Советский Союз как государственное образование и как особый социально-политический и экономический строй перестал существовать почти 17 лет назад, но количество исторической литературы, освещающей различные аспекты его истории, отнюдь не уменьшилось, а если судить по количеству ныне издаваемых книг и публикуемых статей, кажется, даже увеличилось. Это утверждение относится преимущественно к западной, прежде всего американской историографии, и в меньшей мере к российской исторической литературе. Очевидно, что американские историки разных поколений не могли не воспользоваться новыми возможностями, связанными с “приоткрытием” бывших центральных советских, а теперь – российских архивов. Всплеск исследовательского интереса к истории СССР в самой России тоже приходится на 1990-е годы. В связи с этим отмечу, что в Украине общих работ, подобных монографии Петера Кенеза, вообще, насколько мне известно, не издавали.
Работа Кенеза основывается на упомянутых американских исследованиях последних лет. По существу, его “История СССР от самого начала до самого конца” представляет собой хороший курс лекций. Многие краткие и выразительные замечания Кенеза по тем или иным проблемам истории должны пробудить интерес не только у любого потенциального читателя, но и у слушателя-студента. На мой взгляд, автор старается скрывать собственные оценочные суждения за подбором событий и их чередованием. Тем не менее Кенез не только симпатизирует предмету своего изложения, но и представляет аудитории свое видение социализма. Сдержанная манера изложения и кажущиеся симпатии, впрочем, не помешали автору быть достаточно объективным.
Кенез остался в целом верен ранее доминировавшим в историографии подходам к изучению истории Советского Союза. Однако эта история не рассматривается автором именно как история империи, что, конечно, не исключает употребления в тексте монографии слова “империя”. Оно появляется у Кенеза уже на 7-й странице “Вступления” в контексте упоминания Российской империи и событий второй половины ХIХ века. Как и откуда эта империя появилась, автор умалчивает. Несколько раз он, впрочем, пишет и о советском государстве как империи, но это название служит, скорее, только обозначением, поскольку “выпадает” из авторского изложения, за исключением момента, когда автор повествует об аннексии прибалтийских государств и их советизации как образце для стран Восточной и Центральной Европы после Второй мировой войны.
Вторая особенность данного труда заключается в том, что его автор смотрит на СССР как на некое продолжение России и поэтому сосредоточивается на событиях, относящихся к истории политического “центра”. Постсоветский период в истории народов бывшего СССР он тоже рассматривает только на примере России. Как мне показалось, Кенез пребывает в уверенности, что существовало такое государство, как “Киевская Россия” (“Kievan Russia”), и именно “Россия” была крещена в 988 г. (Pp. 2,4). Он даже не использует иные названия жителей этого государства, кроме как “русские” (P. 2). Это выглядит несколько странным, поскольку далее автор четко подчеркивает различия между двумя типами государств: “Московской Россией” и “Киевской Россией” (P. 5). Как минимум, в последнем случае ему следовало бы употреблять известное и историографически устоявшееся обозначение “Русь”.
Собственно, поскольку Кенез сосредоточивается на Московии, то он вообще не упоминает о Новгороде, Галицко-Волынской Руси, Белоруссии или Украине до 1917 г. “Отсутствуют” в книге и Таджикистан, Казахстан, Киргизия, как, собственно, и история этих народов в советские времена, а об Украине, например, упоминается только вскользь. Впрочем, и о самой России, её регионах в работе почти ничего нет. Освещение национальной политики в книге занимает подозрительно скромное место. То есть в действительности автор представляет нам историю СССР прежде всего как историю государства с отличным от других государств общественно-политическим и экономическим строем. И в таком подходе Кенез преуспел. Вместе с тем, справедливости ради отмечу, что он знаком и с трудами историков “тоталитарной школы”, изучавших сталинизм, а также с ревизионистскими веяниями, и в некоторых главах книги, посвященных вопросам культуры, идеологии и пропаганды, он весьма успешно использует их подходы.
Деление книги на главы достаточно традиционное, как в учебнике: “Революция”, “НЭП”, “Первая пятилетка”, “Развитой сталинизм”, “Великая отечественная война”, “Расцвет: 1945–1953”, “Эпоха Хрущёва”, “Реально существующий социализм”, “Проваленные реформы”, “Скачок в неведомое”, “Мысли постфактум, 2005”.
