6]
В первой части книги Суботич анализирует особенности регионального политического, исторического, культурного и интеллектуального воображения, пытаясь выяснить, как постоянная рефлексия балканских интеллектуалов привела к появлению особой “символической географии европейского пространства”.^[7] Во второй части он возвращается к известному спору двух классиков исследований национализма Э. Геллнера и Э. Смита относительного того, “имеют ли нации пупки”. В третьей части освещаются различные дискурсы национализма и их преломления в балканских и европейских интеллектуальных традициях. Проблемы соотношения между коммунизмом и национализмом – центральный сюжет четвертой части книги. В пятой сербский исследователь пытается проанализировать новейшие трансформации национализма в контексте глобализации.
Рецензировать сборник, состоящий из разнородных текстов и эссе, – сложная задача. Поэтому сосредоточим внимание на узловых проблемах, которые затрагивает Суботич.
Анализируя проблемы “воображаемой географии”,^[8] он полагает, что восточноевропейские интеллектуалы воображали свой регион как географическую и культурную общность (S. 12). В этой перспективе балканская Сербия в чем-то похожа на балтийскую Литву: литовский мыслитель Ричардас Гавелис констатирует, что в свое время исторические обстоятельства выбросили Литву за орбиту западной модели развития.^[9] Сербский историк пытается проанализировать схожую проблему в балканской перспективе. Географическое воображение в Сербии, которая на протяжении ее истории испытала мощное влияние со стороны европейской и восточной культуры, по его мнению, представляет собой не что иное, как постоянные интеллектуальные рефлексии,^[10] в результате которых то или иное сообщество приписывает себе общие нарративы, образующие в результате идентичность (S. 15).
Подобно современному литовскому историку Леонидасу Донскису, который вписывает Литву в центральноевропейский контекст, Суботич пытается интегрировать Сербию в воображаемую Центральную, Восточную и Балканскую Европу. В данном случае, вероятно, уместна параллель между уже ставшей классической книгой Эдварда Саида “Ориентализм”, которая переведена и на сербский язык.^[11] Если Саид показывает, как европейцы в контексте своего европейского опыта воображали и искусственно конструировали для себя Восток, то Суботич конструирует и суммирует сербские нарративы о Центральной Европе, точнее – о месте Сербии в этом регионе. В его представлении сербский дискурс восприятия Центральной Европы формировался на стыке сербского православного и хорватского католического контекста истории Балкан, а Сербия преподносится как культурное пограничье.^[12]
Культурное воображение, в свою очередь, является важнейшим шагом к формированию комплекса нарративов в рамках того или иного интеллектуального сообщества, представители которого формируют идеальный образ региона, свое “воображаемое сообщество”.^[13] Балканы развивались как классическое воображаемое сообщество, испытавшее значительное влияние т.н. “окраинного менталитета” (S. 38), что, в частности, проявилось в многочисленных интеллектуальных дискуссиях между хорватскими и сербскими либералами, “правашами”, югославистами, сербскими и хорватскими националистами относительно того, в каком направлении (европейском и/или балканском) должны развиваться балканские страны. Показательна попытка Суботича (правда, совсем не оригинальная для сербской современной историографии^[14]) проанализировать в контексте западных теорий национализма^[15] развитие сербской нации и сербского национализма.^[16] Такой подход демонстрирует, насколько глубоко современная сербская интеллектуальная традиция связана с европейской и американской историографией.
Суботич далеко не оригинален, продолжая в значительной степени традицию, заложенную британским историком черногорского происхождения Джоном Пламенацем (1912-1975),^[17] писавшим о промежуточном положении балканских национализмов между западным и восточным вариантами в силу того, что и сербский, и хорватский национализм знали как относительно либеральные, европейские этапы в своей истории, так и “азиатские” периоды массовых этнических чисток (S. 106-110). Широко оперируя западным методологическим инструментарием, Суботич анализирует развитие воображаемой географии и настаивает, что относительно Балкан может быть использована дихотомия Запад – Восток (S. 22-23) в контексте отношений центра и периферии, что интересно на фоне многочисленных противоречий, например между хорватскими и сербскими интеллектуалами относительно политического доминирования и культурного лидерства не просто на Балканах, но и в распавшейся СФРЮ, с ее региональными и интеллектуальными противоречиями, а также в связи с невозможностью четкой интерпретации местного националистического опыта в контексте примордиалистской или модернистской парадигм (S. 66-67).
