В середине 1920-х гг. коммунисты из числа коренных жителей Туркменской ССР по собственной инициативе подняли в местной партийной газете вопрос о смешанных браках. Редакция задалась вопросом: могут ли юноши-туркмены жениться на русских женщинах или других немусульманках? Некоторые участники развернувшейся дискуссии утверждали: подобные союзы оказывают на молодых людей благотворное влияние, развивают их владение русским языком, способствуют их карьерному росту в системе партийно-советского аппарата. Однако другие настаивали на том, что смешанные браки пагубно воздействуют на туркменский народ, поскольку приведут к появлению на свет обрусевшего поколения туркмен. Вскоре обсуждение этого вопроса перекинулось на страницы газет, издававшихся на узбекском языке. Русские коммунисты, следившие за дискуссией из Москвы и Ташкента, были этим изрядно озадачены. Почему – никак не могли понять они – передовые умы Средней Азии тратят время на обсуждение личных проблем, вместо того чтобы проводить в жизнь земельную реформу, ставить вопрос о классовой борьбе?^[1]
Десять лет спустя советские коммунисты уже не относились к смешанным бракам как к тривиальной проблеме или как к сугубо личному делу. С середины 1930-х гг. и вплоть до конца советской эпохи государство поддерживало смешанные браки как доказательство нерушимой “дружбы народов”, как знак грядущего появления на свет “советского народа”. Сегодня среди ученых Запада едва ли кто станет доказывать, что смешанные браки не представляют интереса как предмет исследования. В последние годы в историографии европейского колониализма XIX–ХХ вв. активно развивается направление, занимающееся изучением интимных взаимоотношений представителей различных рас и этнических групп. Работы антропологов и историков, исследующих такие “интимные сферы”, как секс, любовь и брак, помогают понять, каким образом государство и его граждане формируют свои представления о принадлежности людей к тому или иному этносу, расе, полу. Колониальные державы были весьма озабочены вопросами регулирования личной, домашней жизни своего населения. В особенности их внимание привлекали разного рода контакты (в том числе и сексуальные связи) между людьми, которые считались относящимися к разным расовым и этническим категориям. Как показывают эти исследования, государственный контроль над поведением людей в сексуальной сфере, вступлением в брак и рождаемостью был неотъемлемой и весьма значимой составляющей колониального правления.^[2]
Изучение интимных связей между представителями разных этнических или расовых групп стало также одним из ведущих направлений в историографии других регионов мира, в особенности – Северной и Латинской Америки. В статье, опубликованной в 2001 г., Энн Лаура Столер призвала историков и антропологов, изучающих Северную Америку и (пост)колониальные общества, к проведению компаративных исследований. Она отметила, что в рамках истории европейских колоний и истории США существует обширная литература, посвященная интимным отношениям и их взаимосвязи с формированием расовых и этнических категорий.^[3] В то же время специалисты, работающие в этих двух независимых областях, редко вступают друг с другом в диалог, часто почти ничего не знают о том, какие исследования проводят их коллеги, занимающиеся изучением других регионов мира, используют разную терминологию для описания в сущности аналогичных явлений. В результате ученые часто не замечают параллелей между процессами, происходившими в сфере интимных отношений в европейских колониях и в Северной Америке. Пренебрежение этим сходством особенно поразительно, если учесть, что в последние десятилетия был подвергнут сомнению тезис об уникальности США – историю этого государства на значительном отрезке времени стали рассматривать сквозь призму империи. Казалось бы, замечает Энн Столер, это должно было создать новые возможности для сравнительного анализа межэтнических отношений в интимной сфере в Северной Америке, с одной стороны, и в азиатских и африканских колониях европейских держав – с другой.^[4]
В настоящей работе мы попытаемся доказать необходимость сделать следующий шаг в том направлении, пойти по которому нас призывает Энн Столер. Сравнительное изучение истории межэтнических отношений в интимной сфере должно обязательно включать в себя анализ процессов в Советском Союзе. В СССР власть тоже была озабочена межэтническими браками и проблемой этнической классификации населения, особенно в послевоенный период. В литературе последних десятилетий была поставлена под сомнение не только исключительность американской истории – после 1991 г. историки стали оспаривать представление об уникальности Советского Союза, подчеркивать черты, роднившие его с другими государствами XX в. В некоторых случаях такое переосмысление приводит к выделению “имперских” аспектов советского режима, особенно в Средней Азии и на Кавказе.^[5] В других – исследователи акцентируют внимание на тех чертах истории СССР, которые считаются характерными для модерного национального государства.^[6] Понятийные категории, которыми пользовались при обсуждении смешанных браков в Советском Союзе, значительно отличались от языка европейских колонизаторов и теоретиков, писавших о расовых вопросах в США. (Так, например, в СССР предпочитали говорить о “национальности”, а не “расе”, особенно с середины 1930-х гг.). Тем не менее эта проблема, несомненно, имела очень важное значение для тех, кто в Советском Союзе разрабатывал теорию национальных отношений. Таким образом, перед нами открывается весьма продуктивный материал для сравнительного анализа.
Политика советской власти в отношении межэтнических браков наметилась уже в 1930-е гг., хотя полностью она, как и лежащая в ее основе идеология, сложилась уже после Второй мировой войны, особенно после смерти Сталина. Уже с 1930-х гг. коммунистическая партия активно поддерживала смешанные браки как средство, способствующее возникновению единого советского народа. В последние десятилетия существования СССР – фактически вплоть до самого его распада на составляющие национальные республики – в советских научных и массовых изданиях публиковалось огромное количество статей, в которых пропагандировались смешанные браки. В них видели доказательство успеха советской национальной политики, предвестье того, что в будущем все граждане страны будут считать себя частью единого советского народа. В такого рода сочинениях чрезмерно много места уделялось мусульманским регионам СССР – Татарстану, Кавказу, Средней Азии. Причину этого явления мы еще обсудим ниже. Пока же отметим, что историки, изучающие Советский Союз, до настоящего времени не обращали внимания на реальную практику межэтнических браков и внебрачных связей между представителями разных этносов, а также на характер обсуждения этих вопросов в тогдашнем советском обществе, не говоря уже о проведении компаративных исследований.^[7] Вместо этого изучение межэтнических отношений в интимной сфере как в самом СССР, так и на Западе происходило преимущественно в рамках социальных наук. Для изучения семьи и брака исследователи этого направления применяли в основном количественные методы. Как правило, в этих работах воспроизводится проблематика, занимавшая советских социологов: они сравнивали показатели смешанных браков в разных советских республиках и у разных этнических групп и затем анализировали причины различий между этими показателями, а также пытались объяснить выбор той или иной национальности в соответствующей графе паспорта лицами, родившимися в смешанных браках.^[8] В итоге мы почти ничего не знаем ни о культурно-исторических аспектах межэтнических отношений в интимной сфере в Советском Союзе, ни о субъективных переживаниях тех людей, которые вступали в брак с представителем другой национальности в этой стране.
