Перед нами книга Ларисы Ременник, посвященная недавнему прошлому и настоящему бывших советских евреев. Она, по признанию автора, отличается от существующих работ на эту тему по целому ряду параметров: временными рамками, аналитическим концептом и – что, на мой взгляд, очень важно – идентичностью самого автора. В ней прослеживается путь еврейских иммигрантов из бывшего СССР в основные страны их нынешнего проживания – Израиль, США, Канаду и Германию, а также многие проблемы их адаптации на новом месте. Особую глубину этой книге придает то, что она написана непосредственным участником этого “великого исхода” и одновременно профессиональным социологом, который ныне возглавляет кафедру социологии и антропологии университета Бар-Илан (Израиль). Эта книга поднимает так много разнообразных вопросов, что у меня возникло желание написать не просто рецензию, а своего рода “размышления по поводу”.
Эмиграция бывших советских евреев может служить примером так называемой этнически привилегированной эмиграции, или миграции возвращения. Нередко в идеологическом плане ее представляют как репатриацию, или кибуц галуйот (на иврите – собирание диаспор). Идеологами сионизма этот процесс рассматривался как возвращение на землю предков людей, родственных этнически, но оторванных от своей исторической родины (P. 2). Так его и сейчас рассматривают некоторые ученые, в основном в Израиле, но чаще – еврейские и околоеврейские активисты в разных странах. Концепт кибуц галуйот, претерпев некоторые изменения, остается важнейшим элементом израильской внешней и внутренней политики.
Что касается других стран диаспоры,^[1] то еще два десятилетия назад предполагалось, что советские евреи пополнят еврейские общины США и Германии. Однако в большинстве стран процессы интеграции и адаптации иммигрантов сопровождались множеством трудностей. Отдаленное этническое родство не могло восполнить идеологические, культурные и языковые различия между новоприбывшими и старожилами. Работа Ременник подтверждает вполне резонную мысль, высказывавшуюся и рядом других исследователей: этническое родство (реальное или воображаемое) не может заменить общие культурные, поведенческие, языковые ценности и нормы.
Во второй половине XX в. советские евреи были скорее этнической, нежели конфессиональной группой (Pp. 2-3). Судя по высказываниям самой Ременник (P. 319), она является сторонником конструктивистского подхода к этничности.^[2] Применительно к бывшим советским евреям эту мысль неоднократно отстаивали многие ученые, отмечавшие, что запись в паспорте, а также “фактор крови” (наличие родителей или более отдаленных родственников-евреев) для евреев бывшего СССР является главенствующим при определении их коллективной принадлежности.^[3] Более того, их связь с иудаизмом резко ослаблена, а в ряде случаев утрачена.^[4] Все это способствовало образованию значительного “культурного разрыва” между бывшими советскими евреями и евреями многих стран диаспоры, а также Израиля.
Книга Ременник отличается и от некоторых коллективных монографий на сходную тему, в том числе от сборника трудов, изданного по материалам конференции, посвященной положению евреев в бывшем СССР и их миграционному поведению.^[5] Монография Ременник, по ее же словам, может рассматриваться как расширенное продолжение этого сборника. В ней изложение доведено до 2005 г.; кроме того, помимо Израиля и США в поле зрения автора оказались наши бывшие соотечественники в Канаде и Германии. Однако Ременник гораздо больше внимания уделяет разнообразному культурному опыту бывших советских (преимущественно российских и украинских) евреев в этих странах. Наконец, в отличие от авторов упомянутой работы, Ременник не просто знает русский язык (и, следовательно, работы российских исследователей) – она, что гораздо важнее, хорошо знакома со многими советскими и постсоветскими реалиями. Это заметно отличает ее работу от других трудов.^[6]
Глава 1 (“Советские евреи и выбор в пользу эмиграции”) посвящена формированию того, что я бы назвала специфической советской еврейской идентичностью, которая сложилась в последние десятилетия существования СССР и вскоре после его распада. Хотя на эту тему написано много работ, они в большинстве случаев не опирались на конкретные социологические исследования, которых в советское и раннее перестроечное время не было, а выражали позицию их авторов. Отсюда появление множества работ о еврейской цивилизации, русских евреях, воплощенном мифе и прочих увлекательных сюжетах, результаты которых нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Анализ, сделанный автором книги, опирается на проведенные ею самой этнографические исследования и немногочисленные работы отечественных и зарубежных социологов и антропологов. Это сообщает книге необходимую глубину, дает возможность понять особенности русской еврейской культуры и постичь ту трудноуловимую, но существовавшую (и добавлю – существующую) культурную границу, которая отделяла советских евреев от их сограждан. Ременник также обращает внимание на те черты культуры бывших советских евреев, которые способствовали или, что чаще, препятствовали их успешной адаптации на новом месте жительства.
