Рецензируемое издание – девятый выпуск альманаха “Colloquia pontica”, тематику которого можно определить как “археология и история Северного Причерноморья в античности и средневековье”. Как следует из предисловия (Р. IX), первые семь из десяти опубликованных в сборнике статей представляют собой переработанные тексты докладов, которые были прочитаны в 1997 г. на конференции в Ливерпуле (название которой, правда, не указывается).^[1] Еще три статьи прибавлены редактором серии Г. Р. Цецхладзе (Gocha R. Tsetskhladze), поскольку освещаемые в них проблемы совпадают с темой конференции и сборника; по словам редактора, К. Дж. Таплина (Christopher J. Tuplin), эта тема – взаимоотношения между Причерноморьем и Средиземноморьем.
Сборник делится на две части (хотя формально такого разделения и не предусмотрено): первую составляют статьи исторические, вторую, бóльшую, – археологические. Внутри каждой части статьи расположены по фамилиям авторов в алфавитном порядке – это немного странно, ведь обычно в археологических сборниках соблюдается иной, хронологический принцип.
Открывается сборник статьей З. Х. Арчибальда (Z. H. Archibald) (Рр. 1-15). Вероятно, по замыслу составителей данного издания эта обобщающая работа должна служить к нему введением, представляя читателю взгляд на ситуацию в античных городах Причерноморья в IV-III вв. до н.э. Однако, несмотря на название (“In-groups and Out-groups in the Pontic Cities of the Hellenistic Age”), статья, по сути дела, разрабатывает тему принципов и способов реализации внешней политики Боспорского царства. Бульшая часть этой публикации посвящена полемике с работой М. И. Ростовцева, русский оригинал которой издан 90 лет назад^[2] – работе блестящей, однако очевидно, что с тех пор наукой накоплен существенный материал.^[3] Подводя итог, можно сказать, что перед нами обзор состояния проблемы, причем не лучший и не полный, но он может быть полезен, особенно для западноевропейского студента, не владеющего русским языком.
Две статьи в исторической части сборника принадлежат Д. Браунду (David Braund), в которых он демонстрирует оригинальный – дискуссионный – подход к интерпретации античных источников. В первой из них автор анализирует “скифские” сюжеты и образы у писателя II в. н. э. Лукиана (Рр. 17-24). В сочинениях Лукиана “Скиф” и “Токсарис” выведены фигуры прибывших в Афины скифов Анахарсиса и Токсариса, демонстрирующие столкновение двух культур, скифской и эллинской. В оригинальной интерпретации Браунда каждый из этих персонажей представляет собой alter ego самого Лукиана, описывающего собственные впечатления, когда он оказался в одном из македонских городов. Браунд использует весьма любопытный метод интерпретации источника с привлечением данных археологии. В одном из эпизодов источника говорится о рельефе скифа с луком и книгой, якобы установленном на могиле Токсариса в Афинах. Образ действительно странный для греческой скульптуры. В поисках объяснения Браунд обращается к греческим статуям, найденным при археологических раскопках Афин, среди которых – фигура лучника с колчаном, который при определенных условиях мог напоминать книгу. Браунд сомневается в том, что Лукиан видел именно эту статую, но утверждает, что сюжет с “книгой” объясняется каким-то подобным обстоятельством.
Во второй своей статье (Рр. 25-41) Браунд выступает против обычного восприятия “Истории” Геродота как текста, в котором противопоставляются греки и скифы, показывая, что в источнике описание скифов имеет много общего с описанием спартанцев. Автор пытается представить, как современники Геродота могли воспринимать его информацию о скифах, тем самым смещая акцент в описании с различий на сходства. В этой интерпретации, например, несмотря на очевидные различия в образе жизни кочевников-скифов и горожан-греков, древнему читателю Геродота становилось ясно, что скифы избрали именно такой образ жизни не от своей варварской природы, но по “велению разума”, трезво оценив возможности среды обитания. Внешние различия между культурами не скрывали для современников Геродота их глубинные сходства. Так, афиняне должны были увидеть у скифов черту, которую сами почитали наивысшей добродетелью: стремление защитить отечество от врагов (просто афиняне использовали для этого крепостные стены, а скифы – бескрайние просторы степей). Греки, согласно Браунду, должны были обнаружить ряд параллелей между жителями Скифии и Спарты. Автор выделяет следующие сходства в описании Геродотом греков и спартанцев: нелюбовь к постройкам, отвращение к чужому образу жизни, грубость речей, приверженность к своим богам, особая пища, незначительная роль рабства в обществе, воинская доблесть, любовь к свободе и другое. Итак, заключает Браунд, Геродоту не свойственно было противопоставлять эллинов и скифов: нарисованная им картина сложнее, это мозаика культур, где различий между эллинами-афинянами и эллинами-спартанцами едва ли не больше, чем между спартанцами и скифами. Дискурс Браунда, очевидно, является дискуссионным, ведь исследователь во многом вынужден опираться не на прямое указание источника, а на его интерпретацию (так, например, Геродот нигде прямо не сравнивает скифов со спартанцами). Возможно, автор намеренно провоцирует читателя, помнящего о ярких описаниях скифской жизни у Геродота, совсем не похожей на греческую. Однако статья, без сомнения, вызовет интерес и у историков античности, и у скифологов и, следует надеяться, станет поводом к дискуссии.