Настоящая статья представляет собой составную часть большого исследования, основанного на следующем положении: историческое изучение “интимного пограничья”^[9] – сфер семьи и брака – позволит иначе взглянуть на межэтнические и гендерные отношения, по-новому подойти к вопросу о том, как в советской Средней Азии исторически создавались и сохранялись этнические категории.
В этой статье мы сосредоточимся лишь на одном аспекте заявленной проблемы – выяснении места, которое отводилось межэтническим отношениям в интимной сфере при обсуждении национальных вопросов и выработке национальной политики в период, наступивший после смерти Сталина. Считалось, что смешанные браки будут играть главную роль в развитии Средней Азии. Браки между мусульманами Средней Азии и европейцами в особенности рассматривались советскими теоретиками как важный фактор, способствующий “модернизации” этого региона и постепенному стиранию различий между ним и остальными частями СССР. Семейные пары, в которых муж и жена принадлежали к разным этносам, считались более “советскими”, менее традиционными – по сравнению с семьями, где оба супруга были одной национальности. Поскольку предполагалось, что смешанные браки помогают установить более равноправные отношения между полами, то обсуждение смешанных браков на риторическом и идеологическом уровне тесно увязывалось с советской политикой эмансипации женщины. Возрастание доли смешанных браков также рассматривалось как доказательство прогресса на пути к единому “советскому народу”, грядущее появление которого обрело статус догмы при Хрущеве и Брежневе. Однако достижению цели одновременной модернизации и этнической ассимиляции, которую якобы приближали смешанные браки, препятствовали возрастающая институционализация этнических категорий в послевоенный период, а также то, что эти категории все больше воспринимались как существующие с самого начала истории человечества. В то время как отдельные социологи и этнографы все оптимистичнее оценивали вероятность возникновения единого “советского народа”, их коллеги были заняты сбором материала по вопросам “этногенеза”, связей народов с населяемой ими территорией, доказательствами генетической чистоты всех среднеазиатских наций. Таким образом, смешанные браки оказались одной из сфер, где “государственнический” и “этнический” императивы советской политики вступали в противоречие.^[10]
Советское руководство часто сравнивало просвещенную политику СССР в области смешанных браков с негативным отношением или прямыми запретами на смешение этносов и рас в других странах. В Советском Союзе любили напоминать о том, что во многих штатах США межрасовые браки юридически запрещались (соответствующие законы, не допускавшие брак между белыми и лицами черного или азиатского происхождения, были отменены как противоречащие конституции лишь в 1967 г.^[11]). Национальную политику СССР советские идеологи также любили сравнивать с законодательством нацистской Германии, направленным против “смешения рас”, и с жесткой расовой сегрегацией в ЮАР времен режима апартеида. Поддержка смешанных браков в СССР мало походила на представления о межрасовых интимных отношениях, бытовавшие в колониях европейских государств в конце XIX – начале XX вв., где смешение рас в некоторых случаях запрещалось законом, а чаще его терпели по необходимости, но никогда не поощряли. Тем не менее Советский Союз отнюдь не был единственной страной в мире, где допускались смешанные браки. Понимание смешанных браков в СССР имело нечто общее с ассимиляторскими идеями, распространенными в других регионах со смешанным этническим составом населения, прежде всего – в Латинской Америке и в англоязычных белых переселенческих колониях в Австралии и Новой Зеландии. В этих регионах смешение этносов тоже риторически приветствовалось и поддерживалось как путь к модернизации “отсталого” коренного населения и к укреплению социальной солидарности.

СМЕШАННЫЕ БРАКИ В РОССИИ И СССР

Концепция смешанного брака, пропагандируемого советскими теоретиками, была нова для России. До 1917 г. “смешанными” считались лишь браки, заключенные между лицами разных вероисповеданий. В царской России государство стало интересоваться вопросами этнической и языковой классификации населения в конце XIX в., однако вероисповедание оставалось основополагающей категорией. Только оно имело значение при свершении таинства брака.^[12] В таких условиях браки между христианами и мусульманами заключались лишь в том случае, если жених или невеста переходили в другую веру и брачный союз заключался по всем правилам той религии, которая становилась общей для обоих супругов.^[13] Когда пожениться хотели молодые люди, принадлежавшие к разным национальностям, но оба исповедовавшие ислам или православие, – это никак не касалось государства. Другие случаи заключения брака между представителями разных конфессий, например браки между православными и лицами других христианских исповеданий (католиками и лютеранами), были разрешены законом в XVIII в., хотя как православная, так и католическая церковь настаивали на том, что в такой ситуации следует венчаться именно по их обряду и в их лоне воспитывать потом детей. По утверждению Пола Верта, во второй половине XIX в. царское правительство настойчиво пыталось поощрять смешанные браки в Прибалтике и на западных окраинах империи как средство интеграции периферии, хотя это и встречало противодействие православной церкви. Такая политика государства предвосхищала поощрение смешанных браков советской властью.^[14]
После 1917 г. заключение брака перестало рассматриваться как религиозное таинство и превратилось в гражданскую церемонию, а понимание “смешанного брака” как семейного союза между лицами разных исповеданий ушло в прошлое. В то же самое время подчеркивание советской властью “национальной принадлежности”, развитие этнических категорий привели к тому, что смешанный брак стал пониматься по-новому: как союз, заключенный между представителями разных этнических групп. Итак, советская власть изменила содержание понятия “смешанный брак” таким образом, что союзы, которые до 1917 г. не попадали в эту категорию, не нарушали основных границ идентичности, теперь стали считаться таковыми (например, браки между узбеками и таджиками, русскими и украинцами).