Автор вслед за известным израильским демографом М. Тольцем указывает на неуклонное сокращение еврейского населения СССР/СНГ. Этому способствует массовая эмиграция, но в еще большей степени крайне низкая рождаемость (одна из самых низких в СССР^[7]) и смешанные браки, дети от которых в большинстве случаев предпочитали называть себя в процессе переписей и в паспортах неевреями, а также неуклонное возрастание доли людей нерепродуктивного возраста. Конечно, все эти и им подобные исчисления неизбежно упираются в вопрос: кого считать евреем. Так, по данным Еврейского агентства в России, которое работает с расширенной популяцией, в настоящее время в России насчитывается от 800.000 до 1,2 миллиона евреев. Всемирный еврейский конгресс и другие международные организации предпочитают последнее число. Как иронично замечает Ременник, эти цифры могут быть напрямую связаны с размерами помощи спонсоров (P. 15). Я, как и автор, больше склонна, хоть и с оговорками, доверять данным переписей, в которых евреями себя назвали те, кто считает себя таковыми.^[8] Кроме указанных факторов сокращения еврейского населения бывшего СССР, я бы еще добавила и сокращение брачного рынка (оставшимся в странах исхода евреям все труднее найти брачного партнера-еврея). При этом по-прежнему мужчины-евреи чаще вступают в смешанные браки. Это связано не столько с недостатком еврейских невест, сколько с брачными предпочтениями, по которым муж-еврей ценится очень высоко, а жена-еврейка – значительно ниже.^[9]
Ременник также отмечает, что еврейская идентичность менялась вместе со статусом евреев как этнической группы. В первые послереволюционные годы, когда молодое советское государство нуждалось в профессиональных и административных навыках евреев, они имели статус относительно привилегированного этнического меньшинства. В дальнейшем, после чисток 1930-х гг., антисемитских кампаний позднесталинской эпохи и антисионистской политики более позднего времени этот статус неуклонно снижался (Рр. 20-21). Здесь уместно вспомнить высказывание Н. В. Юхневой, которая писала о массовых мифах, господствовавших в советском обществе. Она отмечала, что среди так называемых “простых советских людей” существовала некоторая уверенность в том, что в еврейском происхождении есть нечто постыдное и что лучше на него не обращать внимания и не напоминать еврею о его еврействе, дабы его не обидеть. Можно гордиться тем, что ты грузин и пр., но не еврей.^[10]
Говоря о своеобразии еврейской идентичности в СССР/СНГ, Ременник обращает внимание на многие факторы, ее обусловившие: рост числа смешанных браков, упадок традиционной культуры восточноевропейского еврейства, основанной на языке идиш и иудаизме (идишкайт) и др. Правда, в последние годы в России происходит формирование пока еще очень неустойчивых новых форм еврейской идентичности – преимущественно у молодежи (о чем мне уже доводилось писать^[11]). Более того, наблюдаются также явления квазиэтничности, в том числе в еврейской среде, о которых писал, в частности, Б. Винер и которые я даже обозначила как православную еврейскую идентичность.^[12] Это лишний раз подтверждает справедливость конструктивистского подхода если не к самому феномену этничности, то к проблеме манипулирования разнообразными идентичностями.