С. Вест (Stephanie West) (Рр. 43-67) анализирует один из сюжетов “Истории” Геродота, а именно его рассказ об Аристее из Проконесса. Аристей – одна из загадочных фигур античной литературы, в которой сплелись реальные и мифические черты. О жизни Аристея рассказывали легенды, после смерти он стал предметом религиозного поклонения, к тому же, считался автором поэмы “Аримаспея”. В ней рассказывалось, как “одержимый Аполлоном” автор совершил путешествие к северному народу исседонов.^[4] Вест пытается понять, что стояло за словами Геродота об Аристее, анализирует возможную датировку и характер поэмы, реконструирует отношение Геродота к этому источнику.
Начатую Браундом “скифо-спартанскую” тему продолжает работа А. В. Зайкова (A. V. Zaikov) (Рр. 69-84), в которой автор обращается к эпизоду скифской мифологии, сохранившемуся в спартанской поэзии. Ранее уже публиковалась русская версия этой статьи.^[5] Речь идет о “колаксаевом коне”, с которым сравнивает девушку спартанский поэт Алкман (VII в. до н.э.). Изучив роль лошади в мифологии эллинов (в качестве аналогии зачем-то приплетаются русские народные сказки, конек-горбунок и даже якутская мифология), автор приходит к мысли о связи коня с загробным миром, культом умерших героев и погребальным ритуалом. Сочиненную Алкманом песню жители Спарты исполняли на определенных культовых церемониях, поэтому отсылка к “колаксаеву коню” была ясна слушателям в контексте их представлений о потустороннем мире. Однако Колаксай, по Геродоту, – это легендарный прародитель скифов. Как же его образ попал в Спарту, далеко за пределы скифского мира? Автор приходит к парадоксальному выводу: образ Колаксая мог иметь не скифское происхождение, а принадлежать к мифологии жителей Северного Причерноморья доскифской эпохи, у которых его и заимствовали скифы (а также, по логике, и спартанцы).
Нужно сказать, что за время, прошедшее после конференции, где был прочитан доклад, положенный в основу статьи, была опубликована работа А. И. Иванчика, посвященная этому же сюжету. В ней автор на основании анализа нартовского эпоса реконструирует образ Колаксая в скифской мифологии. Это солнечный герой, прародитель царей и воинов, а его огненный конь считался, вероятно, прародителем боевых коней.^[6] Таким образом, налицо два подхода: Зайков в интерпретации Алкманова сюжета исходит, прежде всего, из эллинской мифологии, а Иванчик – из скифской (или эпоса родственных им нартов). Что же до происхождения образа Колаксая, более рациональной, а потому и вероятной, представляется следующая мысль: известно, что Алкман был родом из города Сарды в Малой Азии; скифы совершали походы в этот регион; там Алкман и услышал легенду о Колаксае и его коне, которую перенес в свое произведение и сделал достоянием жителей Спарты.^[7] “Доскифская” же интерпретация Зайкова требует гораздо больше допущений: например, совершенно непонятны пути проникновения образа Колаксая от доскифского населения Северного Причерноморья в Спарту, находившуюся на огромном расстоянии.
Перейдем теперь к археологии. В работе А. Кахидзе (A. Kakhidze) рассматриваются серебряные чаши-фиалы из эллинского некрополя Пичвнари, который находится на юго-западном побережье современной Грузии (Рр. 85-119). Сосуды найдены в могильнике V-IV вв. до н.э., состоящем из 180 погребальных сооружений и десятков вотивных комплексов. Предполагается, что могильник оставлен эллинами, причем вопрос о связанном с ним поселении, насколько можно понять, остается открытым. В статье публикуются описания трех могил с фиалами. И сами сосуды, и многие другие находки в этих богатых могилах представляют собой любопытные произведения античного искусства.