В первое десятилетие советской власти официальная политика по отношению к смешанным бракам еще не сложилась. Когда в середине 1920-х гг. интеллектуальные силы Средней Азии обсуждали на страницах газет, выходивших на туркменском или узбекском языке, положительные стороны смешанных браков и их влияние на национальную культуру, партийные руководители в Ташкенте и Москве не знали, как на это им реагировать.^[15] Подобная неопределенность исчезла к началу 1930-х гг. Как показали Кассандра Кавано и Франсин Хёрш, в 1920-е – 1930-е гг. советские ученые и партийное руководство много размышляли о том, что такое раса и какова природа расовых различий. В 1920-е гг. в СССР еще работали исследователи – в основном это были “буржуазные” этнографы, чьи взгляды сформировались еще при царизме, – которые разделяли представления своих западноевропейских коллег об иерархии рас и расовой патологии некоторых групп населения (в том числе жителей Средней Азии). Некоторые из этих ученых даже утверждали, что смешение рас приводит к вырождению, и настаивали на необходимости проведения евгенических измерений населения для предотвращения размножения “неполноценных” лиц и целых сообществ. В этот период советские этнографы и специалисты в области евгеники сотрудничали со своими немецкими коллегами при проведении научных экспедиций.^[16] Однако в годы “большого скачка” (1928-1932) подобные взгляды были решительно отвергнуты и определен новый советский подход к проблеме расы. От исследований в области евгеники отказались, советские ученые начали критиковать немецкие расистские воззрения, доказывая, что различия между этническими группами обусловлены историей и культурой, а не биологией. Теперь считалось, что все расы в равной степени способны достичь процветания, если они будут поставлены в правильные (т.е. социалистические) условия. Более того, советские антропологи критиковали представления о том, что расовое смешение ведет к вырождению и патологии – подобные идеи в 1930-е гг. имели широкое хождение не только в Германии, но и среди других западноевропейских и американских ученых. В СССР проводились исследования, направленные на то, чтобы показать: люди, у которых мать и отец принадлежат к разным расам, столь же физически здоровы и продуктивны, как и лица с этнически “чистой” наследственностью. В СССР утверждалось, что смешение рас не только продуктивно, но и представляет собой неизбежный процесс в развитии общества.^[17]
К середине 1930-х гг. советское государство приняло линию на однозначную поддержку смешанных браков, и положительное отношение к ним оставалась неизменным до самого конца советской эпохи. Однако в годы Великой Отечественной войны и в послевоенный период сталинского правления советская печать заговорила о ведущей роли русского народа по отношению к другим народам СССР, развернулись ксенофобские кампании по борьбе с “буржуазным национализмом” и “космополитизмом”. Только после смерти Сталина возобновилось обсуждение национальных вопросов и окончательно сформировались представления о положительном влиянии смешанных браков, сочетавшиеся с тезисом о том, что в Советском Союзе начался период “сближения” и постепенного “слияния” национальностей.^[18] Теоретики национального вопроса сталинской эпохи утверждали, что советские народы сначала должны достичь своего “расцвета”, и только после этого станет возможно их сближение. После смерти Сталина советские ученые и пропагандисты продвигали взгляд, согласно которому оба эти процесса будут протекать одновременно. В 1950-е – 1960-е гг. советские специалисты по национальным проблемам развивали два разных, часто противоречащих друг другу положения. С одной стороны, ученые тратили много усилий на то, чтобы проследить “этногенез” каждого из народов, населявших СССР. Теперь этнографы и социологи предпочитали использовать термин “этнос” для обозначения человеческой общности, сохраняющей неотъемлемо присущую ей идентичность на всем пути своего исторического развития от одной описанной Марксом общественно-экономической формации к другой.^[19] Хотя ведущие советские этнографы, такие как Юлиан Бромлей, подчеркивали, что этнос возникает в ходе исторического развития, ученые, занимавшиеся изучением конкретных национальных республик, всё чаще рассматривали тот или иной “этнос” как явление, существующее вне времени, испокон веков. Порой они заходили так далеко, что приписывали “этносу” биологическую природу и настаивали на существовании тысячелетних связей между ним и той территорией, которую закрепила за ним советская власть.^[20]
С другой стороны, несмотря на то, что теория этногенеза прочно утвердилась в каждой из республик СССР, советские ученые предсказывали неизбежное грядущее возникновение “советского народа” – “новой исторической общности людей”.^[21]Характер этой новой исторической общности никогда со всей определенностью не выяснялся. Этнографы, как правило, не называли советский народ “нацией”, этот термин прилагался только к группам, являвшимся объектом советской “национальной политики”, т.е. к титульным нациям советских республик. Однако советский народ, каким его представляли ученые брежневской эпохи, обладал некоторыми признаками нации, в первую очередь – общей историей, общим образом жизни, использованием общего, русского, языка.^[22] Подчеркивание возрастающей роли русского языка как lingua franca советского народа способствовало постоянному прославлению роли русского народа как “старшего брата” в семье советских наций.^[23] В то же время это подогревало конфликт между этническими и государственными потребностями и содержало в себе возможность того, что некоторые жители национальных республик отвергнут “сближение” и “слияние” как форму русификации.
Тезис о том, что советские нации неуклонно “сближаются” и в конце концов сольются воедино, при Брежневе превратился в догму,^[24] причем смешанным бракам отводилась одна из главных ролей в формировании и консолидации “советского народа”. С начала 1960-х гг. и до самого распада СССР в советских научных журналах шел поток публикаций, посвященных межэтническим бракам, а практически каждая книга о семье или о проблемах национальностей содержала обязательную главу о смешанных браках.^[25] Советские ученые стремились показать, что доля смешанных браков возрастала по всему Советскому Союзу, и в этом видели доказательство того, что ожидаемое “слияние” советских наций в один народ происходит в действительности. В таких работах исследователи часто ссылались на данные переписей населения, чтобы наглядно продемонстрировать возрастание доли смешанных семей с середины 1950-х гг. по всей стране. Например, с 1959 по 1979 гг. в целом по СССР доля смешанных семей увеличилась с 10,2 % до 14,9 %.^[26] Однако за этим весьма скромным приростом скрывались некоторые не столь обнадеживающие тенденции. Так, по сравнению с 1960-ми гг. в 1970-е гг. рост доли межэтнических браков существенно замедлился, а в некоторых республиках Средней Азии и Кавказа даже стала наблюдаться обратная тенденция.^[27] Советские ученые объясняли замедление темпов роста рядом факторов, ссылаясь, в том числе, на более высокие показатели естественного прироста населения среди мусульман, а также на сокращение притока русских в эти республики.^[28] Статистика смешанных браков выглядела еще менее убедительно, если учесть, что в эту категорию включались многие семейные пары, “смешанный” статус которых зависел в основном от административных границ и национальных категорий, которыми оперировала советская власть. Так, статистические показатели смешанных браков в Средней Азии преимущественно включали семьи, созданные узбеками и таджиками, а также русскими и украинцами.^[29] Большинство советских национальностей в границах своих республик оставались в основном (более чем на 90%) эндогамными.^[30] Чаще всего смешанные браки заключались маргиналами – людьми, проживавшими за пределами своих национальных республик, а также представителями небольших национальных меньшинств в составе более крупных республик.^[31]
Тем не менее, с точки зрения советских теоретиков национальности, даже небольшое число смешанных браков имело существенное значение. Во-первых, считалось, что смешанные браки способствуют процессу слияния советских наций, поскольку таким образом малые нации и небольшие этнические группы сливаются с более крупными или поглощаются последними. Этот процесс должен был привести в итоге к появлению единого “советского народа”. Во-вторых, смешанные браки в “отсталых” регионах устойчиво ассоциировались с проявлениями “модерности”. Вот почему очень часто обсуждение смешанных браков сводилось к рассмотрению ситуации на мусульманских окраинах страны – несмотря на то, что смешанные браки, по крайней мере смешанные браки между коренным населением и европейцами, встречались здесь достаточно редко.

