В 2008 г. востоковеды и историки колониальных империй могут отметить один поучительный интеллектуальный юбилей. Ровно тридцать лет назад, в 1978 г., американский ученый палестинского происхождения Эдвард Саид опубликовал книгу, которой суждено было оказать революционное влияние на методологию и направление гуманитарных исследований. Его “Ориентализм”^[1] рассматривает роль западной науки и ее популяризаторов от политики и беллетристики в создании стереотипа колониального Востока. Время показало, что концепция Саида продуктивна и провокативна. Книга стала бестселлером. В 1995 г. вышло ее дополненное второе издание, в 2003 г., незадолго до своей смерти, Саид написал к ней новое введение. Еще в 1980-е годы началось победное шествие “Ориентализма” по миру: к середине 2000-х годов книга была переведена на 36 языков, включена в программы по новейшей истории большинства зарубежных и некоторых российских университетов. За рубежом работа Саида спровоцировала непрекращающийся поток научных публикаций, посвященных критике колониальной науки и политики. В России ничего подобного не произошло. Несмотря на падение “железного занавеса” и поток западных публикаций, хлынувший в страну лет десять-пятнадцать тому назад, “Ориентализм” не вызвал отклика в сердцах большинства российских гуманитариев.
В какой-то степени молчание наших историков и востоковедов можно понять. По своему содержанию работа Саида злободневнее для Западной Европы и США. Речь в ней идет о вкладе западной – в основном англо-американской и французской – ориенталистики в утверждение колониального господства Запада над Ближним Востоком и другими регионами Третьего мира. По этой причине книга затронула (и разобидела) прежде всего востоковедов из бывших западных колониальных империй. Русская история и ориенталистика самого Саида не интересовали. Он совершенно не знал российской cпецифики, а потому во всех изданиях книги Российская империя и Советский Союз упомянуты лишь мельком, в основном как объект американской или западной политики, а порой и как сопоставимый с ориентализированным Востоком образ Иного.^[2] Ни один из русских и советских востоковедов в ней не фигурирует. Саид подробно разбирает роль европейской беллетристики XVIII–XX вв. в распространении ориенталистских стереотипов, но из русских классиков вскользь упоминает лишь Льва Толстого. Ни Лермонтову, ни раннему Пушкину, в творчестве которых восточная экзотика и покорение русскими мусульманского Востока занимали большое место, в его книге не нашлось места. В общем и целом Россия занимает здесь маргинальное место.
Все это, однако, не означает, что для России ориентализм не актуален. Если вдуматься, история, этнография и востоковедение Российской империи и Советского Союза предоставляют немалые возможности как для истолкования, так и для критики концепции Саида, в частности его утверждения об отличии русского имперского ориентализма от “классических” европейских образцов.^[3] В первую очередь на ум приходят восточные мотивы русского Кавказа. На эту тему интересно писали английский литературовед Сьюзен Лейтон и американский историк Остин Джерсилд.^[4] Отдельные (в основном американские) историки пытались понять роль востоковедов и научных обществ в освоении “восточных окраин” Российской империи и СССР. Одной из первых публикаций на эту тему стал выпущенный в 1997 г., но уже ставший классикой сборник “Российский Восток”.^[5] По справедливому замечанию американского востоковеда Адиба Халида,^[6] отдельной, пока еще слабо изученной темой может быть западная советология времен “холодной войны” как разновидность ориентализма. Итак, в России проблемой остается не отсутствие источников или хороших работ об ориентализме, но маргинальность всего направления для отечественной историографии. Показательно, что на русском языке раньше вышел перевод дискуссии о “русской душе” ориентализма,^[7] чем положивший ему начало томик Саида.
Русский перевод “Ориентализма” пришлось ждать больше пятнадцати лет. Небольшие отрывки из введения, послесловия и 2-й главы появились на русском языке в 1995–2003 гг. “Первой ласточкой” были отрывки, почему-то опубликованные в журнале “Искусство кино” и с искаженной фамилией автора (Сэйд).^[8] Сам Саид анонсировал русский перевод еще в послесловии к изданию 1995 г.^[9] Но ему не довелось дожить до выхода самой популярной своей книги на русском языке. На отечественных русистов и востоковедов надежды было мало. Последние вообще не заметили ориентализма и многолетней полемики вокруг него, отделываясь реферированием отдельных публикаций на эту тему.^[10] Дело пошло, когда в него включились философы и журналисты. В 2006 г. в петербургском издательстве “Русский мир” вышел первый полный русский перевод книги, подготовленный и прокомментированный доцентом филфака Санкт-Петербургского университета А. В. Говоруновым. Подробное послесловие с анализом жизни и творчества Саида к русскому изданию “Ориентализма” написал главный редактор интернет-портала Агентство политических новостей журналист с философским образованием К. А. Крылов.
