Появление этой книги на русском языке было неожиданным сюрпризом. Специалистов, занимающихся новой (имперской и советской) историей Средней Азии, не очень много, поэтому когда книга Марко Буттино (Marco Buttino) была издана на итальянском языке в 2003 г., можно было прийти в настоящее отчаяние – как её достать и, главное, как её прочитать!^[1] Изучение региона стало по-настоящему международным – здесь работают историки из Англии, Германии, Италии, Канады, России, США, Франции, Японии, не говоря о местных учёных. Но, к сожалению, не всегда результаты исследований становятся доступны и не всегда получается наладить обмен мнениями по поводу тех или иных тем и вопросов (языковая проблема – только одна из трудностей в установлении такого диалога). Перевод и издание своих работ на русском языке – один из путей, по которому идут многие учёные, чтобы вступить в общение с коллегами. Для российских же читателей это создаёт очень привлекательную возможность напрямую познакомиться с научным языком, методологией и манерой письма, которые существуют в зарубежной литературе, и почувствовать себя полноценными участниками и даже в каком-то смысле центром международного научного сообщества.
В фокусе внимания Буттино находится период с 1916 по 1920 годы, т.е. время разрушения Российской империи и возникновения советского строя. Это один из наиболее важных моментов для понимания того, чем была империя и чем стало советское общество. Автор описывает переход от одного к другому как сложный процесс конкуренции за ресурсы и легитимность. Он рассматривает сложившийся в Туркестане колониальный режим как совокупность договорённостей (“комплекс равновесий”) между властью (“русскими”), с одной стороны, и местным обществом (“мусульманами”), с другой. Эти договорённости включали в себя сохранение на местном уровне самоуправления, саморегулирования и мусульманских институтов. Важным элементом сложившегося баланса был вопрос об интеграции Туркестана в российскую экономику, ключевым моментом которой стало привлекательное для России хлопковое производство. Туркестан поставлял хлопок, а взамен получал зерно, что обеспечивало взаимную выгоду и стабильность режима. В рамках этих договорённостей возникла большая прослойка “посредников” (“туземных” чиновников, переводчиков, коммерсантов и пр.), которые зависели одновременно от местного общества и власти и с помощью которых общество могло доносить некоторые свои интересы до власти, а власть могла контролировать общество. Несмотря на напряжение и конфликты, которые возникали внутри этих договорённостей, в целом они были достаточно устойчивыми. Разрушения пришли не изнутри, в результате антиколониальной борьбы, а извне – это была мировая война и политическая революция в России. Ссылаясь на войну, власть нарушила договорённости, объявив мобилизацию населения на фронт и подорвав экономическую стабильность в регионе. Революция сломала легитимность прежних институтов управления и привела к резкому сокращению поставок зерна в Туркестан, ввергнув его в голодное состояние. Череда событий 1916-1920 гг. – это, по мысли Буттино, непрекращающаяся борьба за ресурсы, за контроль над ними, за право на их распределение. Эта логика, которая образует центральный сюжет книги, выглядит вполне убедительно и интересно.
Менее подробно описаны в книге борьба за легитимность различных альянсов, попытки использовать идеи национализма, ислама, коммунизма, монархизма и пр. с тем, чтобы мобилизовать сторонников и делегитимировать противников. В описании Буттино отсутствует интрига взаимодействия этих идеологий, в частности попытки создания исламско-социалистического проекта. В книге есть рассказ о проекте “Туран” Рыскулова, есть интересная часть о роли афганской делегации как посредника между мусульманами-коммунистами и басмачами. Но отсутствует рассказ о попытках Валиди Тогана, Садриддинхана, Энвер-паши повлиять на басмачество и навязать последнему мусульманские или “тюркские” проекты за рамками Мусбюро. Мы только догадываемся, какую роль играли во всех этих событиях Великобритания и Германия.