СМЕШАННЫЕ БРАКИ И “ЭТНИЧЕСКАЯ АССИМИЛЯЦИЯ”

При Хрущеве и Брежневе советские ученые горели желанием показать возрастание доли смешанных браков, ведь таким образом демонстрировалось неуклонное продвижение народов СССР по пути “сближения” и ассимиляции. Как показали Франсин Хёрш и Юрий Слезкин, характерное для 1920-х гг. безоговорочное, безудержное поощрение сотен различных наций, национальностей и народностей сменилось в следующем десятилетии новой политикой, направленной на объединение небольших этнических групп в более крупные национальности. Хотя малые народы в составе союзных республик и получили ограниченную автономию и право на существование своей культуры, тем не менее предполагалось, что в конце концов они сольются с другими малыми народами или с теми титульными национальностями, на территории чьих республик они проживали.^[32]
Теоретическое обоснование связи смешанных браков с процессом ассимиляции дал известный советский этнограф Юлиан Бромлей. Бромлей был ведущим теоретиком в вопросах этноса эпохи Брежнева, его работы посвящены преимущественно проблеме изменения этноса во времени. При рабовладельческом и феодальном строе, утверждал Бромлей, этносы склонны к фрагментации в племена и подгруппы. В период позднего капитализма и при социализме, наоборот, возникает тенденция к консолидации и ассимиляции небольших этносов во все более крупные общности. В Советском Союзе, заявлял ученый, небольшие этносы поглощаются более крупными нациями, что проявляется в исчезновении малых этнических групп, зафиксированных первыми советскими переписями населения, в последующих.^[33] Бромлей доказывал, что смешанные браки играют важную роль в этом естественном процессе этнической консолидации. Определяющим свойством этнической группы является эндогамия, позволяющая установить границы этой группы. Бромлей отмечал, что доля моноэтнических браков внутри сложившейся этнической группы обычно превышает 90 %, и это справедливо даже во многонациональных регионах, где различные этносы активно вступают в контакт между собой, например в Югославии или на Северном Кавказе. Доля эндогамных браков еще выше в районах с более однородным составом населения, таких как центральные области России. Таким образом, настаивал Бромлей, возрастание доли межэтнических браков является самым лучшим указанием на то, что два различных этноса начинают сливаться в один. В сущности, это происходит за счет расширения границ эндогамии.^[34] С известной долей пафоса Бромлей заявлял: “Значительное нарушение эндогамии этноса предвещает его разрушение”.^[35] В ходе процесса ассимиляции, указывал он, доля смешанных браков выше у “поглощаемой” группы, в то время как более крупный “этнос-ассимилятор” остается практически эндогамным. Бромлей приводил примеры небольших народов Кавказа и Крайнего Севера, чье сплочение в единый этнос предвещала возрастающая доля смешанных браков.^[36]
Следуя теории Бромлея, специалисты по Средней Азии в брежневскую эпоху стремились показать, что процессы ассимиляции малых народов в более крупные титульные нации продвинулись достаточно далеко. Исследователи отмечали, что еще до революции в результате смешения этносов возникли племена под названием “курама” (иногда это слово без лишних церемоний прямо переводилось как “помесь”). Приводились в пример и небольшие группы туркмен и каракалпаков, которые были ассимилированы и растворились в узбекском населении.^[37] После установления границ национальных республик в 1924-1925 гг. этот процесс ускорился. В каждой республике национальная идентичность консолидировалась за счет локальных и племенных идентичностей. В то же самое время титульные нации постепенно поглотили этнические меньшинства на своей территории. Например, в Ферганской долине небольшие группы туркмен, курама, липчаков и арабов слились с узбекским населением. В Таджикистане народы Памира вошли в состав таджикской нации. Даже европейское население Средней Азии – в основном русские, украинцы и белорусы – постепенно сливались между собой, а также с евреями, армянами и другими представителями некоренных народов.^[38] Хотя сценарий этнической консолидации Бромлея предполагал, что сначала племена сливаются в нации и лишь затем происходит слияние наций друг с другом, тем не менее советские ученые признавали, что у некоторых народов СССР существовали внутренние деления, препятствовавшие бракам между представителями разных групп. Например, в Туркменистане туркмены редко вступали в брак с теми, кто принадлежал к другому племени. Даже в 1960-е гг. советские этнографы отмечали, что туркмены из так называемых священных племен, считавшие себя потомками арабов, оставались в основном эндогамными.^[39]Тем не менее советская статистика смешанных браков учитывала только такие группы, которые официально признавались как особые национальности.
Считалось, что процесс слияния племен между собой предшествует возникновению наций. Точно так же предполагалось, что сначала происходит “сближение” сходных по своей культуре и религии народов, а затем уже аналогичный процесс протекает у народов с заметно выраженными культурными различиями. Советские этнографы и социологи признавали, что смешанные браки чаще заключались между “сходными по своей культуре” группами: русскими и украинцами, узбеками и таджиками. Бракам же между мусульманами и христианами препятствовали культурные и языковые различия и сохраняющиеся религиозные “предрассудки”. Однако советские ученые полагали, что по мере модернизации и национальной консолидации браки между представителями групп, значительно различающихся по своей культуре, станут более распространенным явлением. Тем временем советская власть так же энергично поддерживала браки между русскими и украинцами, казахами и киргизами, как и гораздо более редкие случаи создания русско-узбекских или немецко-казахских семей.
Поощрение смешанных браков между представителями близких по своей культуре этнических групп подчас подчеркивало всю зыбкость границ, определяющих принадлежность к той или иной национальной категории (а вовсе не процесс “сближения народов”). Так, например, при Брежневе ученые ссылались на высокие показатели смешанных браков между таджиками и узбеками как на доказательство быстрого сближения этих наций между собой. В Душанбе браки между узбеками и таджиками заключались так часто, что этнографы заговорили об узбеко-таджикской эндогамии. Из этого будто бы следовало, что две нации стояли на пороге слияния в новый этнос.^[40] Ирония заключалась в том, что советская власть сама провела четкую этническую и лингвистическую границу между узбеками и таджиками в 1924-1925 гг., когда устанавливались границы национальных республик в Средней Азии. В конце 1930-х гг. узбеки и таджики уже рассматривались как два совершенно разных существующих испокон веков народа.^[41] Напротив, до революции этнографы отмечали размытость границ между этими двумя группами, подчеркивали трудности, связанные с проведением четких различий между ними по языковым и этническим признакам, а также указывали на существование промежуточной группы так называемых сартов, исчезнувшей в настоящее время.^[42] Итак, две “нации”, которые только в 1920-е гг. были признаны отдельными, самостоятельными категориями, в 1960-е гг. уже считались пережившими короткий период “расцвета” и вступившими в полосу “сближения”. В этом смысле рассуждения о смешанных браках и ассимиляции, на первый взгляд служившее доказательством успешного продвижения по пути к возникновению единого “советского народа”, подрывали устойчивость национальных категорий, созданных советской властью.

