Несмотря на многообещающее название, книга В. Крапаускаса, вышедшая в серии “Восточно-европейские монографии” издательства Columbia University Press, – это эмпирическое описание исторической составляющей литовского “национального возрождения” в девятнадцатом веке, а именно того, как историки-любители, публицисты и общественные деятели формировали этнический (национальный) образ прошлого.
Наиболее удачными частями книги являются главы “The Historiography of ‘Auszra’ and the Auśrininkai” (pp. 107-150) и “Catholics and Liberals” (pp. 151-188), в которых излагаются хорошо известные исследователям факты из истории деятельности публицистов, группировавшихся вокруг редакций газет “Auszra”(1883-1886), “Varpas” (1889-1905), “Szvieža”(1887-88, 1890) “Žemaiczių ir Lietuvos Apzvalga” (1889-1896) “Tevines sargas” (1895-1904). В Крапаускас показывает, как И. Басанавичюс (1851-1927), И. Шлюпас (1861-1944), И. Мачюлис (Майронис) (1862-1932), В. Кудирка (1858-1899) и другие активисты литовского национального движения использовали исторические работы своих предшественников и современников, данные антропологии, археологии, этнографии, истории для формирования исторического сознания литовцев. Этим, к сожалению, исчерпываются достоинства рецензируемого издания. Терминологические и фактические неточности, поверхностность изложения не позволяют считать монографию полноценным историческим исследованием.
Так, можно согласиться с В. Крапаускасом в том, что историцизм (Introduction, pp.1-6) и идентичность (Identity Problems, pp. 7-24) являются ключевыми концептами для анализа взаимоотношений национализма и историографии в XIX веке. Ссылаясь на М. Мандельбаума, автор определяет историцизм как убеждение в том, что все явления можно понять только исторически, прослеживая их происхождение и описывая их место и время в процессе развития (р. 1). И на этом основании Крапаускас считает возможным свести суть историцизма к требованию “to ‘get into skin’ of the historical character” (p. 2). Но ведь, как известно, требование описывать развитие явлений во времени уже в XIX веке истолковывалось в двух противоположных смыслах:

- все ситуации в истории уникальны и могут быть интерпретированы не в универсальных терминах и понятиях (так называемый идеографический подход);

- изучение истории должно привести к открытию общих законов социального развития, на основании которых можно предсказывать будущее (К. Маркс, Г. В. Ф. Гегель, И. Г. Гердер, Г. Спенсер, О.Конт).^[1]

Более того, если продолжить приведенную В. Крапаускасом цитату из книги М. Мандельбаума “History, Man and Reason: A Study in Nineteenth-Century Thought”,^[2] становится очевидным, что философ имел в виду теоретические построения Маркса, Гегеля и др.? и его позицию никак нельзя считать беспристрастной, как это утверждает В. Крапаускас (р. 1). С точки зрения М. Мандельбаума, идея “потока истории” является несостоятельной и с эмпирической, и с логической точки зрения.^[3] И уж совсем нелепо утверждение В. Крапаускаса о том, что термин “историцизм” вошел в употребление перед первой мировой войной (р. 1).
Трактовка автором проблемы идентичности вызывает не меньше вопросов и возражений. В качестве примеров можно привести следующие утверждения:

исследование литовской национальной идентичности в историографии непосредственно связано с поисками литовского национального возрождения, (р. 10)^[4]

или

на заре литовского национального возрождения конца девятнадцатого века национальная идентичность базировалась на этничности и истории (р. 13).^[5]