Наблюдая, как автор исследует, распутывает сложные взаимосвязи между различными силами, которые действовали в Туркестане в 1916-1920 гг., я всё время спотыкался на тех часто повторяющихся местах и выражениях, в которых события вдруг описывались как противостояние “мусульман” (“мусульманского большинства”) и “русских” (“русского меньшинства”). Вот типичный пример: весной 1917 г. после отъезда генерал-губернатора Куропаткина был назначен комитет Временного правительства, о котором автор пишет: “Комитет состоял из девяти членов, пятеро из которых были русскими, а четверо – мусульманами” (С. 107). Из сноски мы узнаём, что “русскими” были кадет Щепкин, социал-демократ Преображенский, социал-демократ Шкапский, адвокат Елпатьевский, “эксперт” Липовский, “мусульманами” – генерал, близкий к социал-революционерам, татарин Давлетшин; депутат Госдумы, кадет, татарин Максудов; депутат Госдумы, казах Букейханов; депутат Госдумы, казах Тынышпаев (С. 380, прим. 315). Такое множество разных характеристик этих людей оказалось почему-то спрятанным в подстрочник!
Из логики всего исследования вытекает прямо противоположный подход: не было “русских” и “мусульман” как субъектов политики, а было много разных групп интересов, и в каждой конкретной ситуации между ними возникали самые неожиданные альянсы. На стороне русских всегда были какие-то мусульмане, на стороне мусульман – какие-то русские. “…Эта сложная динамика, – пишет сам же Буттино, – с трудом сводится к тем формулам, которые звучат из уст политиков центра, потому что их понимание и описание текущих процессов лишь частично, зачастую идеологизировано и невнимательно к ‘маленьким’ событиям…” (С. 12). Но если из уст “политиков центра” звучали советские рассуждения о “пролетариях, крестьянстве и буржуазии”, то не менее странной кажется упрощённая советологическая оппозиция “русские – мусульмане” в качестве всё объясняющей модели или даже просто риторической формулы.
Читая книгу, мы понимаем, что под рубрикой “русские” объединены самые разные группы и сообщества – это горожане, колонисты, казаки, иногда татары, иногда евреи, социал-демократы, социалисты-революционеры, иногда армяне и украинцы, иностранные граждане, Москва, Ташкент как политические центры и т.д. На стороне “мусульман” мы находим кочевников (иногда киргизов, иногда казахов), оседлых жителей, дунган, купцов, джадидов, улемистов, коммунистов, курбашей, бухарского эмира, иногда татар, иногда азербайджанцев и т.д. Все эти группы, осознавая свои особые интересы, могли выступать в роли самостоятельных акторов в описываемых событиях, заключая между собой союзы или конфликтуя друг с другом. Были и группы “посредников”, тот же Т. Р. Рыскулов или А. Ф. Керенский, которые действовали как самостоятельные субъекты со своими интересами или в интересах других групп, часто оппозиционных, перемещаясь между ними и налаживая между ними отношения.
Иногда даже эти отдельные группы Буттино характеризует слишком обобщённо. Например, улемисты в книге – это “традиционалисты” (С. 113). Однако их лидер Сер-Али (а не Саид Али, как у Буттино, С. 121, 123) Лапин совсем не вписывается в определение “традиционалиста”. Он получил светское образование в Петербурге, работал переводчиком при военном губернаторе Самаркандской области, был лоялен имперской власти, сотрудничал с мусульманской фракцией Государственной думы и наконец возглавил “Джамиат-и-Улема”, высказывал идеи, схожие с джадидскими, пытался найти точки соприкосновения между исламом и социализмом и т. д. И это – “традиционалист”?! Точно так же однозначно негативные авторские характеристики большевиков или армян не дают нам представления о динамике взглядов внутри этих групп.