СМЕШАННЫЕ БРАКИ И МОДЕРНОСТЬ

Предполагалось, что смешанные браки помогают достичь и другой цели – они подтолкнут “недостаточно развитые” окраины в модерность. Для доказательства реального продвижения в этой области наибольшее значение имели как раз достаточно редкие случаи браков между представителями “передовых” и “отсталых” народов. Конечно, считалось, что настоящая “отсталость” уже ушла в прошлое под натиском коллективизации и индустриализации страны при Сталине, однако всё еще существовали такие регионы, где “традиционный” уклад преобладал над безусловно более передовым “советским” образом жизни. В Средней Азии смешанные пары, особенно такие, где один из супругов принадлежал к коренному населению региона, а второй – к русскому или другому немусульманскому народу, реже придерживались традиционных норм семейной жизни, в них чаще видели носителей модерной, городской, бытовой культуры, ведущих “общесоветский образ жизни”. Считалось также, что смешанные браки были более счастливыми и реже распадались, что супруги поддерживали более гармоничные отношения со своими семьями, а также с родственниками мужа или жены. Кроме того, дети, родившиеся в таких семьях, будто бы глубже проникались духом интернационализма. Наконец, предполагалось, что в смешанных семьях устанавливались более равноправные отношения между мужем и женой. В целом, смешанные браки в СССР олицетворяли идеальную семью будущего общества.
Модерность, как ее понимали советские этнографы, обладала достаточно выраженными русскими чертами: дома в смешанных семьях чаще всего говорили по-русски, “общесоветский” образ жизни предполагал характерное для русских убранство дома и русскую пищу. Известный советский этнограф с удовлетворением отмечал в 1962 г., что у смешанных киргизско-русских семей в домашнем быту заметно сильное русское влияние, особенно среди городской интеллигенции и рабочих. Это объяснялось тем, что “русская женщина обычно оказывает сильное культурное влияние на всю домашнюю жизнь семьи”.^[43] В двухкомнатной квартире шахтера-киргиза Асунбаева исследователи обнаружили “деревянную детскую кровать, радиоприемник, гитару, небольшие картины на стенах, занавес в дверном проеме, шкаф с книгами и граммофон”. Все эти предметы быта, характерные для русского/советского среднего класса и ассоциирующиеся с “модерностью”, приобрела русская жена шахтера, Наталья Ивановна. Местный колорит в обстановку вносил киргизский ковер из козлиных шкур.^[44] В сельской местности в смешанных семьях исследователи обнаружили свидетельства русского женского влияния – цветочные клумбы, кружевные скатерти и занавески. Более того, благодаря усилиям русских жен в сельских районах киргизы приобщились к картофелю, моркови, капусте, помидорам, редису и другим огородным культурам, составляющим основу питания русского населения.^[45]
В Туркменистане смешанные семьи реже соблюдали архаичные обряды и разделяли суеверные представления. Так, например, русская жена туркмена Т. Караджаева не позволила, чтобы ее сын прошел обрезание. Она также не верила в традиционные туркменские способы защиты ребенка от сглаза и не следовала этим предписаниям.^[46] В Казахстане в смешанных семьях часто были заметны черты стандартной “общесоветской” культуры. Весьма показательно, что местное население называло их “русскими”. Свадьбы справлялись “по-русски”, т.е. сначала брак регистрировался в ЗАГСе, после чего устраивался обед с семьей и друзьями.^[47]В смешанных семьях, как правило, дома говорили по-русски, а для детей русский часто становился родным языком. (Так бывало даже в тех случаях, когда брак заключался между казахами и представителями других европейских народов, например немцами). Молодая смешанная семья обставляла дом в европейском стиле, во время трапезы члены семьи рассаживались на стульях за высоким обеденным столом, а не сидели на полу за низким столиком, как принято у казахов. Казахская “национальная культура” проявлялась в основном в кулинарии – помимо борща, немецкого штруделя и общего для всех среднеазиатских народов плова жены-немки обычно быстро учились готовить традиционные праздничные казахские блюда.^[48] В Татарстане исследователи тоже обнаружили, что смешанные русско-татарские семьи были более “интернациональны” по своей материальной культуре и пище, реже соблюдали традиционный татарский уклад и дома чаще всего говорили по-русски.^[49]
“Модерность” смешанных браков видели также в более равноправных отношениях между полами в семье. В этом смысле смешанные браки тоже могли считаться авангардом современности, служили образцом для подражания. Исследование смешанных русско-татарских браков в Татарстане, проводившееся в 1980-е гг., показало, что такие семейные пары чаще принимали решения сообща, более равномерно распределяли между собой домашние обязанности и в целом строили более равноправные отношения по сравнению с чисто русскими или чисто татарскими парами.^[50] В этом регионе смешанные русско-татарские семьи в два раза чаще, чем чисто русские, заявляли, что семью возглавляют муж и жена вместе (ни одна татарская пара не дала подобного ответа). Более того, в смешанных семьях у мужа и жены чаще встречался одинаковый уровень образования или даже у жены он был выше. Наконец, женщины в смешанных браках чаще участвовали в общественной работе.^[51]
Смешанные браки между мусульманами и европейцами не только преподносились как пример более равноправных и гармоничных отношений в семье: европейские женщины, вступавшие в такие браки (а в основном это были именно женщины), удивительно идеализировались. В силу разных исторических и демографических причин (в том числе и потому, что Коран запрещает женщинам-мусульманкам выходить замуж за иноверцев) в большинстве смешанных браков между среднеазиатами и европейцами муж был мусульманином, а жена – русской или представительницей другого европейского народа.^[52] Описывая смешанные браки, советские исследователи всегда подчеркивали положительное влияние русской женщины, ее роль носительницы социальных изменений в туземном обществе. Она приспосабливалась к чужой культуре, осваивала приготовление новых блюд, овладевала практически в совершенстве местным языком, замечательно ладила с родными мужа. В то же самое время русская женщина была проводником цивилизации, способствовала приобщению среднеазиатских народов к современности. Все эти цветочные клумбы, кружевные занавески, редис и капуста на обеденном столе в киргизских, казахских и туркменских домах были приметами “непосредственного влияния и заботливой руки русской женщины”.^[53]
Однако у модерности, с которой ассоциировались смешанные браки, была и оборотная сторона, и больше всего противников смешанные браки вызывали среди “отсталых” слоев общества – женщин, стариков, верующих людей.^[54] В целом, если поверить результатам опросов, проводившихся в СССР, основная масса советских граждан усвоила положительное отношение к смешанным бракам (пусть даже большинство из них не стало претворять эти взгляды в жизнь на собственном примере). И всё же советские исследователи должны были как-то объяснить тот факт, что мусульманская интеллигенция чаще других осуждала смешанные браки. Меньше всего сочувствовали смешанным бракам две прямо противоположные группы нерусского населения – самые бедные и самые высокообразованные.^[55] Так, среди городской татарской интеллигенции до 20% опрошенных отрицательно относились к смешанным бракам. У русской интеллигенции соответствующий показатель был ниже 5%.^[56] Советский социолог Л. М. Дробижева попыталась объяснить этот феномен так: урбанизация и индустриализация приводят к формированию более “однородной” культуры, что вызывает значительную обеспокоенность у некоторых представителей национальной интеллигенции. С их точки зрения, эндогамия служит способом сохранения своей национальной самобытности.^[57] Официальные рассуждения об ассимиляции, прославление русского народа как “старшего брата”, возможно, усугубляли отрицательное отношение к смешанным бракам среди национальной интеллигенции.

