Книга “Emerging Meso-Areas in the Former Socialist Countries. History Revived or Improvised?” под редакцией Кимитаки Мацузато – это сборник статей, представленных на одноименном международном симпозиуме, проходившем в Университете Хоккайдо (Саппоро, Япония) в январе 2004 г. Своей организацией симпозиум обязан программе “Создавая дисциплину изучения Славянской Евразии: мезопространства и глобализация” (2003 – 2008), разрабатываемой под эгидой Министерства образования, культуры, спорта, науки и технологии Японии. Концепция мезо- и мегапространств была разработана специально для данной программы и призвана, по задумке ее авторов, полно и всесторонне ответить на вопрос, в каком направлении движется развитие постсоциалистических стран, для которых идеологи новой субдисциплины избрали объединяющий термин “Славянская Евразия”. Термин, с нашей точки зрения, более чем спорный, преимущественно с точки зрения этнической правомерности, однако в целом интегрирующий рассматриваемые мезопространства в некое единое мегапространство, совпадающее с территорией бывшего Советского Союза и стран бывшего социалистического лагеря Восточной Европы.
Несмотря на собирательный характер рецензируемой работы, она фактически представляет собой программный документ концепции мезопространств, одно из первых, пусть и не окончательно сформулированных обоснований предлагаемой концепции. Именно в таком ключе мы ее и постараемся рассмотреть.
Концептуальные и методологические основы концепции мезопространств рассматриваются во вступительной статье Мацузато, а также в исследованиях Осамы Иеда (Osama Ieda) и Велло Петтаи (Vello Pettai).
Объясняя факт возникновения нового подхода к изучению постсоциалистических стран, Мацузато отмечает, что возникшее после распада системы социализма направление, известное в западных странах как Transitional Studies, на настоящем этапе утратило свою актуальность, поскольку переход рассматриваемых территорий к той или иной форме капитализма в целом завершился (P. 7). То есть, постулируя Transitional Studies как дисциплину, исследующую исключительно социально-экономическую трансформацию постсоциалистических обществ на пути к капитализму, Мацузато тем самым дает понять, что подобные вопросы не будут рассматриваться в рамках концепции мезопространств. Мацузато считает неправомочным утверждение о том, что после распада советского социализма обломки бывшей системы должны рассматриваться исключительно в рамках собственных государственных границ. Действительно, возникновение независимых государств в границах бывших советских республик означало лишь механический распад империи, притом что сама государственность описываемых территорий все эти годы проверяется на жизнеспособность. Возникающие внутри постсоциалистических государств территории с различными, подчас противоположными полюсами тяготения, прежде всего в плане этническом и территориальном, – это и есть мезопространства.
Согласно теории мезопространств, для изучения исторических перспектив постсоциалистических государств принципиально важным является их анализ как субъектов международных отношений, именно – с точки зрения внешнего влияния, которое, согласно данной концепции, имеет первостепенное значение для развития этих территорий. Более того, мезопространство проявляет свою сущность именно под воздействием внешних факторов, когда под влиянием внешнего мегапространства оно обнаруживает свое противоречие с тем мегапространством, в состав которого входит на момент воздействия.
Мацузато выделяет три основных типа мезопространств: многонациональные (например, Балтийское мезопространство), транснациональные (Центральноевразийское мезопространство) и субнациональное (российский Дальний Восток) (P. 9).
Динамизм мезопространств предполагает определенные изменения и внутри мегапространств, которые, как указывает Мацузато, являются ареной борьбы центробежных и центростремительных сил (Р. 10). По своей природе концепция мезопространств является междисциплинарной, в ее центре оказывается международное влияние на мезопространство в условиях определенного исторического контекста, географического расположения, природной и культурной среды (Р. 10).
Иеда в статье “Regional Identities and Meso-Mega Area Dynamics in Slavic Eurasia: Focused on Eastern Europe” указывает, что мезопространство – это продукт относительно ослабленного мегапространства (Р. 23). В то же время и мегапространство обнаруживает себя только тогда, когда в нем возникает мезопространство (Р. 33). Для мезопространства первостепенными факторами являются самоидентификация – восприятие региона его собственным населением, а также внешняя идентичность, т.е. то, как регион воспринимается извне. Иеда выделяет тройственный динамизм внешней идентичности, самоидентификации и институциональной идентичности в качестве обязательного условия возникновения мезопространства. По мнению автора, без такого тройственного динамизма нет мезопространства, и можно говорить лишь о стабильной региональной идентичности (Р. 26).