Конечно, чтобы говорить о еврейской идентичности, нужно прийти к некому общему знаменателю – что же это такое. Работ на эту тему написано так много, что здесь нет возможности перечислить хотя бы самые основные. По выражению известных американских исследователей, проблема еврейской идентичности стала своего рода навязчивой идеей среди американских ученых.^[13] С тех пор в США, где такие исследования особенно распространены, было написано множество исследований на эту тему. Кроме того, эта тема стала чрезвычайно популярна в Израиле, России, Германии и ряде других стран. Например, в последние годы все чаще говорят о возникновении новой – европейской еврейской – идентичности.^[14]
Говоря о своего рода “опорах” русско-еврейской идентичности, Ременник затрагивает многие темы, которые в данном контексте нельзя обойти: Холокост, значение Израиля, роль образования вообще и еврейского образования в частности (Pp. 25-26) и др. О некоторых из них в России за последние годы появился ряд интересных исследований,^[15] но в целом многие проблемы изучены слабо.^[16]
Ременник показывает, как эту разнородную массу людей объединяет то, что она называет чувством общей судьбы (P. 28). Я бы это скорее назвала исторической памятью, под которой понимаю передачу культурной информации, или культурного опыта, от поколения к поколению. При всей своей размытости она все же существует, базируясь на некоторых символах, разделяемых многими российскими евреями. Некоторые из этих символов активно разрушаются на наших глазах, например культура, основанная на языке идиш (и сам этот язык), на их месте возникают новые, но нередко образуется некий вакуум.^[17]
Особенно интересным мне показался раздел, посвященный участию евреев (наряду с армянами, чеченцами и др.) в теневой экономике советского периода. Об этом до сих пор было написано мало,^[18] хотя тема заслуживает особого внимания хотя бы только в силу многочисленных ненаучных спекуляций вокруг нее.
Мне представляется, безусловно, очень интересным наблюдение автора относительно влюбленности российских евреев в русскую культуру. Я бы даже считала возможным говорить об “обольщенности” многих евреев русской и в том числе православной культурой. В качестве примеров можно вспомнить Б. Пастернака, О. Мандельштама (последний, впрочем, большую преданность выказывал западной христианской культуре) и другие имена. Такая “влюбленность” сохраняется и в наши дни.^[19] В свете этого феномена стоит рассматривать и проблему выбора религии современными российскими евреями, что на сегодняшний день осознается в основном зарубежными исследователями.^[20]
Говоря об идентичности бывших советских евреев, Ременник, естественно, упоминает и антисемитизм. Показательно, однако, что эта тема освещена довольно коротко – это не совсем обычно для исследований, посвященных российскому еврейству; как правило, в них теме антисемитизма уделяется особое внимание. Так, некоторые американские исследователи вообще не считают, что антисемитизм оказывает сколько-нибудь существенное влияние на формирование еврейской идентичности в США. В России ситуация в корне иная, о чем говорят также данные массовых социологических опросов.
Самой обширной и, наверное, самой интересной для отечественного читателя представляется вторая глава книги, посвященная нашим бывшим соотечественникам в Израиле (“Новоприбывшие в Земле обетованной: интеграция или сепаратизм?”). Она построена как на результатах собственных исследований самой Ременник, так и на работах ряда других авторов. Таких исследований, которые начались еще в 1990-е гг. в Израиле, с начала 2000-х гг. стало не просто больше в количественном отношении, они изменились качественно: на разных языках начали выходить книги, статьи, сборники, посвященные жизни “русского Израиля”. Здесь невозможно их даже перечислить, тем более что в книге Ременник имеется подробная библиография. Проблем, поднятых в этой главе, очень много, и каждая заслуживает того, чтобы стать предметом особого исследовательского интереса (в большинстве случаев так и происходит). Остановлюсь лишь на тех, которые заставили меня задуматься и по-новому взглянуть на них.