Когда их книжка попала мне в руки года два назад, мне как востоковеду-арабисту и историку Российской империи сначала захотелось поблагодарить обоих авторов за проделанную ими огромную работу. Перевод потребовал немалой эрудиции. Саид упоминает сотни имен из новой, средневековой и древней истории, щеголяет цитатами из десятков произведений на английском, французском, немецком, арабском и турецком языках. С этой частью работы переводчик в основном справился. Подавляющее большинство имен, от Геродота и Эсхила до Сильвестра де Саси и Таха Хусейна, передано грамотно, в устоявшейся русской транскрипции. Хуже обстоит дело с дорогими сердцу востоковеда именами классиков ориенталистики. Перевранными оказались имена Дози (не Доци!), Марголиуса (не Марголиут!), Мьюра (не Мюир!), Нёльдеке (не Нольдеке!), Снука Хюргронье (не Хергронье!). Имя Коссэна де Персеваля принято писать через оборотное “э”, фамилии Гольдциера и английского историка Карлейля – с мягким знаком после “л”. Французский медиевист Анри Пиренн передается по-русски с двумя “н” в фамилии. Описанная Флобером Кючук-Ханем будет писаться через “ю” с учетом звучания турецкого слова küçük – “маленький”, согласный “л” в артикле перед именем Хасана ан-Нути ассимилируется в “н”. Правда, многие имена узнаваемы – менее известные широкой публике фамилии переводчик привел в скобках в оригинале. Непонятно только, почему он передал имя основателя ислама на персидский лад как Мохаммед, в то время как Мухаммед был арабом. На с. 248 ошибка в названии “города пророка”. Я бы назвал его попросту Мединой, а если следовать строгой арабистической транскрипции, то не ал-Мадиной, а изафетной конструкцией Мадинат ан-Наби. Учитывая популярный характер издания, первое написание предпочтительнее. Название знаменитой египетской мечети-медресе на с. 584 принято писать аль-Азхар, а не Эл-Азхар.
Эти и другие огрехи вызваны отсутствием у книги хорошего научного редактора и легко исправимы. Это лишь признаки падения уровня постсоветских изданий и еще полбеды, хуже другое. При чтении перевода постепенно начинает раздражать его язык. Многие слова даже не переведены, а переданы кириллицей. Я не говорю про вошедшие в постсоветскую научную лексику многочисленные англицизмы вроде миметических артефактов, концептов и репрезентаций. Но почему этнологическое обобщение названо “методом антропологической генерализации” (с. 188), арабистика – “арабскими исследованиями” (с. 449), банальный словарь – вокабуляром (от англ. vocabulary, passim), а воображаемая география (кстати, устоявшийся термин) – имагинативной (от англ. imaginative, passim)? Саид боролся с эссенциализмом, выводящим Восток за пределы истории и абсолютизирующим его. Это словцо у нас прижилось, но не придуманная Говоруновым на с. 517 “антиэссенциальность”. Непонятно звучит заимствованное Саидом у Мишеля Фуко понятие “контролируемой деривации” (англ. controlled derivation от франц. dérivation controlé, с. 184). Последний случай показывает, что легкое “переворачивание” французских слов в английские (и наоборот) не проходит в русском языке. Все это придает переводу тяжелый наукообразный стиль, совершенно отсутствующий в оригинале.