Автор практически не касается вопросов историографии, лишь в самом общем виде затрагивая споры историков о той или иной значительной проблеме. Так, Кенез выводит неминуемость революции в России из глубочайшего раскола в обществе и неспособности царизма адаптироваться к изменившимся обстоятельствам (P. 13), говорит о двух революциях в 1917 году – падении автократии и падении либерального режима. В связи с этим он замечает, например, что патриотизм офицеров российской армии был фантомным: они легко покинули своего монарха, не оказав ему ни малейшей поддержки. Мне кажется, что в данном случае Кенезу следовало бы упомянуть и о новом для России понимании Отечества, проявившемся в 1917 году, и о развитии российского национализма в начале ХХ века, и о политических проектах русскости и российскости, центральными элементами которых не являлись монарх и монархия.
Автор ошибается, утверждая, что крестьяне не имели в революции 1917 года национального представительства: интересы крестьянства отражала партия социалистов-революционеров, другой вопрос, как она сумела их отстоять и защитить. В оценке же большевиков, которые не располагали существенной поддержкой большинства русского народа и рабочих в частности, с автором можно согласиться (P. 26). Военные, участвовавшие в корниловском мятеже, были разочарованы в русском народе, в то же время они ненавидели либеральный режим до такой степени, что не оказали ему никакой поддержки. Однако они недооценили большевиков, а последние смогли “преуспеть там, где царские министры и образованные и опытные государственные деятели потерпели поражение, а именно – разобраться, что к чему, и управлять страной” (P. 30). Меньшевики и эсеры бездействовали, поскольку недооценили отличия между собой и новым правительством, считая большевиков спутниками-социалистами. Большевики, отмечает Кенез, увидев, что философия Маркса не всегда соответствует реалиям, не побоялись импровизировать и в теории, и на практике. Было бы ошибкой считать, что все отталкивающие стороны большевистской политики стали следствием чрезвычайных условий, в которых они оказались. Они, конечно, не были демократами и либералами, но обладали ментальностью, способствовавшей быстрому преобразованию революционеров в администраторов, борцов за свободу – в её угнетателей.
Кенез принимает точку зрения большинства историков, рассматривающих события 1917 – 1921 гг. на территории бывшей империи Романовых как гражданскую войну. Однако следует заметить, что война велась собственно внутри России (как в географическом, событийном, так и в национальном понимании), лишь отчасти выходя за ее пределы. Например, башкирский Центральный Совет не считал свои столкновения с русскими большевистскими войсками гражданской войной. А с распадом Австро-Венгерской и Российской империи по всей стране развернулись более или менее сильные национальные движения, ставившие целью национальное самоопределение народов. Эти движения были успешными в Польше, Финляндии, Литве, Латвии, Эстонии (но о них, как и о соответствующих национальных проектах, Кенез, увы, не упоминает). Одновременно и в Закавказье, и в Украине происходили столкновения между приверженцами социалистического и несоциалистического лагерей, повсеместно продолжалась крестьянская война против режимов, которые пытались навязать крестьянству свою политику (например, движение украинских крестьян на юге Украины под руководством Нестора Махно, которое внесло решительный вклад в срыв наступления Деникина на Москву в 1919 г). Автор подчеркивает роль Украины в этих событиях формально, для него она была лишь “частью старой империи”.
Следует также уточнить терминологию: называть безапелляционно всех украинских постреволюционных политических деятелей националистами вряд ли корректно, необходимо указать на то, что Михаил Грушевский был еще и эсером, а Владимир Винниченко и Симон Петлюра – социал-демократами. Считать украинское правительство 1918 г. во главе с тем же Винниченко “кукольным” (P. 56), по меньшей мере, неверно. Оно было создано Центральной Радой – органом власти, избранным представителями различных украинских общественных организаций (четверть мест в ней была отдана национальным меньшинствам) и более легитимным, чем правительство Владимира Ульянова (Ленина). В Украине, Белоруссии и Закавказье большевики задействовали обычную практику: создавали советские большевистские органы власти, объявляя местные правительства буржуазными и контрреволюционными, предварительно завоевав национальные территории силами Красной армии.
Видимо, бульшая терминологическая корректность требуется и в том случае, когда Кенез упоминает о “вторжении поляков” в Украину. О таком “вторжении” правомерно говорить только с точки зрения большевиков или белых, поскольку польская армия и армия Украинской народной республики (УНР) были союзными армиями весной 1920 г. на основании соглашений между правительствами Речи Посполитой и УНР. Об отношении же ЗУНР к этим событиям нужно вести речь отдельно.