В первую очередь, это соответствие “русской иммиграции” 1990-х гг. идеологическим установкам израильского общества (концепция кибуц галуйот). Ременник подвергает эту концепцию критике, указывая, что многие “волны” эмиграции евреев начинались в результате преследований или ограничений (в том числе социального и экономического порядка), а не из-за сионистских убеждений эмигрантов. Так что Израиль превратился в своего рода этническое убежище. Это тем более справедливо, что “еврейская составляющая” идентичности бывших советских евреев, как правило, очень неопределенна и слабо мотивирована. Более того, как мне приходилось отмечать, в настоящее время негативная еврейская идентификация в России распространена больше всего (т.е. человек чувствует себя евреем благодаря антисемитизму). К тому же, экономический и политический хаос 1990-х способствовал эмиграции, несомненно, больше, чем любая идеология. Об этом, как и других причинах эмиграции бывших советских евреев, много писали, в том числе авторы, на мой взгляд, лучшей книги о “русском” Израиле М. Еленевская и Л. Фиалкова.^[21] Как подчеркивает Ременник, негативная еврейская идентификация отличает иммигрантов последней волны от иммигрантов 1970-х гг., большинство которых приехало в Израиль потому, что хотело жить в еврейском государстве, а не потому, что другие страны их не принимали (Р. 54). Хотя картина с иммиграцией 1970-х гг. представляется мне не столь однозначной, верно, однако, то, что новоприбывшие 1990-х гг. оказались именно в еврейском государстве, где функционировали реанимированный язык – иврит, еврейская традиция и культура, основанные на иудаизме. Все это было чуждо и непонятно многим бывшим нашим соотечественникам, представлявшим собой, по остроумному замечанию Цви Гительмана, “паспортных евреев”. По этой, а также по ряду других причин, как отмечает и Ременник, последняя волна иммиграции стала важным испытанием для всего израильского общества, столкнувшегося с серьезными социально-экономическими проблемами, вызванными столь мощным потоком переселенцев, а также с проблемами культурной интеграции.
В этой связи особенно интересно восприятие Израиля нашими бывшими соотечественниками. Недаром всей главе об эмиграции в Израиль Ременник в качестве эпиграфа предпослала фрагмент из интервью с архитектором, прибывшим в Израиль из Киева. Приведу этот фрагмент целиком, настолько он показателен:

“Я был потрясен при виде этой шумной и яркой толпы на улицах Иерусалима. Эти люди – с разным цветом кожи, в разнообразных одеяниях, с различным стилем поведения – все они евреи? Верилось с трудом. Евреи – это мои киевские друзья: инженеры, учителя, музыканты – культурные и прилично одетые люди… Я был в большом затруднении – а было ли в этой толпе место для меня?”

Таким образом, Ременник поднимает очень важную проблему культурного разнообразия (этнического, расового, религиозного, поведенческого), составляющего особенность государства Израиль. Оно явно неожиданно для многих новоприбывших, о чем свидетельствуют не только данные, приведенные в рецензируемой монографии.^[22]
Это впечатление пестроты и непохожести тем более сильно, что многие стороны жизни в Израиле регулируются с учетом религиозной традиции, которая чужда большинству “русских” евреев. Этот вопрос рассматривается в разделе “Русские евреи и израильский иудаизм: еврейские гои и просто гои”. Очень многие исследователи писали о расхождении между “Законом о возвращении”, по которому право на иммиграцию (понимаемую как репатриация) предоставляется еврею, его детям и внукам, а также членам их семей, и Галахой (нормативным религиозным правом в иудаизме), согласно которой евреем считается человек, у которого мать еврейка, или исповедующий иудаизм. Вслед за Б. Кимерлингом, а также Д. Леви и И. Вайсом^[23] Ременник обращает внимание на то, что Израиль как государство построен по этноконфессиональному принципу и, соответственно, обеспечивает привилегированный статус еврейского большинства. В нем во многих сферах не существует законодательного разграничения между государством и религией, поэтому, хотя люди, по Галахе евреями не считающиеся, признаются израильскими гражданами, в ряде случаев они ущемлены в правах (брак, похороны и др.). В результате возникает очень серьезная проблема так называемых негалахических евреев, т.е. людей, у которых отец-нееврей (“еврейских гоев”), и нееврейских родственников (“просто гоев”) в семьях новоприбывших. Этот вопрос неоднократно становился объектом исследования разных ученых, в том числе самой Ременник, которая обращает внимание на то, что для многих новоприбывших столкновение с такими реалиями вызывает подлинный культурный и психологический шок.^[24]