Саид с самого детства прекрасно знал английский наряду с арабским. Он любил игру слов, иронию и литературные аллюзии. Почти все это в русском переводе угроблено. Перевод назывных предложений сделан гладко, но в передаче оттенков значений А. В. Говорунов путается, добавляя лишние поясняющие слова и теряясь при передаче модальных глаголов или сложных времен. Есть и явные смысловые ошибки. Например, на с. 8 мы узнаем, что “американский способ понимания Востока оказывается значительно менее плотным (?!)”. На самом деле английское слово dense употреблено здесь в значении “тупой”, “твердолобый”. Наклонность к калькированию ставит переводчика в тупик при простейших идиомах. Так, на с. 33-34 “I have in mind” переведено не “мне приходит в голову”, а “я держу в уме незабываемый портрет…”?! Многое потеряло смысл. Например, на с. 114 сказано: “ориентализм абсолютно анатомичен и энумеративен: пользоваться его вокабуляром, значит участвовать в разделении Востока на поддающиеся управлению части”. На человеческом языке эта фраза означает: “ориентализму свойственно анатомировать и исчислять: использование его словаря означает участие в расчленении восточных народов (англ. Oriental) на управляемые части”. Крайне неуклюже звучит: “Восток (Orient) стал научной категорией, означающей то, во что современная Европа за непродолжительное время превратила все еще сохранивший свое своеобразие восток (East, на с. 143-144)”. В эпиграфе из Маркса sich vertreten следовало передать как “представлять свои интересы”, иначе вырванное из контекста “они не могут представлять себя” непонятно.^[11]
Примеры переводческих глупостей можно приводить до бесконечности. Вся книга полна ими. Порой встречаются настоящие “перлы”, вроде “И если Анкетиль раскрыл перед нами широкие перспективы, то Джонс их захлопнул…” (на с. 121). Говоря об ужасавших европейских колонизаторов ислам и азиатщину, Саид пишет на с. 143 про придуманные ими средства “побороть столь ужасающие и неизменные величины”, заменив их “тепличными созданиями”. У Говорунова речь здесь почему-то заходит про “преодоление столь грозных констант” с помощью “парниковых, искусственных сущностей”. Или на с. 463: “В промежутке между жесткой и мягкой школами процветают более-менее разжиженные версии прежнего ориентализма, иногда сформулированные на новом академическом жаргоне, иногда – и на старом”. На человеческий язык последнее предложение можно перевести так: “Между школами жесткого и более либерального толкования старого ориентализма появилось вместе с тем немало более или менее выхолощенных его разновидностей”. В заключение приведу пример бессмысленного цитирования. Культура для Саида не органическая, а искусственно собранная сущность. Последнее он подчеркивает медицинским термином articulation, которое служит обозначением профессии доктора Венуса в “Нашем общем друге” Диккенса. Это слово без перевода и какого-либо комментария сохранено в переводе Говорунова (с. 233). Читатель долго будет недоумевать, что это за профессия такая, если не найдет нужное место в романе, где на визитной карточке Венуса красуется надпись: “препарирует и собирает (articulation) скелеты”.^[12]
Резюмируя оценку русского “Ориентализма”, приходится признать его низкое качество и недостоверность. К сожалению, едва ли не каждый перевод с иностранного на русский сегодня никуда не годится. Причина этого кроется в гибели советской переводческой школы и общем одичании переводчиков, издателей (да и большинства читателей). Отмечу еще одну бросающуюся в глаза особенность русского издания Саида – его непрофессионализм. Простого взгляда на комментарии достаточно, чтобы понять, что их составители, как говорится, не в теме. Это заметно по ошибкам в передаче заголовков классических востоковедческих трудов, например, одного из главных предметов критики Саида – книги Эдварда У. Лейна о Египте времен Мухаммеда-Али. Характерно, что в примечании 57 на с. 577 Лейн назван историком, хотя он был скорее филологом. Комментатор, видимо, не знал, что книга Лейна давно издана по-русски под редакцией известного арабиста В. В. Наумкина.^[13] То же можно сказать про неизвестные ему русские переводы Грюнебаума и Таха Хусейна. Ему, похоже, незнаком и старый русский перевод писем Флобера, которые даются на с. 160-161 в двойном переводе с английского. Введение 2003 г. к самому “Ориентализму” было забыто и не вошло в русское издание. Среди нескольких сотен примечаний немало совершенно лишних, а про концепции воображаемой географии и пограничья-фронтира ничего не сказано. Некому было поправить переводчика Саида, приписавшего востоковедам колониальной эпохи заслугу придумывания “ортодоксального ислама” (с. 162). Наконец, отмечу от себя, что ни друзов (прим. 106 на с. 508), ни нусайритов (прим. 66 на с. 577) не стоило называть сектами. Такое определение, восходящее к колониальной ориенталистике, совершенно не соответствует истине.