В аналитическом языке автора меня также несколько смутил стиль описания “зверств”, иногда некритичное цитирование источников, в которых описываются ужасы гражданской войны и этнических чисток. Мне представляется, что терминология и статистика, используемая Буттино для описания жестокости противоборствующих сил, не всегда корректна. Это очень сложный вопрос, и меня – как читателя и рецензента – вполне можно обвинить в предвзятости: поскольку я “русский”, мне неприятно читать о жестокости со стороны людей, с которыми я себя ассоциирую или с которыми меня можно ассоциировать. Тем не менее Буттино сам пишет, что статистика использовалась действующими лицами событий как способ укрепить свои позиции, поэтому вряд ли возможно безоговорочное доверие к свидетельствам о сотнях и даже тысячах убитых мирных жителей в том или ином эпизоде. По крайней мере, эти факты должны найти объяснение в социальных и психологических особенностях того времени.
Я бы подверг сомнению и общую цифру потерь в 1916-1920 годах – 2 млн. человек (С. 364).^[2] Конечно, невозможно отрицать сами потери, но конкретные цифры порой используются для создания исторических мифологий, поэтому статистика – не такой второстепенный вопрос. Для простоты приведу лишь один частный пример, касающийся Ферганы – одной из пяти областей, население которой составляло примерно 1/4 от числа всех жителей Туркестана и в значительной степени пострадало в годы революции. Сравним статистику 1914 гг. с данными о населении Ферганы за 1926 г. Для 1914 г. у нас есть две цифры – 2.190.424 и 2.130.700 с разницей в 60 тыс. человек!^[3] Взяв за основу ежегодный прирост населения в 1,4%, получаем, что в 1926 г. население Ферганы должно было бы быть 2.588.116 или 2.482.788 с разницей в 105 тыс. человек! Перепись 1926 г. насчитала 2.037.484.^[4] Не хватает 550.632 или 445.304 человек – это и есть условные, или расчётные, потери Ферганской области за 12 лет! В эту цифру входят преждевременно умершие (от голода, болезней, боевых действий и пр.) и безвозвратно уехавшие, а также “потери” – здесь я хочу сделать акцент – от уменьшения рождаемости. Стоит только поставить под сомнение показатель ежегодного прироста, который вообще-то был очень условным, вся изложенная конструкция расчётов рушится и мы можем получить совсем другие результаты – с разницей в сотни тысяч человек. Допустим, если предположить, что прирост населения был не 1,4 % (кстати, эта цифра не имеет никаких подтверждений), а в среднем 1% в год (хотя бы потому, что в 1916-1922 годах рождаемость наверняка резко снизилась), мы получаем, что условные потери составляют 430.740 или 339.670 человек. Таким образом, мы имеем ряд цифр от 340 до 550 тыс. человек. С учетом болезненности этой темы такая разница представляется весьма существенной, а выбор той или иной окончательной цифры может выглядеть идеологически мотивированным.^[5] Мне кажется, выбор Буттино в пользу максимальной из всех возможных цифр (2 млн. человек) выглядит именно так!
Вопросом является и то, какие категории потерь следует включать в список “жертв” колониального (неоколониального) режима и приписывать их “жестокости” комиссаров или “русских”. От голода и болезней, ставших результатом разрушения экономических связей, страдали – разумеется, не одинаково – и “русские”, и “мусульмане”. И те, и другие гибли не только во взаимных столкновениях, но и от рук своих же собратьев по вере или национальности – как тут произвести учёт жестокости и колониальности?
Можно, конечно, сказать, что вся эта катастрофическая ситуация была спровоцирована Россией (или Западом, который втянулся в мировую войну?) и большевиками. Если смотреть на это с точки зрения Туркестана, всё, наверное, выглядит именно таким образом, но как только мы начинаем разбираться с причинами войны 1914-1918 гг. и революции 1917 г., согласие по вопросу о том, кто и в чём именно был виноват, исчезает. В этом случае взгляд сквозь призму локальных ситуаций нужно обязательно корректировать видением более широкого контекста.