Не станем перечислять все несообразности, встречающиеся в этой главе. Отметим только, что говоря об идентичности, историцизме и историографии, автор на самом деле имеет в виду обыденное историческое сознание, то есть специфическую форму духовного освоения действительности, характеризующуюся способностью субъекта к самоопределению во времени мировой истории и в современном ему социальном пространстве.^[6]
В. Крапаускас часто цитирует Э. Хобсбаума и Б. Андерсона, в результате чего создается впечатление, что он стремится описывать литовское национальное движение с точки зрения конструктивистских теорий. Однако небрежное использование понятий, неумение отличить концепт от научного термина^[7] приводит к тому, что автор фактически переходит на примордиалистские позиции. А в разделе “Historical Background” (pp. 3-6) история Литвы до 1904 года изложена совершенно так же, как ее могли бы изложить активисты литовского национального движения XIX века, которых сам же В. Крапаускас характеризует как непрофессионалов. Даже его периодизация литовского национального движения не привносит ничего нового по сравнению с периодизацией “литовского национального возрождения”, предложенной И. Майронисом в конце XIX века (рp. 172-175).
При прочтении глав “Sources and Influences” (pp. 25-44) и “The Lithuanistic Movement: Approaching a Modern Concept of Lithuania” (pp. 45-62) возникает ощущение, что они написаны не профессиональным историком, а “творцом этноисторических мифов”: любое сочинение, независимо от целей автора, контекста, языка, на котором оно написано и т.п. причисляется к литовской историографии, если в нем упоминается название “Литва”. “Литовскими историками” В. Крапаускас считает не только Ш. Даукантаса, но и М. Стрыйковского, М. Кояловича, И. Даниловича, А. Нарушевича, И. Ярошевича, И. Крашевского, А. Киркора, А. Деревинскую (Бируту) и др. Подобная позиция автора представляется крайне спорной.
Действительно, М. Стрыйковский (1547-1590) написал “Хронику Польскую, Жемайтскую и всея Руси” (1582), И. Данилович (1787-1843) составил “Исторический обзор литовского законодательства” (1857), И. Ярошевич (1793-1860) написал, среди прочего, и “Образ Литвы с точки зрения цивилизации с древнейших времен до XVIII века” (1844-1845).^[8] Однако все эти авторы имели в виду, прежде всего, Литву историческую. Вряд ли современный историк имеет право отождествлять Великое княжество Литовское, Русское и Жемайтское с современной Литвой.
То же можно сказать и об этнографических работах. Так, хотя опубликованный Бирутой в 1889 очерк назван “Дажынки в Литве”, описывались в нем обряды крестьян деревни Шавры Лидского уезда (Беларусь). В работу “Этнографический взгляд на Виленскую губернию” (1857-1859) А. Киркор включил словарь белорусского языка, более 100 белорусских песен. Интересно, что известный этнограф называл себя литвином, подчеркивая при этом, что он “не природный поляк, а белорус”.^[9] В книге же В. Крапаускаса на с. 35 слова А. Киркора переведены как “I am Lithuanian” (я-литовец), а не “I am Litwin” (я-литвин). Между тем общеизвестно, что “литвин” и “литовец” не синонимы. Если “литовец” – это этноним, то слово “литвин”, которым часто называли себя представители шляхты и аристократии части Литвы и Беларуси, не имело этнического оттенка.
Непонимание вышеуказанных различий привело автора к неверной интерпретации идеологии так называемых “krajowców” (“краевцев”). На с. 38 В. Крапаускас пишет: “Краевцы – главным образом, польскоязычные интеллектуалы из Виленского края, которые стремились не допустить разделения Литвы по этническим линиям”. Прежде всего, без уточнения того факта, что краевцы под Литвой понимали весь Литовско-Белорусский край, данное определение является абсолютно некорректным. Кроме того, идеологами краевцев были не интеллектуалы, а представители старой родовой аристократии – Р. Скирмунт, М. Ромер и др., которые определяли себя как gente Lithuaniae, natione Polonus. Они считали, что все коренные народы Белорусско-Литовского края составляют единую нацию, которую часто называли “нацией литвинов”. К этой нации, по их мнению, принадлежал каждый, кто ощущает себя гражданином Края, независимо от этнического или социального происхождения, от культурной и религиозной ориентации.^[10]
Нельзя также согласиться с упрощенным толкованием взаимоотношений литовских националистов и краевцев, как чисто антагонистических (рp. 38-40, 43). Литовские и белорусские националисты считали, что пропаганда идеи политической “краевой” нации на русском и польском языках будет содействовать присоединению к национальным движениям русифицированных и полонизированных белорусов и литовцев и тем самым расширять социальную базу движений. Краевцы же, в частности М. Ромер, были уверены, что “этнические националисты” в конце концов поймут польскую позицию и согласятся с тем, что поляки Беларуси и Литвы имеют полное право на развитие собственной культуры и на участие вместе с литовцами и белорусами в определении политического будущего Края.^[11]
Стремление же В. Крапаускаса проанализировать значение историографии для формирования этнической идеологии свелось к следующим выводам: литовцы обнаружили свою “литовскость” исключительно в истории; язык был только средством “постижения истории”; национальные активисты “нашли свою культуру в истории”, изучение истории “дало литовцам элитную культуру” (pр. 195-196). При этом автор недостаточно внимания уделил описанию деятельности таких людей, как, например, епископ М. Валанчюс (1801-1875). А ведь именно введение литовского языка в католическое богослужение, издание популярных книг на литовском языке и создание национальных школ, а не работы, например, Ш. Даукантаса, написанные на региональном диалекте, который мало кто понимал уже в конце XIX века, обеспечили условия для создания массовой поддержки деятельности литовских националистов конца XIX- начала XX века.
В результате предпосылки создания независимого литовского государства В. Крапаускас сводит исключительно к внешним факторам: географическому положению, первой мировой войне и российской революции (р. 196). Согласятся ли с этим литовские историки?