Для меня как антрополога очень интересен раздел о “русских” евреях в израильской этнической мозаике (Pp. 65-68). Мне хотелось бы более подробно узнать о проблемах этничности новых иммигрантов в Израиле. Я сознательно не касаюсь разных трактовок термина “этничность” и “этнический”, т.к. это тема для длительной дискуссии, которая ведется в течение многих десятилетий на страницах научных изданий. В любом случае эта с трудом определяемая и в то же время одна из наиболее поддающихся манипулированию “субстанция” – будучи воображаемой или сконструированной, а также самосконструированной – представляет собой реальность. Замечу лишь, что Ременник следует здесь скорее западной традиции, согласно которой разные группы евреев в Израиле и вне его – марроканские, румынские, польские, йеменские и т.д. – представляют собой этнические группы. Израильские исследователи нередко трактуют их (особенно если речь идет о прошлом) как этнолингвистические. Такая трактовка, как ни парадоксально, в сущности, не так уж отличается от советской теории этноса, согласно которой эти группы еврейского населения рассматривались бы как субэтнические группы в составе еврейского этноса. Понятие же “этнолингвистическая группа”, применявшееся в израильской историографии к разным группам евреев диаспоры, ныне плавно трансформировалось в просто “этнические”, т.к. лингвистическое разнообразие в Израиле стирается при переходе иммигрантов и их потомков на иврит. Поскольку, как подчеркивает Ременник, “еврейскость” (“Jewishness”) (что бы ни вкладывалось в это понятие) – по существу, единственная общая характеристика молодой израильской нации, то основой внутренней стратификации выступает страна исхода и длительность пребывания в Израиле (Р. 66). С этим можно спорить, ибо согласно территориальному, или этатистскому, подходу к понятию “нация” израильские арабы, друзы, черкесы, армяне, “этнические русские” и другие нееврейские группы принадлежат или должны принадлежать к израильской нации. Но, так или иначе, выходцы из России (если мы говорим об иммиграции 1990-х гг.) действительно составляют в Израиле некую группу (я бы с некоторыми оговорками назвала ее этнокультурной), для которых русский язык и русская культура – доминантные черты их этнокультурного облика, равно как и знаменитый “пятый пункт” в их бывших советских паспортах.
Помимо признаков обособления “русских евреев”, в “израильской” главе Ременник рассматривает и процесс “перековки” новых иммигрантов в израильтян,^[25] и профессиональный аспект интеграции иммигрантов (адаптацию инженеров, врачей, учителей и других специалистов, которые широко представлены в рядах бывших “русских”). Этой теме посвящено множество работ, в том числе самой Ременник, построившей раздел во многом на собственных полевых материалах, фрагменты которых читать необычайно интересно.
Гендерная проблематика давно стала одним из главных научных интересов исследовательницы, поэтому неудивительно, что ей посвящен целый ряд очерков в этой книге. В “израильской” главе мы находим раздел о женщинах смешанного или нееврейского происхождения, которые приняли иудаизм и следуют его предписаниям, включая стиль жизни, манеру одеваться и пр. (Р. 62).
Безусловно, интересен раздел, посвященный языковой проблематике. В его названии (“От немоты к самовыражению: иврит, русский язык, хебраш”) опять слышится перекличка с работой израильских филологов Л. Фиалковой и М. Еленевской.^[26] Вообще этот сложный и интересный вопрос уже неоднократно привлекал внимание исследователей.^[27]
Автор также пишет о возможности интеграции мигрантов в принимающее общество без их аккультурации (Р. 109). Ременник подчеркивает, что новоприбывшие в ряде случаев, будучи успешными в социальной сфере, плохо воспринимают и усваивают культуру и стиль жизни принимающего общества, сохраняя культурную преемственность со страной исхода (Рр. 111-115). К этому вопросу исследовательница не раз возвращается на протяжении всей книги.
Вообще “израильская” глава книги самая объемная, и, помимо упомянутых, в ней затрагиваются проблемы дружеских связей (которые некоторые исследователи даже считают необходимым условием для сохранения еврейской идентичности^[28]), политических пристрастий “русских” иммигрантов, роли русского Интернета, функционирования иврита и русского языка, реэмиграции (чрезвычайно болезненная для израильского сионистского истеблишмента тема) и др.