Еще более странное впечатление складывается после чтения послесловия. Его автору не откажешь в эрудиции. К. А. Крылов неплохо изложил здесь жизненный и научный путь Саида, в особенности его двойственное мироощущение как арабского беженца с Ближнего Востока и американского гражданина, отношение к арабо-израильскому конфликту и палестинскому движению сопротивления. Серьезных ошибок в этой части работы не так уж много. Конечно, не стоило путать историка Лари Вульфа, написавшего “Изобретая Восточную Европу”, с плодовитым автором фэнтези Лари Нивеном. Есть ошибки в определении некоторых имен и ближневосточных реалий, например, движения Фатах.^[14] Намного больше раздражает странный, по-журналистски бойкий, но малочленораздельный стиль послесловия в духе Сорокина или Пелевина. Понятно, у каждого свои литературные вкусы, но какое отношение все это имеет к Саиду и его книге? Сам очерк, который Крылов назвал “Итоги Саида: жизнь и книга”, открывает гневная филиппика против слинявшей на “гнилой Запад” низкопоклоннической российской интеллигенции. Говоря об интеллектуализме Саида, он вдруг вспоминает какую-то неприятную для себя ассоциацию и пишет буквально следующее:

““Интеллектуал”. Импортное словцо замаячило в умах “дорогих россиян” в начале девяностых, когда остатки советской интеллигенции кинулись, как крысы, бежать из потерпевшего крах сословия и искать себе новое место. “Интеллектуал” в ту пору звучало почти так же солидно, как “брокер”, и много обещало, например, хлебное место в каком-нибудь think-tank’e. Получилось по-другому: те, кто успел пробиться на относительно умственную работу (в пиар или “политтехнологи”), быстренько открестились от менее удачливых собратьев. Словцо же “интеллектуал” потеряло в рейтинге, зачахло и в конце концов сдохло от первой же шутки: злоязычный Виктор Пелевин в очередном романе написал, как десять тысяч советских интеллигентов целовали зад красному дракону, но втайне мечтали о зеленой жабе, которая, по слухам, платит за то же самое в тысячу раз больше. И зеленая жаба пришла, но выяснилось, что ей не нужны десять тысяч целовальников, а нужны три специалиста по глубокому минету – которые теперь и называются этим самым словом на “И”. На исторической родине зеленой жабы понятие “интеллектуал” подразумевает нечто прямо противоположное. Как правило, это высокоавторитетный (а иногда и высокопоставленный) нонконформист, добившийся признания в какой-нибудь области отвлеченного знания, или, как стало модно говорить после Бурдье, “обладающий значительным символическим капиталом”...”^[15]

Крылов вообще проявляет какой-то повышенный интерес к теме секса, зачем-то приплетая к Саиду, кроме Пелевина, набоковскую Лолиту и этнологические опыты со свободной любовью на Самоа американки Маргарет Мид. Чуть ли не главным символом порабощенного колонизаторами и востоковедами Ориента он сделал брошенную им в добычу женщину Востока, “ждущую, чтобы ее соблазнили, похитили и изнасиловали”.^[16] Попутно он обругал феминисток, которые мне, например, тоже не нравятся, но не имеют никакого отношения к ориентализму, как и не замеченные Саидом, но дорогие автору послесловия Блаватская с Гюржиевым. В результате у Крылова получилось нетрадиционное прочтение “Ориентализма” в духе солдата с кирпичом из старого советского анекдота или бабника и утописта Семеныча из “Москвы-Петушков”, замечавшего во всемирной истории лишь ее альковную сторону. Крылов, несомненно, “продвинут” в вопросах глубокого минета и других сексуальных ухищрений и разбирается в них куда больше, чем, скажем в арабской орфографии. Никто не тянул его за руку. Приводить арабские эквиваленты имен и названий политических организаций не было никакой необходимости, но он их привел, только забыл, что по-арабски слова пишутся не слева направо, а справа налево и, к тому же, связываются друг с другом, а не пишутся в отдельно стоящей позиции. В результате получился какой-то новояз, точнее новопис, к сожалению, непонятный самим арабам!