Петтаи, продолжая анализ тройственного динамизма Иеды, отмечает, что чем сильнее мезопространство подвергается воздействию внешней идентичности, тем скорее произойдет его переход в новое мегапространство; напротив, чем больше мезопространство оказывается подвержено влиянию институциональных идентичностей, тем скорее это вызовет противоположную реакцию; чем сильнее мезопространство обнаруживает самоидентичность в ходе движения в новое мегапространство, тем сильнее будут испытывать трансформационную динамику как мезо-, так и мегапространство; если в мезопространстве не выявляется преимущество одной из трех идентичностей, то мезопространство будет, скорее всего, подвержено эволюционному развитию на перекрестке мегапространств (Р. 69). Петтаи совершенно справедливо замечает, что мезопространства не всегда являются лишь объектами воздействия (Р. 72). Автор приводит в пример балтийские страны, которые, будучи кандидатами на вступление в ЕС, в существенной степени вынудили пересмотреть raison d’être Евросоюза для того, чтобы сделать возможным свое вступление в организацию (Р. 75). Здесь можно говорить об изменении внутренней идентичности мегапространства под воздействием тенденций, идущих изнутри мезопространства.
Помимо статей, дающих основные представления о теории мезопространств, остальную часть сборника составляют работы, содержащие своего рода case studies, на конкретных исторических примерах апробирующие новую теорию.
Ярослав Грыцак в работе “On Sails and Gales, and Ships Driving In Various Directions: Post-Soviet Ukraine as a Test Case for the Meso-Area Concept” указывает на то, что в своих нынешних геополитических границах независимая Украина представляет собой исключительно советский артефакт (Р. 61). Фактическое признание автором двух мезопространств внутри Украины, одно из которых стремится к западноевропейскому мегапространству, а другое – “назад в СССР”, обусловлено многовековым историческим развитием, в ходе которого земли, объединенные сегодня в единое украинское государство, испытывали подчас разновекторные внешние влияния, что не могло не сказаться на их этническом составе и менталитете населения. Поэтому единство посткоммунистической независимой Украины, по мнению автора, кроется в умелом лавировании ее высшего руководства между украинским и советским началом (Р. 63). Более того, Грыцак уверен в том, что амбивалентность – это единственный путь развития Украины, минимизирующий риск социальной конфронтации в обществе (Р. 65). Худшим же исходом для украинского государства может стать распад на отдельные регионы (Р. 67).
В статье Дмитрия Горенбурга исследуется положение татарского этноса в России с позиции отношений мезонации с меганацией. Автор отмечает, что с обретением Россией своей государственности татарская политическая элита попыталась взять на себя роль “моста” между Россией и исламским миром (Р. 87). Не всегда, однако, в этом посредничестве Казань поддерживала Москву. Так, татарские политики нередко подвергали критике Кремль за поддержку, оказываемую христианским государствам, втянутым в конфликты с исламскими странами (Р. 87). На настоящем же этапе развития, с укреплением российской государственности, татарская “мезонация” вновь оказалась интегрированной в российскую “меганацию”. Если следовать логике автора и признать право Татарстана на статус мезопространства, то неизбежным следствием такого взгляда является вывод о том, что любое мезопространство при определенных условиях и под воздействием определенных факторов может буквально за считанные годы пережить противоречащие друг другу этапы развития, а именно: от охлаждения в отношениях с “родным” мегапространством через устремление к новому мегапространству вплоть до реинтеграции в первоначальное мегапространство. С одной стороны, подобное противоречие может преодолеваться в рамках описанных Иеды и Петтаи тройственного динамизма, определяющего перспективы мезопространства. С другой стороны, в исследовании Д. Горенбурга ставится вопрос о правомерности приложения к российским татарам термина “мезонация”, причем как ввиду кратковременности и неоднозначности периода “охлаждения” в отношениях с меганацией, так и в связи с очевидным отсутствием реального мегапространства, интеграции в которое могла бы добиваться татарская “мезонация”.