СОВЕТСКИЙ ДИСКУРС О СМЕШАННЫХ БРАКАХ В СРАВНИТЕЛЬНОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

Ученые, как в СССР, так и на Западе, традиционно рассматривали советскую политику поощрения смешанных браков как исключительное явление. На первый взгляд, действительно кажется, что советская идеология смешанных браков обладала рядом особых черт. Идеализация положительного воздействия смешанных браков, отождествление их с модерностью, упование на то, что в перспективе они приведут к возникновению единого “советского народа” – всё это резко контрастирует с североамериканским расовым дискурсом и европейскими имперскими практиками. В последних исследованиях, посвященных многонациональному советскому государству, западные историки большое место отводят выяснению сходств и различий между методами управления, характерными для СССР и для европейских колониальных держав конца XIX – ХХ вв. (например, Великобритании и Франции). Некоторые авторы анализируют взаимоотношения между Москвой и нерусскими окраинами Советского Союза сквозь призму постколониальной теории. Они подчеркивают, что гегемония коммунистического руководства в концептуальной и дискурсивной сфере, описание и осмысление явлений в категориях “отсталости” и “прогресса” помогали обосновать и оправдать власть Советов в Средней Азии и над другими неевропейскими народами. Эти исследователи находят значительное сходство между Советским Союзом и колониальными империями других европейских держав.^[58]
Однако обсуждение вопросов межэтнических интимных отношений и реальное поведение людей в этой сфере в СССР значительно отличались от западной имперской модели. Во-первых, европейские государства прямо никогда не выступали сторонниками смешанных браков в своих колониях. В отличие от Советского Союза и других упомянутых выше случаев, колониальные власти опасались интимных контактов европейцев с коренным населением. Такие интимные связи угрожали чистоте белой расы: опасались, что под влиянием туземных женщин белые мужчины “превратятся в дикарей” и произведут на свет “полудикое” потомство, которое будет лишь наполовину европейским. Смешанные семьи отнюдь не ассоциировались с модерностью, их образ жизни обычно описывался негативно: грязные дома, кишащие болезнями, отсталый быт. Причину этому видели во влиянии туземок. Настоящий дом могла вести только жена-европейка, но даже в этом случае семейному очагу угрожала опасность, поскольку слуги-туземцы могли занести грязь и нарушить порядок.^[59]
Тем не менее естественные человеческие желания и несоответствие численности мужчин-европейцев числу европейских женщин в колониях приводили к тому, что власти были вынуждены как-то решать проблему межрасовых интимных отношений. Повсеместно в начале колониальных завоеваний на подобные связи просто закрывали глаза, а затем политика становилась более жесткой. Бытовые контакты и сожительство с туземными женщинами постепенно, по мере консолидации колониального правления и прибытия сюда женщин из Европы, начинали рассматриваться как предосудительные, и власти настаивали на необходимости соблюдать “чистоту” белой расы.^[60] Так, в голландских владениях на Суматре вначале европейцам запрещалось жениться вообще. Считалось, что лучше так, чем разрешить проституцию или гомосексуализм. Такая политика фактически гарантировала повсеместное распространение практики сожительства с туземными женщинами. В результате на свет появилось множество детей смешанной расы и во многих “европейских” домах семейный уклад в целом носил черты быта коренного населения. Только в начале ХХ в., с прибытием большого числа европейских женщин, ситуация изменилась.^[61]
Другое значительное отличие межэтнических отношений в интимной сфере в советских среднеазиатских республиках и в колониях европейских держав заключалось в соотношении полов. В европейских колониях белые мужчины заводили знакомства, вступали в интимные связи и даже иногда женились на местных женщинах. В советской Средней Азии сложилась обратная ситуация: в смешанные браки, как правило, вступали русские женщины, выходившие замуж за местных мужчин. В отличие от туземок, будто бы вносивших “беспорядок” в дома европейцев, русские женщины заводили кружевные занавески и сажали капусту в среднеазиатских селеньях. Поэтому обсуждение смешанных браков было связано с представлениями о модернизации жизни в советских республиках Средней Азии. Обсуждение вопроса о смешанных браках в СССР следует рассматривать в контексте советских кампаний за освобождение мусульманок, борьбы с их угнетённым положением в семье. Мусульманки Средней Азии ассоциировались с отсталостью – подобно тому, как в европейских колониях с отсталостью ассоциировались туземные женщины. Таким образом, предполагалось, что европейские женщины, выходившие замуж за среднеазиатских мужчин, принесут просвещение и прогрессивные семейные ценности прямо в лоно своей семьи.