Кроме интереса автора послесловия к вопросам секса и арабскому алфавиту, в глаза бросается его нелюбовь к интеллигентским постмодернистским изыскам, что видно уже из приведенной выше цитаты, в которой он походя обругал язык и стиль, введенные в гуманитарные науки с легкой руки Пьера Бурдье. В других своих статьях, например в “Русских ответах” 2006 г., Крылов не устает изобличать “пустословие” постмодернистов. Приведу один яркий отрывок в стиле только что процитированного лирического отступления: “Интеллектуальная жизнь нашей газоспасаемой Эрефии разнообразием не балует. Если честно, она всё больше напоминает захолустный колхозный рыночек семидесятых каких-нибудь годов. Под выцветшими тентами кемарят две бабуси, карауля связки переводного и домашние закатки с несвежим психоанализом… угрюмый мужик с ведром мочёного постмодерна… какая-то замученная жизнью тётка, напялившая, несмотря на жару, фофудью и вязаный катехон, протирает подолом русскую религиозную философию… у самого входа трётся потертого вида хмырь, он толкает кой-чё привозное, ‘до лягальной дискурсы не допущённое’... В общем, уныние”.^[17] Все это звучит тем более странно, что разбираемый Крыловым Саид постмодернистской мовью как раз увлекался, Бурдье и Фуко почитывал и возводил сам ориентализм в ранг “лягальной дискурсы”. Но Саида Крылов не ругает, а хвалит.
Чем же пленил его арабо-американский интеллектуал? В “Ориентализме” Саида он увидел руководство к действию у “нас, …на огромном и страшном Востоке Европы”. Саму Россию в своем послесловии Крылов не называет, ограничившись намеком на “область мира” “к северу от Иерусалима, к востоку от Польши”. Современная история и недавнее прошлое России и родины Саида, согласно Крылову, обнаруживают немало сходства. Обе они жертвы грубого насилия Запада, не желающего знать о них правды и не позволяющего им говорить ее самим. Поэтому запоздалый русский перевод “Ориентализма”, по его мнению, “подоспел вовремя: не столько как интересное интеллектуальное упражнение, сколько как образец рассуждения о проблемах, касающихся нас больше, чем нам хотелось бы думать”.^[18] Иными словами, Крылов увидел в концепции Саида программу действий, которая может помочь России освободиться от политического и идеологического засилья США, поработивших страну при помощи проамерикански настроенной правящей верхушки и холуйской прозападной интеллигенции.
Ключ к крыловскому прочтению Саида дают его публицистические эссе о национальном вопросе, науке и геополитике. Их пафос – в противопоставлении национальных интересов русского народа враждебной космополитической империи США, дорвавшихся до мирового господства после распада Советского Союза. Неолиберальные западные ценности для Крылова – пустая риторика, потребная для прикрытия гегемонистских устремлений Запада, наглого американского мачизма. “Словосочетание ‘интересы демократии’ эквивалентно словосочетанию ‘американские интересы’… Конечно, существуют ‘демократические страны’, – иронизирует он, – но это… ‘страны, принадлежащие Америке, контролируемые Америкой’”.^[19] Декларации о строительстве демократии, щедро расточаемые постсоветскими режимами, служат лишь признанием американского диктата (и средством выклянчить себе новые подачки с Запада). Путь к освобождению России и выходу страны из глубокого духовного кризиса Крылов видит в поддержке и развитии русской национальной школы и фундаментальной науки.^[20] Россия должна служить не Америке, не инородцам, а русским, считает он. “Роль полукровок и инородцев как демиургов русской культуры, мягко говоря, сильно преувеличена”.^[21]Многонациональный характер страны – лживая пропагандистская уловка русофобов.