В статье Стивена Уайта (Stephen White) и Иэна Макаллистера (Ian McAllister) приводятся результаты аналитического исследования, осуществленного в Молдавии и свидетельствующего о парадоксальном дуализме политического мышления молдаван. С учетом того, что четверть жителей страны уверена в отсутствии недостатков у советского строя и что подавляющее большинство населения выступает за сохранение добрых отношений с Россией, здесь также зафиксированы невероятно высокие по сравнению с Россией, Белоруссией и даже Украиной показатели относительно стремления молдаван увидеть свою страну в рядах НАТО и Евросоюза. В чем, на наш взгляд, нет ничего удивительного, кроме признания того очевидного факта, что в условиях сопровождающегося гигантскими социально-экономическими трудностями процесса становления собственной государственности западный вектор интеграции представляется молдаванам более реалистичным, чем восточный. Гораздо более интересным и уместным, с нашей точки зрения, здесь был бы анализ тяготения молдаван в качестве мезонации к мегапространству, что обусловлено историческими причинами – ведь в качестве самостоятельного государства нынешняя территория Республики Молдова существует лишь с конца 1991 г., и никогда до этого она не обладала независимостью. В этом контексте необходимо рассмотреть две тенденции, которые на поверхностный взгляд могут показаться взаимоисключающими: ностальгия по утраченному советскому мегапространству и осознание большей реалистичности (по сравнению с восстановлением прежнего мегапространства) интеграции в новое мегапространство – европейские и евроантлантические структуры. Эти тенденции являются исторически обусловленными и даже имманентными характеристиками молдавского общества, ощущающего перманентную потребность в покровительстве со стороны мегапространства.
В статье Шинкичи Фуджимори (Shinkichi Fujimori) “Ukrainian Gas Traders, Domestic Clans and Russian Factors: A Test Case for Meso-Mega Area Dynamics” рассматривается эволюция газовой отрасли Украины через призму социально-политической эволюции государства в последние 15 лет. Демонополизация отрасли, ставшая реальностью в начале 1990-х гг. прошлого века, сменилась государственным контролем, что не в последнюю очередь было обусловлено усилением президентской власти в стране.
В то же время Александр Синеокий в своем исследовании “Will the Ukrainian Parliament Counter-balance Superpresidentialism?”, написанном до “Оранжевой революции”, предостерегает от перераспределения президентских полномочий в пользу парламента, считая, что подобная тенденция была вызвана стремлением власти предупредить возможное избрание на высший государственный пост оппозиционера Виктора Ющенко. К тому же, по мнению автора, опыт соседней с Украиной Молдавии показал, что абсолютная победа на парламентских выборах одной партии приводит к ситуации, когда избранный ею президент обладает фактически неограниченной властью в стране (Р. 154).
Анализируя особенности интеграционных процессов Белоруссии и России, Андрей Лобач указывает, что дотирование Москвой Минска задержало на многие годы структурные преобразования белорусской экономики. В какой-то степени это похоже на описанное выше влияние балтийских стран на изменения основополагающих принципов Евросоюза. Рассматривая перспективы процесса интеграции, Лобач высказывает мнение о том, что Россия более не намерена субсидировать Белоруссию – более того, российский бизнес будет предпринимать активные действия для установления собственного контроля над белорусской экономикой. Президент Лукашенко, по мнению автора, обречен и далее эксплуатировать “просоюзную” риторику для поддержания собственного образа “объединителя” братских народов и с целью минимизации резонанса собственных неудач во внутренней и внешней политике.
В работе Дмитрия Макарова “Dagestan’s Approach to the Islamic Mega-Area? The Potentials and Limits of Jihadism” делается принципиальный вывод о том, что пик влияния радикального ислама на социально-политическую жизнь в Дагестане, пришедшийся на 1999 г., уже пройден (Р. 219). По всей видимости, так же как и в случае с Татарстаном, это связано прежде всего с усилением “вертикали власти” в России. Вместе с тем Макаров отмечает, что исламское движение прочно вошло в социально-политический истеблишмент республики. С одной стороны, такая ситуация позволила ослабить экстремистские проявления ислама, с другой стороны, потенциал этого движения таков, что ему по силам коренным образом изменить весь политический и идеологический ландшафт Дагестана.
