SUMMARY:

Статья Николаса Брейфогле представляет собой аналитический очерк англоязычной историографии империи, созданной в период с конца 1980-х гг. до нашего времени. Автор использует более нейтральный по сравнению с “империей” термин “империум”, различные конфигурации и понимания которого конструирует анализируемая им научная литература. По мнению Брейфогле, эта литература в значительной степени изменила наши представления о прошлом России/СССР и сделала невозможным изучение истории региона без учета долгосрочного влияния полиэтничности на развитие государства и общества. Брейфогле считает, что, несмотря на значительные вариации исторических процессов, можно выделить ряд центральных элементов, отношений и конфигураций, определявших развитие региона со времен Екатерины II до наших дней.
Статья разбита на четыре тематических блока. В первом “империум” рассматривается как интегрированная и взаимообусловленная сущность. Брейфогле отмечает взаимосвязи между отдельными группами в империи и связи на местном, региональном уровне. С точки зрения управления государством имперская взаимозависимость выражалась в том, что “центр” не делил окраины по привычным нам этнонациональным границам. Многие известные деятели империи были выходцами с имперских окраин. В советский период дискуссии вокруг проблем местного значения вели к принятию политических и административных мер в общесоюзном масштабе. Взаимозависимой оказывалась и оппозиция в империи (досоветского и советского периодов). Брейфогле также отмечает интегрированность империи на уровне регионов: здесь складывались территориальные социокультурные общности (Прибалтика, Сибирь, Средняя Азия, Кавказ). Они не только сдерживали кристаллизацию национальных групп, но часто имели первостепенное значение для местного населения, являясь для него непосредственным пространством ежедневного опыта, средой транснациональных и межэтнических контактов. Регионы империи могли характеризоваться собственной динамикой, корни которой уходили в период до российского завоевания. Зачастую имперская политика была направлена на налаживание взаимодействия определенных групп внутри регионов или между регионами, а не на сами эти группы.
Рассматривая империю как творческое пространство (и используя термин “творчество” в нейтральном смысле, как процесс), Брейфогле отмечает, что смешение народов и культур на пространстве Евразии приводило к созданию новых форм и возможностей как в политике, так и в социально-культурной сфере. Способствовало оно и возникновению новых, гибридных идентичностей. Грузинский социализм, новые религиозные формы на Алтае или в Южной Украине, джадидизм среди тюрко-мусульманских народов, различные этнонациональные и социальные идентичности были продуктами не только местного контекста, но и более широких процессов взаимодействия различных факторов в имперском пространстве.
Обращаясь к проблеме управления империей, Брейфогле отмечает, что исследователи подчеркивают скорее вызовы и неадекватности имперского управления, чем его успехи. Автор выделяет тип бюрократа-полицейского, в задачи которого входило обеспечение порядка, лояльности и уплаты налогов со стороны населения. На разных этапах истории России/СССР понимание лояльности менялось, часто оно означалось через конфессиональную принадлежность, этническое происхождение, сословие и класс или комбинацию этих характеристик. Соответственно, одними из главных направлений деятельности бюрократа-полицейского были категоризация и классификация населения, которые не только фиксировали, но и создавали социальную реальность. В то же время, несмотря на значимость этой бюрократической функции, Российская империя и даже Советский Союз отличались относительной слабостью государственного управления, и межгрупповые конфликты зачастую решались этими группами напрямую, посредством насилия.
Следующую функцию имперского государства Брейфогле описывает через модель “государства-садовода”, занимающегося переопределением и созданием имперского социума. Отсчет этой политики автор начинает с эпохи Екатерины II, однако вслед за Зигмунтом Бауманом подчеркивает утопичность целей, к которым стремилось “государство-садовод”. Конкретные формы этой политики были представлены (на протяжении российской и советской истории) в практиках создания или уничтожения этнических групп посредством наименования и категоризации, в переселениях и депортациях, в активных попытках изменения культуры и образа жизни населения, в активном изменении природного ландшафта, в том числе в контексте реализации экономических проектов, в навязывании дискурсов. Этнические чистки, массовые убийства и аресты (особенно в сталинский период) представляют собой крайности политики “государства-садовода”. Действия “государства-садовода” и выдвигаемые им цели зачастую вызывали пассивное и активное сопротивление населения Российской империи и СССР.
Имперское государство также выступало в качестве судьи по отношению к различным конфессиональным, этническим и социальным группам империи. В этой своей роли оно зачастую становилось объектом манипуляций со стороны этих групп, быстро осознававших значение государственного ресурса.
Наконец, Брейфогле рассматривает империум как пространство ежедневного опыта, подчеркивая важность понимания этничности и национализма “снизу”. На бытовом уровне присутствие российского или советского государства могло ощущаться в довольно слабой степени. Брейфогле обращается к примерам изучения повседневного опыта с точки зрения отражения в нем “империума”, очерчивания той ниши имперского пространства, в которой индивидуумы создавали свое оригинальное понимание социальных структур и идентичностей.
Автор завершает свой аналитический обзор перечнем тем, оставшихся за рамками его рассмотрения (роль национализма в империи, роль бюрократии, русский ориентализм, концепции расы, связь между внешней и внутренней политикой и так далее). Тем не менее на рассмотренном историографическом материале он делает вывод об изменении проблемного горизонта имперских исследований и наших представлений о жизни империи и в империи.