В Саиде Крылов увидел единомышленника, в творчестве которого его занимают прежде всего антиглобализм и антиамериканизм. Неслучайно львиная доля послесловия посвящена разбору значения арабо-израильского конфликта в творчестве Саида. Про “Ориентализм” Крылов вспомнил только к концу своего рассказа, в 8-й главке из 10-ти. Еще одна стержневая тема послесловия – публицистические “дуэли” Саида с западными арабофобами и крайними арабскими националистами. Возможно, в этой черте биографии Саида Крылов увидел нечто автобиографичное. Несмотря на обилие титулов, которые он носит, сам он занимает в русском национализме место не менее маргинальное, чем Саид среди арабских националистов. Это интеллектуал от умеренных патриотов, член Конгресса русских общин, в 2005–2007 гг. президент Русского общественного движения, главный редактор “Спецназа России” и газеты “Русский марш”, выступающий против бритоголовых “этнонационалистов” за культурный “русизм, …проповедующий верность и преданность своей нации, политическую независимость и работу на благо собственного народа”.^[22] Маргинальность русских националистов круга Крылова заметна и в малотиражности их изданий (включая московский “Русский мир”, публикующий русскую и (пост)советскую поэзию и публицистику от Е. Боратынского и С. Аксакова до С. Есенина, В. Солоухина, И. А. Ильина и… А. С. Панарина), и в ограниченности их влияния в оппозиционных журналистских кругах. Признаком ее служит и забавная религиозная принадлежность Крылова, относящего себя, в противовес официозному ныне православию, к “благоверным (зороастрийцам)?!”.^[23]
Как уже говорилось, появление русского “Ориентализма” не вызвало особого отклика у русских гуманитариев и журналистов, но отдельные реплики в прессе и Интернете были. У Саида оказались как сторонники, так и противники – последних, пожалуй, больше. Разделило их не толкование тонкостей ориентализма, а собственные политические симпатии. Саида хвалят наши “государственники” и “почвенники”, ругают “западники”. При этом и те, и другие в целом понимают “Ориентализм” в духе К. А. Крылова, как “эдакий антизападный манифест западного араба”.^[24] Такое прочтение заголовка книги предопределило поддержку русского Саида сторонником официальной народности, президентом Фонда эффективной политики Глебом Павловским.^[25] Журналист и коллега Крылова из “Спецназа России” Егор Холмогоров в статье “Счастье быть русским” пошел дальше автора послесловия, пожалев, что у извращенной и оболганной Западом России не было своего “Эдуарда Саида, который решительно бы расправился с аналогичным колонизаторским мифом о ‘загадке русской души’, принципиально непохожей на душу европейского человека… Загадочная и мятущаяся, разорванная противоречиями ‘русская душа’, – продолжает он, – нужна Западу прежде всего как кривое зеркало, которое можно подставить России, когда она особенно опасна, и вынудить ее убраться из ‘цивилизованных’ земель в свою сокровенную глушь”.^[26]
Поклонники Америки и неолиберальных свобод, наоборот, осудили творца “Ориентализма” за “ненависть к Западу”, льющую воду на мельницу арабских террористов и исламистов.^[27] Более эмоциональные женщины обрушились на Саида за его “недооценку объективности научного знания” (Майя Кучерская).^[28] “Очень хочется увидеть исследование – основательное, академичное, объективное – о том, как люди неевропейских, нехристианских культур воспринимали пришельцев-европейцев. Неужели они – на том, скажем, основании, что не собирались господствовать над европейцами – понимали их адекватно и вообще искренне и бескорыстно стремились к такому пониманию? Не упрощали их? Не подгоняли ли под издавна заготовленные и хорошо обжитые стереотипы собственных культур? Где бы об этом прочитать?” – восклицает Ольга Балла из НГ-Ex libris’а, попутно охаявшая “Ориентализм” как “построение глубоко вторичное по отношению к Фуко”.^[29] “Главное в книге Саида – не постановка проблемы и не ряд более или менее доказательных примеров, но обличительный тон в адрес западной цивилизации… В своих исходных посылках Саид близок европейскому марксизму, считая разоблачение ‘независимых’ интеллектуальных конструкций”, – пишет Ян Левченко в одной из первых (редких) рецензий, последовавших за появлением в 2006 г. русского “Ориентализма”.^[30]
Наши “легальные марксисты”, включившиеся в спор о русском “Ориентализме”, с этим не согласны. В их органе “Левая Россия” Илья Иоффе умеренно похвалил концепцию книги, отметив ее вторичность по отношению к “более научному” и фундаментальному обличению пороков колониализма и империализма классиками марксизма, посетовав на “полное отсутствие у Саида классовой перспективы”. По его вескому мнению, “для марксистов в подходе” Саида “нет никакого откровения” (о партийности в искусстве и социальном заказе писал еще Ленин, а о капиталистической подоплеке увлечения в Европе Востоком – сам Маркс), но “даже и марксисту будет небезынтересно ознакомиться” с критикой идеологии европейского колониализма у Саида. Иоффе верно отметил большую, чем у постмодернистских предшественников Саида, легкость изложения теории в “Ориентализме” (правда, пропавшую в русском переводе). Самому рецензенту больше нравится стиль Акунина и Донцовой (что ж, о вкусах не спорят), но писать Саид определенно умел, это не вызывает у Иоффе сомнений. Создатель “Ориентализма” задел Иоффе непочтительным отношением к публицистике Маркса, но в целом теоретик умеренных российских марксистов одобрил появление русского перевода Саида. “Российскому читателю книга будет интересна ещё и потому, что и в отношении России Западом была выработана система взглядов, по многим параметрам аналогичная Ориентализму”.^[31]