Три последующие главы, посвященные судьбам постсоветской иммиграции в США (Рр. 245-277), Канаде (Рр. 279-311) и Германии (Рр. 313-361), являют собой блестящие примеры использования качественных методов (прежде всего разных видов глубинных интервью, а также включенного наблюдения), традиционных для социокультурной антропологии, но не так давно снова ставших популярными среди социологов. Ременник называет эти главы “этнографическими исследованиями”. С этим можно согласиться только отчасти, если понимать под этнографией лишь основанную на собственном полевом материале описательную дисциплину. Если же этнографию воспринимать как раздел (не обязательно описательный) социокультурной антропологии, то перед нами серия антропологических очерков. Более того, как всякое хорошо сделанное исследование, оно дает глубинную перспективу, которой так часто не хватает работам, выполненным исключительно с применением количественных методов.
Глава 3 (“Советские евреи в США: в погоне за американской мечтой”) представляет собой своеобразный очерк социокультурных особенностей бывших советских иммигрантов в Америке, точнее серию антропологических очерков, построенных на полевых материалах самой Ременник: интервью, которые она проводила в Нью-Йорке, Большом Бостоне, Сан-Франциско и Силиконовой долине. И хотя о бывших советских иммигрантах в США написано немало (см. библиографию в книге самой Ременник), автор поднимает ряд спорных вопросов. Среди них – существование иммигрантов на пособие, особенности иммигрантской этничности, гендерный аспект адаптации иммигрантов, конфликт поколений (отцов и детей), профессиональный и половозрастной состав новоприбывших, проблемы “поколения сэндвич” и др. Очень интересен сделанный ею сравнительный анализ еврейских идентичностей в бывшем Советском Союзе и США. Тут также напрашивается сравнение еврейских идентичностей американских и бывших советских евреев. О символах и ценностях американской еврейской идентичности писали и пишут очень много.^[29] Гительман, в частности, отмечал, что американские евреи привыкли думать о себе прежде всего как о религиозной группе. Два главных критерия принадлежности к еврейской группе в США: принадлежность к иудейскому религиозному приходу или другой еврейской организации и жертвование денег для этой организации. Напротив, “русские и экс-советские евреи идентифицируются в качестве таковых со ссылкой на родословную, национальность и чувства, а не верования или поведение”.^[30] Мне также приходилось указывать на “принцип крови” как доминантный при самоидентификации российских (и шире – постсоветских) евреев. Проводя подобные сопоставления, Ременник ярко показывает гибридный характер русско-еврейской культуры в Америке – как, заметим, любой иммигрантской культуры.
В анализе гендерного женского опыта евреек-эмигранток в США подчеркивается меняющееся отношение “русских” женщин к феминности, сексуальности, гендерным ролям в Америке (на конкретном примере жительниц Большого Бостона).
В отличие от бывших наших соотечественников в США, о которых существует довольно обширная литература, о евреях в Канаде написано немного. Их особенности Ременник рассматривает на примере общины Большого Торонто, где в настоящее время проживает около 70% из 60-70 тысяч евреев, прибывших в Канаду из бывшего СССР. В этой главе освещена не только история русско-еврейской иммиграции в Канаду и ее социодемографический профиль, но и затронута такая непростая для Израиля тема, как реэмиграция израильтян – в данном случае бывших советских евреев – в другие страны. Как и в предыдущей главе, автор концентрирует свое внимание на успешных иммигрантах, людях с высшим или средним образованием, продвинувшихся вверх по социальной лестнице и улучшивших свое материальное положение. Иными словами, их ожидания полностью или в значительной мере сбылись (именно улучшение материального положения, в отличие от более сложного комплекса мотивов, было движущей силой, побуждавшей бывших советских евреев эмигрировать именно в Канаду). Однако, несмотря на это, как показывает автор, у многих иммигрантов сохраняется ощущение своего маргинального положения, непреодолимого барьера между ними и канадцами (Рр. 298-299). Иначе говоря, даже сбывшиеся ожидания в социально-экономической сфере не избавляют иммигрантов от культурной маргинализации, которая в ряде случаев может приводить к фрустрации.