Н. Н. Матиашвили (N. Matiashvili) публикует описание эллинистической краснолаковой керамики из Вани, что в Колхиде (Рр. 121-130). Эта статья уже издавалась лет 30 назад – в малодоступном сборнике, на грузинском языке (правда, с резюме на русском).^[8] Цель англоязычной публикации – сделать результаты изучения краснолаковой керамики из Восточного Причерноморья более доступными и устранить сомнения в том, что эллинистическая краснолаковая керамика импортировалась и на восточный берег Черного моря. Публикуемые материалы автор делит на три группы в зависимости от морфологии сосудов, места производства и хронологии. Первая группа датируется концом II в. – 80 гг. до н.э., сделана она в юго-восточном Средиземноморье. Резкое прекращение этого импорта автор связывает с первой из Митридатовых войн и упадком Родоса, служившего посредником на пути данной керамики в Колхиду. Вторая группа сосудов, изготовленных, вероятно, в Пергаме, датируется началом и концом I в. до н.э. В середине столетия, то есть в эпоху Митридатовых и гражданских войн в Риме, данную группу изделий в Восточное Причерноморье не привозили. Наконец, третья группа относится к концу I в. до н.э., это так называемая “самосская” посуда.
Две статьи для сборника написал М. Ю. Трейстер (Mikhail Treister). В первой (Рр. 131-193) речь идет о золотой посуде из сарматских погребений I – III вв. н.э. Значение статьи прежде всего в том, что это общая сводка определенной категории находок с указанием обстоятельств открытия, датировок и состава комплексов, подробным обсуждением техники, в которой изготовлены изделия. К статье приложен подробный каталог драгоценной сарматской посуды, которая разделена на три группы: сосуды, парфюмерные флаконы (с подразделением на изделия с шаровидным или овальным туловом и изделия в форме трубок, которые в русскоязычной литературе обычно именуются “игольницами” и, в общем, имеют неясную функцию; обоснование того, почему автор связывает их с парфюмерной посудой, статье бы не помешало) и пиксиды. Автор прослеживает эволюцию форм, декора и технологии и приходит к выводу о том, что хотя часть вещей сделана самими сарматами, большинство их произведено на Боспоре. Любопытно, что по крайней мере часть погребальных комплексов с такой посудой носит сакральный характер.
Во второй статье (Рр. 195-223) автор анализирует бронзовые украшения-фалеры со сценами амазономахии (битвы с амазонками), выполненными в технике рельефа, которые были найдены в середине XIX в. в кургане Большая Близница, что на Таманском полуострове, а сейчас находятся в коллекции Государственного Эрмитажа. Отмечу, что с самими вещами автор, очевидно, не работал, но пользовался каталожными описаниями. В результате не совсем ясно, сколько конкретно фалер (18 или 20) было найдено в Большой Близнице. Проанализировав находки IV в. до н.э. со сценами амазономахии, автор выделяет среди них две группы бронзовых изделий: с двухфигурной и трех-четырехфигурной композицией. Очень качественно, подробно анализируются сюжеты и детали изображений. По мнению автора, находки из Большой Близницы выполнены одним мастером, жившим, вероятно, на юге Италии, причем мелкие детали изображений имеют аналогии в Северном Причерноморье, в изделиях боспорских мастеров. К статье приложен каталог бронзовых изделий IV в. до н. э. со сценами амазономахии, где описаны не только три фалеры из Большой Близницы, но и другие произведения античных торевтов.
Завершается сборник статьей Г. Р. Цецхладзе (Рр. 225-278), в которой ставится цель – определить место древнейшей эллинской архитектуры Причерноморья (VI – VII вв. до н. э.) в истории всего древнегреческого зодчества. К такого рода архитектуре относятся, главным образом, жилые и хозяйственные постройки, причем известные причерноморские материалы концентрируются в основном на северном берегу моря. Автор делает сводку из нескольких сотен землянок, раскопанных в античных городах Северного Причерноморья. Землянки делятся на две группы – жилые и хозяйственные. Проанализировав статистику по раскопкам землянок в греческих центрах, изучив роль таких сооружений в культуре соседних варваров, автор приходит к важному выводу о том, что среди жителей средиземноморских полисов были не только греки, но и варвары, у которых первые и переняли технологию земляночного строительства. Это явление наблюдается не только в Северном Причерноморье, но и в Средиземноморье. Известные с момента основания большинства греческих поселений наземные дома (из камня, сырцового кирпича, дерева, каркасно-столбовые) становятся господствующим типом жилых сооружений, вытесняя землянки, в конце архаического периода (V в. до н.э.). В IV в. до н. э. в греческих городах формируется классическая система регулярной городской планировки. Автор делает значимый вывод о том, что классическое эллинское градостроительство, известное по письменным и иным источникам, возникает не в архаическое, а в классическое время. По его мнению, архаическая земляночная архитектура свойственна, за редким исключением, милетским колониям.
В целом, рецензируемый сборник представляет интерес для исследователей, занятых изучением истории и особенно археологии Причерноморья античной эпохи. Отмечу высокое качество иллюстративных материалов, прежде всего – фотографий. Будем надеяться, что, несмотря на исключительно высокую цену, заявленную издательством, сборник окажется в основных научных библиотеках и станет доступным не только западноевропейским специалистам, но и коллегам из СНГ.