В другом исследовании, посвященном Дагестану, Магомед-Расул Ибрагимов и Мацузато делают вывод о том, что состояние “нестабильной стабильности”, характерное для сегодняшнего дня этой кавказской республики, обусловлено традициями полиэтнического и поликонфессионального сосуществования, исторически восходящими к екатерининским временам.
Исследование Анджея Новака предлагает свежий взгляд на эволюцию польской нации в период с XVIII в. до настоящего времени, в частности, ментальную эволюцию от имперского самосознания до восприятия себя в качестве европейской периферии.
В статье Марины Могильнер “The Most European Science in Russia: Defining the Empire Anthropologically” теория мега- и мезопространств применяется по отношению к истории развития антропологии в России. Автор рассматривает Европу как мегапространство, “устанавливающее стандарты” для России (P. 286). При всем том, что российские ученые всегда вдохновлялись именно европейским антропологическим проектом, их базовые интересы характеризовались особенностями, отличавшими их от западных коллег. Могильнер подмечает, что в отличие от своих американских и британских коллег российские антропологи не концентрировали свое внимание на изучении вопросов урбанизации и промышленной революции, а фокусировали взгляд на проблеме “вырождения” цивилизации. При этом, мечтая о более современной и эффективной России, они, однако, всеми силами старались не допустить “приватизации” российской антропологии государством.
Дариус Сталюнас рассматривает феномен поворота исторической науки постсоветской Литвы от этноцентрической к гражданской истории (P. 331). Автор связывает этот поворот с тем, что литовское общество всегда было и осталось поликультурным. Тем не менее массовое сознание литовцев еще не готово, по мнению автора, разделять свое историческое наследие с другими нациями: для литовцев события прошлого по-прежнему атрибутируются через “нам” или “им”.
В заключение хотелось бы отметить, что предложенная концепция мезо- и мегапространств, безусловно, представляет собой важный этап в изучении нынешнего положения и перспектив развития постсоциалистических обществ. Главная заслуга новой теории видится в рассмотрении этих обществ в рамках системы международных отношений, в акцентировании внимания на факторе внешних влияний, столь недооцененных представителями других направлений, изучающих бывшие социалистические режимы. Теории мезопространств свойствен гораздо более динамичный и реалистичный взгляд на эволюцию постсоветских государств, развитие которых в последние 15 лет, похоже, действительно определялось в значительной степени внешнеполитическим фактором.
Наиболее адекватным представляется размещение концепции мезопространств на перекрестке теории международных отношений и теории национализма. Если рассматривать концепцию мезопространств в качестве элемента первой из упомянутых теорий, невольно приходит на ум сопоставление с концепцией глобализации – одной из основных составляющих теории международных отношений – хотя бы потому, что концепция мезопространств не противоречит базовым принципам концепции глобализации. Более того, она объективнее характеризует теорию глобализации, лишая ее монополярности – свойства, которое многие исследователи рассматривают как имманентное глобализации. Теория мезопространств, таким образом, вполне может укладываться в критику глобализации – а именно усиливать тезис, согласно которому глобализация – не односторонний процесс, а ее целью является конструктивное и равноправное сотрудничество и эквивалентный обмен между всеми локальными сообществами. В более широком смысле концепция мезопространств недвусмысленно указывает на многообразие центров международного влияния и на очевидную архаичность тезиса о монополярном мире.
Сопоставляя концепции мезопространств и национализма, следует отметить, что первая концепция во многом подрывает вторую, поскольку в определенных случаях расщепляет единую нацию на мега- и мезочасти и также ставит под сомнение способность меганации – а под ней подразумевается нация в смысле государственно-образующего элемента (основной тезис национализма) – оставаться в любых ситуациях центром притяжения для периферийных частей государства (которые трансформируются в мезопространства). Помимо этого, теория мега- и мезопространств отказывает меганации в приоритетном праве на отстаивание собственных интересов в случае, если тенденция субнациональной (пользуясь терминологией Мацузато) мезонации к выходу из мегапространства становится преобладающей. С другой стороны, сторонники концепции национализма могут использовать тезис о “мезопространствах” и “мезонациях” в качестве подтверждения монолитности меганации, унитарность и единство целей которой обладают достаточным потенциалом для того, чтобы стать центром притяжения для мезонаций в составе других мегапространств.