Вслед за итальянским профессором А. Мазоэро, чьё послесловие опубликовано в книге Буттино “Революция наоборот”, я бы оспорил тезис о “новом колониальном режиме”, который будто бы начался после отстранения Рыскулова от власти в Туркестане в 1920 г. и просуществовал до 1991 г. (С. 11, 349). Буттино пишет об этом времени как о “русской гегемонии уже в советской ипостаси” (С. 5), как о периоде “борьбы” против национальной культуры, “разрушения традиций” и “стремления к кризису традиционного общества, начиная с семьи” (С. 363). Хотя советское общество не является предметом исследования и автор специально не доказывает все эти обвинения, но именно данный тезис предлагается им как итог описываемых событий. После определения колониального режима в имперском Туркестане как своеобразных и многосторонних договорённостей, что значительно детализирует и усложняет наше понимание “колониализма”, после тщательного анализа отношений господства и подчинения как многостороннего, а не двустороннего взаимодействия такие выводы представляются мне упрощёнными и поспешными. В советское время существовала такая же сложная система договорённостей, сформировалась “национальная” элита и её разные фракции, которая получала свои бонусы, продвигала свои интересы и т.д. – и мы не можем не заметить, что борьба с “традициями” не навязывалась из Москвы, а проистекала из развития самого среднеазиатского общества, его взаимодействия с мусульманским миром, его желания искать пути модернизации. Об этом писали А. Эдгар, М. Кэмп, А. Халид.^[6] Автор вскользь упоминает национальное размежевание в Средней Азии, но забывает, что создание Узбекистана можно рассматривать как новое издание рыскуловского проекта “Туран” – на этот раз в союзе с бывшими бухарскими джадидами, а создание Таджикистана – как результат конфликтов внутри бухарской элиты. Если перенестись в 1970 – 1980-е гг., мы увидим противоречивые отношения взаимной поддержки между Брежневым и Рашидовым, а потом – отчаянную борьбу Андропова с узбекской верхушкой. Логика альянсов и конкуренции за ресурсы и легитимность продолжала действовать и после 1920 года, и именно с этой точки зрения мы должны внимательно изучить советскую эпоху, отказавшись от её осмеивания и огульных обвинений.
При желании в русском издании книги можно найти множество мелких недочётов. Например, написание имени Шайлер вместо Скайлер (С. 23), Мюневер Кари наряду с правильным Мунаввар Кари (С. 44), упоминание странной группы “дзакшиляры” (С. 52), неудачное выражение “исламская церковь” (С. 57), Лукошин вместо Лыкошин (С. 66), “Джамаит-и-Улема” вместо “Джамиат-и-Улема” (С. 165 и далее), Канибадан вместо Канибадам (С. 225), Мухаммед Аль-Хальфа вместо правильного Мухаммед Али Хальфа (С. 253), Нахшбандия вместо Накшбандия (С. 253), Хазрет-Аюб-Таигамбар вместо Хазрет-Аюб-Пайгамбар (С. 284), упоминание одного Иргаша (кстати, более принятая в русском языке транслитерация – Эргаш) вместо двух, как установлено в современной литературе по басмачеству, и т.д. Я бы сказал, что в книге присутствует путаница с этнографической классификацией народов региона – между узбеками и сартами, киргизами и казахами (хотя автор в сносках пояснил этот вопрос, сама путаница в тексте книги сохранилась). Но я не буду останавливаться подробно на этих издержках, неизбежных, когда речь идёт о таком сложном тексте и о переводе его на другой язык.
Книга Буттино, предлагающая захватывающее повествование о революции 1917 г., заставляет задуматься о том, почему современное российское общество словно забыло 90-ю годовщину этого события, постаралось вычеркнуть его из своей памяти. Не было ни сколько-нибудь заметной публичной дискуссии на эту тему, ни попыток найти объяснения произошедшего, ни размышлений о смыслах революций вообще и российской революции в частности. Казалось бы, что может быть важнее осмысления недавней истории и поиска языка, с помощью которого надо было бы говорить о ней? Но…