Глава 5 – “Земля обетованная в сердце Европы: идентичность и социальное инкорпорирование бывших советских евреев в Германии” – очерчивает целый круг вопросов, которые в последние годы вызывают очень большой интерес. Еврейская община Германии, в 1930-е гг. насчитывавшая более 500 тысяч человек, была почти полностью уничтожена нацистами (выжило около 15 тысяч). Казалось, в силу демографических, экономических и психологических причин немецкому еврейству не суждено возродиться. Однако возрождение началось в 1990-е гг. за счет более 200 тысяч евреев из бывшего СССР. Таким образом, в “сердце Европы” снова появилась весьма значительная еврейская община. Этому феномену посвящено множество работ – как научных, так и публицистических. Своеобразие антропологического исследования Ременник состоит в том, что она на конкретных примерах затрагивает ряд очень сложных и болезненных для еврейской (и добавлю – нередко и для немецкой) идентичности проблем, например отношение бывших советских евреев к эмиграции в Германию и взаимоотношения между иммигрантами и немцами.
Хотя я специально не занимаюсь данной темой, однако материалы, собранные мной в течение восьми лет среди российских евреев, показывают, что наиболее негативно к эмиграции в Германию (виновницу Холокоста) относятся люди моложе 35 лет, проживающие в больших российских городах. Больше всего в настоящее время туда стремятся пожилые люди от 60 до 75 лет, особенно из российских регионов. Эти люди рассматривают Германию как своего рода комфортный “дом престарелых”. О последней тенденции пишет и сама Ременник (Р. 329), указывая при этом, что Холокост, а также антисемитизм и Израиль были основными символами еврейской идентичности в СССР (Рр. 315-320). Здесь я не могу полностью согласиться с автором. Мне уже не раз приходилось писать, что, как это ни парадоксально, ни существование Израиля, ни Холокост, по данным опросов и антропологических исследований, не занимают важного места в идентичности бывших советских евреев,^[31] и объясняется это множеством причин. Среди них не последняя – ассимиляция (а не аккультурация), причем часто добровольная, многих советских евреев эпохи “позднего застоя” и постсоветского времени. Этот разрыв с культурной традицией, сильнейшая деформация исторической памяти – основная причина крайней размытости еврейской идентичности в современной России. На мой взгляд, именно она является мощным фактором, морально и психологически оправдывающим эмиграцию пожилых евреев в Германию. Ременник также много пишет о непростых отношениях между новоприбывшими и немцами, про память о войне и Холокосте (Рр. 351-355), а также о ряде других проблем, с которыми сталкивается возрожденная еврейская община Германии.
В заключительной небольшой главе, имеющей обобщающий характер, поднимается очень важная проблема формирования и особенностей транснациональной культурной идентичности бывших советских евреев. Такая постановка вопроса, на мой взгляд, гораздо правомернее, нежели появляющиеся в последние годы рассуждения о транснациональной еврейской идентичности вообще. Они не вызывают ничего, кроме удивления, хотя бы уже потому, что серьезные исследователи все чаще пишут об отсутствии единой еврейской идентичности даже в рамках одной страны,^[32] иллюстрируя это примерами различных еврейских идентичностей в США, России, Великобритании и т.д. Процесс диверсификации идентичностей в наше время только усиливается.^[33]
Более того, по прочтении книги Ременник возникает вопрос: существует ли что-то, реально объединяющее бывших советских евреев в разных странах. Автор убедительно выявляет специфику рассматриваемых ею групп иммигрантов, показывая “особый путь” русскоязычных евреев Израиля, а также весьма различный социокультурный опыт евреев Германии, США и Канады (см. сводную таблицу – P. 365). Эти различия, к которым я бы добавила не менее глубокие различия с евреями, живущими на постсоветском пространстве, как будто не позволяют говорить о транснациональной еврейской идентичности. Однако есть и нечто, что объединяет эти разнородные группы людей: русский язык, общий стиль жизни, коллективная память о советском и (у иммигрантов обычно очень недолгом) постсоветском прошлом. “Великий исход” евреев из бывшего СССР не только воссоединил, но и разрушил семьи, разорвал привычные социальные связи и круги. Одновременно он способствовал сохранению русской и советской культуры в иммиграции, созданию новых коммуникационных сетей, т.к. многие иммигранты чувствуют себя чужими на новом местожительстве.
Разумеется, это лишь часть того, что можно сказать, прочитав замечательную книгу Ременник. Книга будит научную мысль, поднимая множество самых разных проблем, и провоцирует исследователей на их дальнейшее углубленное изучение.