В XIX–XX вв. европейские колониальные власти, как правило, с неодобрением относившиеся к сексуальным связям и бракам с коренным населением, были озабочены вопросом о том, к какой категории отнести потомство, появившееся на свет в результате таких союзов. Некоторые ученые полагают, что власть европейцев в колониях зависела от того, насколько удавалось контролировать границу, отделявшую колонизаторов от колонизуемых. Размытость этой границы ярче всего проявлялась как раз в детях смешанной расы.^[62] Потомство, родившееся от мужчин-европейцев и туземных женщин, становилось предметом ожесточенных споров: следует считать таких людей европейцами со всеми вытекающими из этого статуса привилегиями или нет? Ответ на этот вопрос зависел от конкретных обстоятельств места и времени. Некоторые колониальные власти признавали европейцами лишь детей, родившихся в законном браке, не распространяя привилегии на незаконнорожденных, другие настаивали на том, что для получения прав гражданства в метрополии эти дети должны продемонстрировать, что они действительно европейцы не только в биологическом, но и в культурном смысле. Наконец, третьи отказывались вообще признавать права лиц смешанной расы.^[63]
В СССР власти также проявляли значительный интерес к тому, к какой категории следует относить детей от смешанных браков, однако по совершенно другим причинам. Советский режим не отказывал в гражданстве или особых правах людям, не принадлежащим к нации, населявшей метрополию, – все советские граждане были равны перед законом. Более того, в Советском Союзе решение о том, к какой категории отнести ребенка, принимало не государство: достигнув совершеннолетия, сами дети могли определиться, какую национальность – отца или матери – записать в паспорт. (Следует признать, что государство все же устанавливало здесь перечень категорий, из которых можно было выбирать). Однако власти проявляли большой интерес к этому вопросу и внимательно отслеживали, причисляют ли дети от смешанных браков себя к русским – ведь именно такой выбор истолковывался как признак их ассимиляции в “советский народ”.^[64]
С точки зрения практики можно задаться вопросом: не потому ли советская власть была столь озабочена смешанным населением, что существование даже небольшого слоя таких людей позволяло формировать региональную элиту, в какой-то степени связывавшую себя с местной культурой и в то же время сочувственно настроенную по отношению к режиму и отождествляющую себя с советским государством? Если исходить из того, что многонациональная партийная элита в СССР играла решающую роль в поддержании единства страны,^[65] этнически смешанная элита являлась самым лучшим вариантом. Она меньше поддавалась местечковым националистическим настроениям, была более склонна отождествлять себя с “пансоветскими” интересами. В Средней Азии среди партийного руководства часто встречались маргиналы – сироты или люди, не имевшие обширных родственных связей, на которые они могли бы опереться.^[66] Советские граждане, вступавшие в смешанные браки, также часто занимали маргинальное положение в своих этнических сообществах, у них не было большой семьи или они проживали за пределами территории, населенной их этносом.^[67] На основании отдельных свидетельств можно предположить, что две эти категории пересекались: партийные руководители в Средней Азии часто женились на женщинах-немусульманках.^[68] Человек, родившийся в смешанном браке, не связанный с определенным кланом или нацией, был в каком-то смысле идеальным членом советской элиты. У него не было прочных корней, можно было быть заранее уверенным в том, что он осознаёт себя прежде всего советским человеком, а не сыном своего народа или своей семьи. Только дальнейшие исследования могут показать, какой вес действительно имели такие люди внутри советской элиты на разных этапах истории и в разных регионах СССР.
Гипотеза о том, что лица, появившиеся на свет в смешанных союзах, играют особую роль как посредники между государством и туземным обществом, подтверждается и в других исторических контекстах. Так, в Бразилии люди смешанной расы имели более высокий социальный статус, нежели лица исключительно африканского или индейского происхождения. Они обычно отождествляли себя с господствующим белым населением. Это явление, известное как “уловка мулатов”, в частности, вносило раскол в среду небелого населения и способствовало сохранению господства белых.^[69] В более широком смысле официальный дискурс по поводу смешанных браков в СССР напоминает ситуацию в других регионах мира, в особенности там, где европейских переселенцев было больше и они прочнее обосновывались на новом месте (в отличие от заморских колоний европейских держав в конце XIX – начале ХХ вв.). Пожалуй, ближе всего к советской идеологии стоит латиноамериканский культ mestizaje, прославлявший смешение рас в новую цивилизацию.^[70] Термином mestizaje обозначалось как биологическое, так и культурное смешение. Это понятие лежало в основе формирования культурной и политической идентичности во многих странах Латинской Америки в XX в. Сторонники mestizaje воспевали “метисацию” столь же восторженно, как и советские теоретики национального вопроса (и с тем же рвением, с каким американские расовые теоретики осуждали “смешение кровей” и появление на свет “полукровок”). Идеология mestizaje позволила жителям Латинской Америки перевернуть с ног на голову европейскую расовую доктрину, расценивая значительную долю небелой “крови” как свое преимущество и испытывая на этом основании чувство морального превосходства. В Мексике и других латиноамериканских странах интеллектуалы противопоставляли свое положительное отношение к смешанным бракам политике расовой дискриминации и сегрегации, которую проводили Соединенные Штаты.^[71] Видные политические деятели этого региона, такие как Хосе Марти и Симон Боливар, активно поддерживали тезис о том, что смешение рас и культур играет жизненно важную роль для латиноамериканских народов, их национального самосознания. Без этого смешения, заявляли они, невозможен прогресс этих стран.^[72] Лучше всего идеологию mestizaje сформулировал в 1920-е гг. Хосе Васконселос. В его сочинении “Космическая раса” доказывалось, что благодаря расовому синтезу Латинская Америка превосходит “чистую” англосаксонскую расу, для которой характерно узкородственное размножение. Более того, расовый синтез проложит путь к слиянию всех народов в мировом единстве и гармонии.^[73]
В конце XX в. историки-ревизионисты подвергли критике идеализированные представления о латиноамериканской расовой политике. Они утверждают, что дискурс mestizaje в сочетании с верой в гармоничные отношения между расами препятствовали осознанию реальности. На самом деле во многих латиноамериканских странах сохраняются иерархические отношения между расами и существует расовая дискриминация.^[74] Поэтому многие из тех, кто поверил, что “индейская проблема” успешно решена, и воспринял идеологию mestizaje, были так потрясены восстаниями коренных народов, всколыхнувшими этот регион в конце XX в.^[75] Историки Латинской Америки отмечают, что сама идеология mestizaje несла в себе скрытую предвзятость по отношению к тем или иным расам. Так, в Мексике интеллектуалы-националисты утверждали, что метисы (mestizo) являлись наиболее преданной частью мексиканской нации, поскольку все помыслы креольской элиты сосредоточивались на Европе, а чистокровные индейцы были слишком связаны со своими локальными сообществами.^[76] У националистов индейцы ассоциировались с нищетой, ленью, местечковым взглядом на мир. В Аргентине и Бразилии политические лидеры оказывали поддержку смешанным бракам (а также иммиграции из Европы), видя в них способ “сделать белее” и ассимилировать черное и индейское население.^[77] Даже некоторые ярые сторонники mestizaje ожидали, что более “цивилизованная” европейская раса, вступая в смешанные браки, ассимилирует и преобразует коренные и другие небелые народы.^[78]
Советская идеология смешанных браков имела ряд общих черт с идеологией mestizaje – оба подхода предполагали восхваление различий, гибридных форм, а также открытое неприятие европейской и североамериканской расовой доктрины. В случае Латинской Америки создатели этой идеологии оспаривали расистские рассуждения, характерные для социального дарвинизма конца XIX в. Советская идеология была реакцией на евгенические теории 1930-х гг., самым ярким воплощением которых стала нацистская евгеника. И в Советском Союзе, и в Латинской Америке в смешанных браках и смешении этносов видели знамение будущего, провозвестников модернизации. Оба подхода препятствовали осознанию существования глубоко укоренившихся иерархических отношений между различными этносами и расами. В странах Латинской Америки идеология mestizaje способствовала недооценке того обстоятельства, что в регионе сохранялось господство европейцев и белого населения в целом над индейцами и черными в социальной и экономической сфере.^[79] В Советском Союзе дискурс интернационализма и смешения этносов заслонял собою русификаторские элементы советской национальной политики последних десятилетий существования этого государства. К таким элементам можно отнести официальную линию, согласно которой русский народ считался ведущим, а смешанные браки должны были способствовать скорейшему достижению культурной и языковой русификации населения.