Хотя концепция мезопространств претендует на более широкий по сравнению с концепцией Transitional Studies взгляд на эволюцию постсоциалистических обществ, по сути она фиксирует переходность и нестабильность этих обществ – на этот раз не в контексте социально-экономической трансформации, а в связи с местом и ролью мезопространств в системе международных отношений. Постигнет ли концепцию мезопространств в ближайшие годы судьба Transitional Studies (а именно – не будет ли она рассматриваться представителями некой новой субдисциплины, изучающей переходные общества, как исчерпавшая себя), будет зависеть от решения ряда задач. В частности, очевидно, что для оформления концепции мезопространств нужен полноценный категориальный аппарат, собственные аналитические модели, подчеркивающие новаторский характер концепции.
Также, на наш взгляд, перспективы концепции мезопространств во многом будут зависеть от ответа на ряд вопросов, среди которых можно выделить следующие. Во-первых, какими рычагами обладает внешнее мегапространство для притягивания мезопространства из другого мегапространства, учитывая тот факт, что в условиях современного мира при скептическом отношении ко всякого рода идеологическим платформам существенно ослабевает, пожалуй, наиболее традиционное и мобилизующее общества основание для формирования нового вектора движения мезопространства, а именно идеологическое. Во-вторых, важно определить, какими политическими, этническими, социальными, религиозными, культурными и другими ценностями обладает мезопространство, пока оно остается таковым – проблема, которая, по нашему мнению, требует гораздо более глубокого и всестороннего подхода, чем предложенный в рамках субдисциплины мезопространств метод тройственного динамизма. В-третьих, применимость теории мезо- и мегапространств только по отношению к постсоциалистическим государствам также, скорее всего, будет испытываться на прочность. В условиях современного мира сегодняшнее мегапространство стремительно трансформируется в мезопространство и наоборот. Перманентное ускорение “мирового темпа” способствует смене ролей условных “центра влияния” и “периферии”. Возможно, это приведет к тому, что в теории мезо- и мегапространств со временем в принципе исчезнет понятие мегатерритории, а фактор внешнего влияния будет рассматриваться как нечто нестабильное и не имеющее принципиального влияния, но в таком случае снова возникнет вопрос об актуальности и востребованности рассматриваемой концепции.
Однако, пожалуй, наиболее важным фактором, определяющим перспективы новой концепции, является ее практическая значимость. Вряд ли прозвучит откровением мысль о том, что термин “мезопространство” является не только более “научным”, но и менее раздражающим, чем понятие “спорных территорий”, хотя очевидно, что во многих случаях мезопространства возникают там, где существует проблема территорий, оспариваемых несколькими сторонами. Совершенно очевидно, что субдисциплина мезопространств найдет широкое применение в случаях сепаратистских или ирредентистских тенденций. Главный вопрос, который при этом необходимо решить: будут ли мезопространства рассматриваться объективно, или данная концепция превратится в идеологическое оружие в руках заинтересованных сторон. В связи с этим представляется, что, хотя основная сфера исследований концепции мезопространств почти наверняка будет решать геополитические проблемы, с точки зрения научной ценности больший потенциал новой концепции видится в исследованиях, затрагивающих иные области знания, чему имеется подтверждение в том числе в рецензируемом сборнике – в частности, в работе М. Могильнер.
Сложно однозначно оценить рецензируемый сборник с точки зрения научной новизны. Безусловно важными для заявленной цели – формирования новой субдисциплины – являются статьи, рассматривающие теоретические аспекты концепции мезопространств. Основы терминологии и методологии новой концепции, затронутые в этих статьях, безусловно, послужат фундаментом для дальнейшего развития теоретической базы. С другой стороны, доклады, рассматривающие конкретные исторические проблемы через призму концепции мезопространств, несмотря на значимость рассматриваемых вопросов, все же обнаруживают очевидную “сырость” самой теоретической концепции. Фактически, за исключением базовой терминологии и нескольких основополагающих тезисов, в этих статьях отсутствует системный анализ и методология новой субдисциплины, что, впрочем, неудивительно, учитывая ее теоретическую недостроенность. Новые работы в рамках субдисциплины мезопространств, надеемся, смогут не только развить теоретическую базу концепции, но и модифицировать характер конкретных исследований, сделают их более специализированными, рассматривающими не формально, а по сути исследуемые проблемы с точки зрения концепции мезопространств.