Мысль Иоффе о полезности обращения к Саиду в борьбе с “натиском империалистического зверя” на Россию парадоксальным образом разделяют крайне правые. Наиболее ярко и хлестко их взгляды выразил анонимный журналист из небезызвестной газеты “Завтра”, публикующий свои фельетоны под псевдонимом Исраэля Шамира. Еще до появления русского “Ориентализма” он откликнулся в ноябре 2003 г. на смерть Эдварда Саида большой революционной статьей, в которой воздал должное его вкладу в “противодействие иудео-американскому стремлению к мировому господству”. Здесь “Ориентализм” дается глазами сталиниста. По мнению Шамира, Саид пришел своим путем к высказанной товарищем Сталиным еще в 1938 г. глубокой мысли о том, что экономический базис определяет идеологическую надстройку, подтвердив и его более поздние провидческие предупреждения о сионистской угрозе с капиталистического Запада. “Эдуард Саид не мог в одиночку справиться с мощной иудео-американской информационной махиной, но он объяснил ее устройство. Как мудрый ворон из толкиновского ‘Хоббита’, он указал на уязвимые места дракона. Он объяснил жизненную важность битвы за нарратив, сражения за дискурс, за духовный аспект наземной войны. Саид понял, что объяснение мира, произведенное англо-американскими учеными и обозревателями, предшествует завоеванию, что за мантией застенчивых профессоров скрываются пушки авианосцев… Сейчас мы начинаем осознавать, как нам не хватает Эдуарда Саида”.^[32]
Так неожиданно для себя, уже после своей кончины, американский интеллектуал послужил делу борьбы с мировым “жидо-масонским заговором” за арабов и русских.

“Накачанные до краев махровым расизмом, многие евреи верят в свою бесконечную гениальность, – вещает Исраэль Шамир, – которой только мешают “гои” – будь то русский Афоня-пьянчуга или тупой чурка Ахмед. Этот приятный мираж разлетался на куски при появлении Эдуарда Саида, поскольку израильским евреям не удалось вырастить своими силами подобного мыслителя... Эдуард Саид был арабом, и его труды часто относятся к арабским проблемам. Но эти проблемы и предлагаемые им решения универсальны. Они подходят для всех, кого новые хозяева мира считают ненужными и лишними. Злые мудрецы, с которыми боролся Саид, в равной степени враждебны рабочему из Детройта и палестинскому феллаху, русскому ученому и французскому писателю… “Танки мысли” так же необходимы в войне, как и танки Т-84. В то время как в постсоветской России квалифицированные философы зачастую торгуют в ларьках, в Америке возникла огромная система think-tanks, где философы создают планы завтрашнего дня. Ведущий think-tank Америки, их ЦПШ – JINSA, The Jewish Institute of National Security Affairs, Еврейский Институт по вопросам национальной безопасности... Сегодня “танки мысли” JINSA нацелены на арабов, газеты пишут об исламе с лихостью Вольтера, профессора объясняют “арабский незрелый ум”, а члены JINSA командуют в оккупированном Ираке и Афганистане. Но завтра, как и вчера, JINSA может направить огонь на Россию….”^[33]

Что и говорить, сильно сказано! Конечно, нужно сделать скидку на аудиторию газеты “Завтра”. Но схожесть ассоциаций российских авторов из самых разных политических лагерей при оценке Саида знаменательна. Как и Крылов (писавший, к слову сказать, русские фэнтези под псевдонимом М. Ю. Харитонова), Шамир оказался поклонником жанра фэнтези, мешая в своем бойком, но путаном изложении “Ориентализма” классиков марксизма-сталинизма с Толкиеном. “Мудрый Ворон”-Саид венчает ряд идейных борцов с американским империализмом наряду с “Антонио Грамши, Че Геварой, Бодрияром, Александром Прохановым, Владимиром Сорокиным и Виктором Пелевиным”.^[34] Как тут не вспомнить художественные экзерсисы Крылова à la Сорокин-Пелевин по адресу постмодернистов и его сарказм по поводу постсоветских интеллигентов, продающих свои умы в американские think-tanks. Поразительнее же всего, что “правые” и “левые”, русские националисты и либералы разделяют одни и те же вздорные представления об “Ориентализме”. При чтении всей этой полемики меня не оставляло ощущение, что все, опубликованное о Саиде на страницах отечественной прессы, носит абсурдный (если не маразматический) характер. Чтобы проверить себя, я перечитал “Ориентализм” и убедился – ничего из того, что ему приписывают в России, Саид не писал. По признанию одного из критиков, с Саидом “крайне затруднительно вести рациональный диалог. Он существует в каком-то своем, особом пространстве”.^[35] Замечание исключительно верное. Оставаясь в позитивистской системе координат, скажем, советского марксизма, его просто невозможно понять. Эссенциализм российских критиков и релятивизм творца “Ориентализма” несовместимы.