Самое существенное различие между идеологией mestizaje и советским ассимиляционизмом заключается в том, что в первом случае реально существующее множество представителей смешанных рас в составе населения Латинской Америки подавалось в выгодном свете. Таким образом, идеология mestizaje служила важной политической и психологической цели. Она позволяла латиноамериканцам оспорить представления о том, что их смешанные в этническом и расовом отношении общества по своей природе “ущербны”, “дегенеративны” – ведь именно такую характеристику навязывали им нетерпимые к другим расам европейцы и североамериканцы. Советская идеология смешанных браков, напротив, описывала не реальную действительность, а желаемое будущее, в котором все советские граждане будут выбирать партнера, не обращая внимания на национальность, вести “интернациональный”, “общесоветский” образ жизни и освободятся от традиционных обычаев и предрассудков. Таким образом, советская идеология смешанных браков, в отличие от идеологии mestizaje, была в известном смысле утопией. На практике при Брежневе вероятность возникновения советского народа в результате смешанных браков становилась всё менее реальной, поскольку титульные национальности всё прочнее утверждались в своих республиках.
Хотя по сравнению с испанцами англосаксы были в целом гораздо менее терпимы по отношению к смешанным бракам, в некоторых англоязычных переселенческих колониях смешанные браки и межэтнические интимные отношения считались вполне допустимыми. На них смотрели как на способ ассимиляции или “улучшения” низших, как тогда считалось, рас, попавших в колониальное подданство. Здесь тоже можно провести параллели с ситуацией в Советском Союзе. Так, в конце XIX – в XX вв. в Новой Зеландии и Австралии коренные народы подверглись насильственной “европеизации” за счет смешанных связей и в итоге были поглощены белым населением.^[80] В Советском Союзе тоже ожидалось, что смешанные браки “европеизируют” коренные народы, однако существовало и заметное различие по сравнению с Австралией и Новой Зеландией: в СССР подразумевали скорее культурную, нежели биологическую европеизацию. (Такие представления отражали как неприятие в СССР расовых теорий, построенных на биологическом фундаменте, так и реальную сложность поглощения значительно более многочисленных коренных народов в составе СССР). Подобно тому как в Советском Союзе идеализировались смешанные семьи и их дети, в Новой Зеландии и Австралии “полукровки” считались более здоровыми и более “развитыми” по сравнению с чистыми маори и коренным населением этих регионов.^[81] В этих переселенческих колониях, как и в СССР, смешанные браки приветствовались, в них видели путь к лучшему будущему, в особенности для аборигенов. В конечном счете, однако, ни в одной из этих стран смешанные браки не привели к желаемому результату, т.е. к “европеизации” коренного населения или к ослаблению влияния традиционных культур. Напротив, благодаря смешанным бракам и внебрачным союзам возросло число людей, отождествляющих себя с коренными народами. Так, в Новой Зеландии смешанное население было склонно отождествлять себя с культурой маори. В Австралии дети, родившиеся в результате смешанных связей, обычно жили со своими матерями и идентифицировали себя с культурой аборигенов. В середине XX в. австралийское государство пыталось противостоять этой тенденции, насильно вырывая детей смешанных союзов из домашней среды с целью их европеизации в системе государственных учреждений или в белых приемных семьях.^[82] Подобные процессы происходили и в СССР: в национальных республиках дети от смешанных браков, как правило, отождествляли себя с титульной национальностью, а не с русскими.^[83] В конечном счете ожидания, что смешанные браки приведут к появлению “советского народа”, так и не оправдались: Советский Союз исчез с политической карты в 1991 г.
Очевидно, что можно найти много других примеров политики интимного, сопоставимых с советскими. В настоящей статье мы смогли лишь бегло их коснуться. Смешанным бракам посвящена обширная литература. В истории этнического смешения в Северной Америке также можно найти очень интересные параллели с советской политикой по отношению к смешанным бракам. Например, в отдельные исторические периоды резко враждебное отношение к бракам между белыми и черными в США сочеталось с терпимостью и даже благожелательным восприятием браков между белыми и коренными народами Америки, с верой в то, что индейцев можно “усовершенствовать” за счет их контактов и смешения с белыми.^[84] Здесь прямо напрашивается сравнение с ассимиляторской политикой не только в Австралии и Новой Зеландии, но и в Советском Союзе.
В настоящей статье мы постарались показать, что исследователи, которые пытаются рассматривать советскую историю сквозь призму постколониальных представлений и концепций, должны обращать внимание и на “интимное пограничье” – межэтнические браки, внебрачные связи и семейную жизнь. В то же самое время любое сравнительное изучение межэтнических отношений в интимной сфере страдает неполнотой, если в нем не рассматривается ситуация в Советском Союзе. Это касается не только компаративного анализа. Исследование смешанных браков в культурном и историческом измерении может помочь лучшему пониманию советской гендерной и национальной политики. Дискурс смешанных браков наглядно показывает, как понимала модерность на мусульманских окраинах СССР советская власть, и особенно – как виделась роль семьи и женщины в преодолении “отсталости” Средней Азии. Идеология этнического смешения может многое прояснить и в том, как в СССР увязывалась национальная идентичность с более широким “советским” самосознанием, а дальнейшее изучение смешанных браков, возможно, позволит по-новому подойти к анализу состава советских элит и тех причин, которые удерживали их в орбите Москвы. В конечном счете, внимательное изучение интимных отношений может помочь найти ответ на один из самых основных вопросов в советской истории: почему всё же так и не удалось создать советскую идентичность, способную конкурировать с национальными идентичностями и одолеть центробежные силы эпохи перестройки?