Суботич пытается показать, как эти противоречия развивались в контексте дихотомии коммунизм – национализм. Он исходит из предположения, что в Восточной и Центральной Европе (к которой он относит и Балканы^[18]) коммунизм был тем фактором, который ускорил темпы модернизации, оказав значительное стимулирующее влияние на процессы национальной консолидации традиционных сообществ, что в итоге привело к их выделению из региона (например, в случае с Хорватией, Македонией и Словенией из Балканского, а в случае, скажем, с Украиной – из Восточной Европы в целом) в виде национальных государств (S. 60-62). Национальному выделению и дальнейшему развитию “воображаемых географий” предшествовал процесс постепенной национализации коммунизма, что было неизбежным, поскольку отцы современной левой мысли, германские философы, не были чужды немецкого национализма (S. 144-145). В такой ситуации судьба многонациональных федераций, которые были созданы режимами левого толка, оказалась в значительной степени сходной: и советские, и югославские власти пытались не столько решить национальный вопрос, сколько найти пути его инструментализации (S. 157), используя различные интеграционные и ассимиляционные стратегии, сочетая их с созданием и выделением республик по национальному признаку (S. 152-153). В глазах местных коммунистических лидеров и теоретиков подобная политика не представлялась опасной. В период существования авторитарных режимов причин для беспокойства было мало в силу ограниченности статуса югославских и советских республик.
Вписывание новых государств, появившихся после распада СФРЮ и СССР, в уже сложившееся пространство привело к значительной ревизии “воображаемой географии” Восточной Европы и Балкан. Появление новообразований на карте было, к тому же, отягощено взаимными историческими и политическими претензиями, невозможностью создать этнически чистые, гомогенные национальные государства. Политическое развитие Балканского региона после распада Югославии, этнических конфликтов и косовского кризиса поставило развитие Сербии и ее соседей (в первую очередь, Хорватии) в зависимость от националистической динамики, с одной стороны, и процессов строительства национального государства европейского типа, с другой (S. 200-202). В этой ситуации дискуссии о пределах и границах демократии, о применимости европейского опыта стали своеобразной проверкой на лояльность для представителей интеллектуального сообщества, которые были вынуждены доказывать свое право на существование, “вписывая” себя в существующий политический ландшафт.^[19] Суботич указывает на тяжелый опыт институционализации этой новой географии в Боснии – регионе, где соседствуют хорваты, сербы и бошняки не просто как католики, православные и мусульмане, но как сообщества, за которыми стоят свои интеллектуальные традиции и идентичности (S. 212). Суботич в данном случае дискутирует с теми авторами, которые полагают, что конфликт стал результатом различий, существующих межу жителями Боснии и Герцеговины.^[20] Он предлагает взглянуть на эту проблему под другим углом – не в контексте идентичностных оппозиций, а в контексте многочисленных культурных параллелей и точек соприкосновения между тремя сообществами Боснии. В такой ситуации вооруженное столкновение стало едва ли не единственным способом институционализации боснийских сообществ после распада Югославии.
Книга Суботича может оказаться интересной для российского читателя ввиду возможных перспектив развития исследований национализма. В эссе, собранных под одной обложкой, мы наблюдаем cинтез собственно сербских исторических исследований и достижений западной историографии национализма. Суботич опирается и на результаты исследований своих коллег из Хорватии, что является выражением гражданской позиции в стране, где антихорватские идеи и настроения весьма ощутимы.^[21] Отметим также, что Суботич знаком и с новейшими русскими исследованиями.^[22]
Несмотря на бесспорно новаторский и неангажированный для сербской современной гуманитаристики характер книги и на обоснованность выводов, представленных в ней, отмечу, что она бы смогла внести весомый вклад в историографию, если бы автор соединил преимущественно методологическую рефлексию с анализом конкретных дискурсов балканских национализмов. А перевод ее на украинский, русский или любой другой восточноевропейский язык придал бы немалый импульс изучению различных типов национализма.
“Другой взгляд” Суботича несет на себе родовую травму сборника: его автор избегает четких выводов, но книга остается довольно интересным текстом. Поэтому, наверное, не ошибусь, если назову его труд книгой для внимательного чтения. Эссе, собранные в рецензируемой книге, таят в себе не меньше, чем выводы специально написанной монографии. Сам факт ее появления свидетельствует о том, что исследования национализма в современной Сербии являются динамично развивающимся направлением, хорошо интегрированным в современный европейский и американский дискурс “nationalism studies”.