Автор напоминает нам, что историки до сих пор спорят о том, что сделало появление сталинизма неминуемым и были ли ему альтернативы. Кенез не дает прямого ответа на эти вопросы, но описывает общество, существовавшее в СССР, именно как тоталитарное. При этом он не забывает упомянуть о том, что режим смог модернизировать страну, увеличить социальную мобильность рабочих, повысить социальный статус наиболее образованных и предприимчивых из них. Здесь следует заметить, что модернизация в данном случае реально подразумевала, прежде всего, создание современной военной промышленности и армии.
Результатом террора 1930-х гг. стало установление в стране диктатуры Сталина (P. 110). Касаясь проблем “культурной революции”, автор пишет, что она была “совершенно антикультурной и даже антиинтеллектуальной, создала гораздо больший разрыв с русскими интеллектуальными традициями, чем собственно сама революция” (P. 102). К сожалению, Кенез ничего не говорит о создании новой интеллигенции, развитии культуры в национальных республиках в 1920-х – начале 1930-х гг. в связи с политикой “коренизации”, причинах ее свертывания, о том, что террор нанес удар именно по культуре национальных республик.
Ещё один вопрос, который не до конца прояснен Кенезом, касается истории второго голодомора 1932 – 1933 гг. в Украине. Как известно, помимо “выгребания” буквально всех продуктов для сдачи государству, физической изоляции целых районов, не сдавших нужное количество зерна, крестьянам было запрещено продавать билеты для выезда за пределы республики, чтобы никто не проник в Белоруссию, Россию, где тоже было голодно, но массового вымирания населения из-за голода не было. События тех лет дают основания для трактовки подобной политики как геноцида в отношении украинцев, ибо крестьяне составляли 89% украинского населения республики. Конечно, режим не ставил целью уничтожить всех украинцев: достаточно было уничтожить его основу – значительную часть крестьянства и носителей высокой культуры в городах.
Сразу же после решения Политбюро от 14 декабря 1932 г., как известно, была прекращена украинизация на Северном Кавказе (3 млн. украинцев), начался перевод делопроизводства и учебных заведений на русский язык и в других местах компактного проживания украинцев, была остановлена (на деле, не юридически) украинизация и в УССР. В те же годы, как правильно подметил Кенез, наметился резкий крен в идеологии режима: от классовой риторики к повороту в сторону русского национализма (Pр. 121-122). Последний особенно заметен в СССР в годы Второй мировой войны и после неё.
Кенез достаточно критически отнесся и к факту подписания пакта Молотова-Риббентропа. На этой стадии назревания мирового конфликта, считает он, “Советский Союз трансформировал своих граждан, по существу, в соучастников деяний режима” (P. 136). Он отдает должное борьбе Красной армии против гитлеровцев и их союзников, указывая, что до высадки союзников в Нормандии на Восточном фронте немцы понесли 90% всех своих потерь, да и после – две трети немецких дивизий сражались с Красной армией. Он также указывает, что у людей не было возможности сдаться оккупантам, ибо “новый порядок” грозил народам СССР бедами похуже сталинизма – буквальным уничтожением их как общностей. Автору следовало бы в этом достаточно удачном разделе упомянуть и причины гигантских, непомерных по отношению к численности противника, потерь Красной армии, и не только в начале советско-германской войны… По мнению Кенеза, именно эти потери и завоевания дали возможность Сталину в Тегеране и Ялте настаивать на новых границах в Восточной Европе (Р. 159) Чтобы требовать иной конфигурации границ, союзники должны были открыть Второй фронт в 1942 – 1943 годах.
Отмечу, что здесь автору следовало бы обратить внимание на политику обеих империй – германского рейха и Советского Союза – в отношении завоёванных территорий, а также на масштабы и причины военной коллаборации представителей различных национальностей СССР с немцами. Тогда он не преминул бы заметить национальное движение в Белоруссии, поддержанное немцами, и национальные (не советские!) движения сопротивления в Прибалтике и Украине. А ведь эти движения, воспользовавшись кризисом обеих империй, пытались добиться независимости для своих народов (организовав, например, вооружённое сопротивление немцам в виде Украинской повстанческой армии (УПА)). С 1944 г. национальное вооруженное сопротивление началось и в Прибалтике, отчасти на территории Белоруссии, и продолжалось, особенно в Западной Украине и Литве (Роман Шухевич и Йонас Жемайтис), до середины 1950-х годов. Эти периферийные движения значительнейшим образом повлияли на историю советских республик, бросив вызов как имперскому строю, так и пониманию социализма в советском “цeнтре”.
Возможно, стоило бы Кенезу сравнить также тоталитаризм сталинского толка с нацизмом или же отвергнуть саму правомерность такого сравнения (это касается, конечно, роли ЧК, ОГПУ, НКВД, КГБ в укреплении режима, системы ГУЛАГа). Затрону только проблему жертв обоих режимов: можно сказать, что Советский Союз был результатом удачной попытки воссоздать с помощью наднациональной, но внимательной к национальным вопросам идеологии империю, или квазиимперию. Поэтому поиск врагов велся Сталиным до начала Второй мировой войны прежде всего среди населения собственного государства и населения завоёванных вновь территорий. Германия же после предыдущей мировой войны утратила значительную часть своих владений, поэтому Гитлер направил основную агрессию за пределы страны.
Я не согласен с утверждением Кенеза о том, что после смерти Сталина и со времени правления Никиты Хрущева можно говорить о прекращении существования тоталитаризма как политического режима в СССР (Р. 191). Скорее, следует сказать о медленном изживании сталинизма, классического типа тоталитаризма, который уходит вместе с его создателем-диктатором. Ведь все остальные черты тоталитаризма, кроме культа вождя в системе власти СССР, сохранились, никуда не исчезли, да и основы сталинизма, его сущность никогда не подвергались серьёзной критике в СССР до середины 1980-х годов. Террор исчез, но репрессии продолжались. Инакомыслящих уничтожали в лагерях и психбольницах. Известные события в Новочеркасске в 1961 г. – пример чрезвычайно красноречивый… Подобные конфликты, пусть и менее масштабные, были и позднее, и способ разрешения проблем оставался прежний. Возможно, страх перед революцией в Венгрии, революционными событиями в Чехословакии в какой-то мере остановил реформаторские замыслы. Кенез упоминает, что режим не зря весьма осторожно приоткрывал свою историю, ибо боялся показать нелицеприятные стороны своего существования. Только гласность уничтожила легитимность режима окончательно.
Раздел об эпохе Михаила Горбачева – один из лучших в книге. Но ответа на вопрос, почему распался Советский Союз, автор не даёт. Скорее, он подводит читателя к комплексному подходу в поиске возможного ответа. Здесь не лишним будет вспомнить об изживании идеологии, о цинизме вождей (P. 216), кризисе государственной экономики, не позволявшей достичь прогресса в долговременной перспективе. Мощным фактором стали национальные движения в республиках, направленные на достижение независимости. Роль Эстонии, Латвии, Литвы в данном случае невозможно переоценить. Как известно, о самостоятельности заявили едва ли не все народы, имевшие свою государственность до 1921 г. и обладавшие достаточно развитым национальным самосознанием. Особо следует учесть, как уже указывал Роман Шпорлюк, фактор Российской Федерации в развале СССР – создание конкурирующего центра власти во главе с Борисом Ельциным.
В соответствующем разделе российская проблема действительно фигурирует. Кенез сравнивает корниловский путч 1917 г. с августовским 1991 года. Между ними, впрочем, много отличий, которые автор монографии не заметил: первый возник на этапе, когда национальные движения были еще слабы на окраинах Российской империи; мятеж их усилил, но о независимости тогда речь не шла. Путч 1991 г. произошел уже тогда, когда все национальные движения в республиках четко определили для себя цель: политическую самостоятельность своих народов, и вряд ли бы лояльные к идее “обновленной федерации” местные партийные вожди в Белоруссии, Украине или Средней Азии смогли бы надолго удержать её существование. Кроме того, в первом случае Россия испытывала проблемы в ходе мировой войны, а во втором – внешняя империя в Восточной и Центральной Европе прекратила существование. Итак, режим, на начальных этапах принявший идею коммунизма-социализма, потихоньку оставил ее и обратился к национализму, но не выдержал и это испытание, как и испытание демократией и рынком.
Конечно, краткая история Советского Союза в версии, предложенной Кенезом, не могла дать ответы на все вопросы, многие подходы едва намечены; небезупречна и историографическая составляющая его работы – о некоторых авторах он вообще не упоминает, книг на других языках, кроме английского, в достаточно обширной библиографии не имеется. Следует иметь в виду, что написание подобных общих работ сопряжено с большими трудностями. Но как один из возможных подходов к изучению исчезнувшей страны монография Кенеза может вполне пригодиться и для студентов, и возможно, для специалистов-историков.