В какой-то степени непонимание “Ориентализма” “правыми” и “левыми” в России вызывает в памяти споры, случившиеся за рубежом (в Соединенных Штатах, Западной Европе и на Ближнем Востоке) после выхода первого издания книги Саида. Интересно, что тогда больше всего хлопот автору доставили как раз “друзья” книги, увидевшие в ней антизападный памфлет (как позднее случилось и в России). В послесловии 1995 г. Саид вынужден был специально оговаривать для непонятливых, что “не собирался защищать и даже обсуждать Восток”. Эта же мысль проходит красной нитью в предисловии 2003 г. Тем не менее Саиду пришлось признать, что его “‘Ориентализм’ чаще понимают как своеобразную поддержку класса порабощенных (протест со стороны униженных и оскорбленных), чем как поликультурный критический анализ того, как власть пользуется знанием для распространения своего влияния”.^[36]
Речь идет не об искажении концепции, а о непонимании языка и аргументации автора. На протяжении своей книги Саид не устает повторять, что для него Восток ориенталистов – не объективная истина, а фикция, точнее стереотип об инаковости и отсталости. Никакого иного, “правильного” Востока он искать не будет. Его цель – не обличить нехороших колонизаторов и ориенталистов, а проанализировать их писания и действия. Главное в подходе Саида – отказ от эссенциализма позитивистской науки XIX–ХХ вв., критика глобальных теорий, а не создание еще одной им на замену. Между тем, как мы видели, вся русская полемика вокруг “Ориентализма” крутится около обсуждения чуждых Саиду эссенциалистских понятий “обличение”, “объективное знание”, “Восток” и “Запад”, “культура”, “цивилизация”. Саида упрекают в том, что он не построил стройной всемирной теории, зачем-то сравнивая его с разными ненужными классиками от Маркса до Гумилева.^[37] Бесцеремонность критиков и переводчиков доходит до того, что в краткой аннотации на обратной стороне обложки книги утверждается, что под ориентализмом Саид понимал неправильную “позицию одной цивилизации (европейской) по отношению к другой (арабо-исламской)” в “системе репрезентаций Востока со стороны Запада”. Можно ли придумать больший абсурд, начисто лишив смысла все, о чем писал Саид, не дав себе труда прислушаться к его доводам?
Подводя итоги нашего обзора, можно констатировать печальный факт: появление русского “Ориентализма” не помогает понять Саида. В России его книге пока не грозит участь стать бестселлером, как это случилось, скажем, в Швеции 1990-х годов. Широкой научной дискуссии в обществе вокруг нее не получилось. Несмотря на все потуги отечественных журналистов, чуть ли не все, что писалось об “Ориентализме” в Рунете и прессе, не имеет никакого отношения к современной науке о Востоке и России. Приведенные выше цитаты дают бесконечный набор примеров непонимания и перевирания Саида, доходящего порой до полной бессмыслицы.
Список перлов наукообразной глупости вокруг русского “Ориентализма” можно было бы продолжать до бесконечности.^[38] Показательно, что в спорах об “Ориентализме” не принял участия ни один серьезный историк или востоковед. Все авторы, цитировавшиеся в этом обзоре, от Крылова до Иоффе и Шамира, – лишь маргиналы от публицистики и политики. Их прочтение Саида политически ангажировано. Представление об антиамериканской направленности его книги сближает Россию с целым рядом регионов Третьего мира, включая арабский Ближний Восток.
Дело здесь не только и не столько в дикости неподготовленного читателя. Не последнюю роль в появлении такого предубеждения сыграли общие настроения вокруг ближневосточной проблемы 1970-80-х годов, не оставившие в стороне и самого Саида. Русскоязычный читатель слабо знаком с “Ориентализмом” и другими академическими работами Саида, гораздо более популярны у нас его публицистические статьи о ближневосточной проблеме, многие из них появились на русском языке раньше основной книги Саида.^[39] Проблемы арабов и Израиля ближе широкой русскоязычной публике, чем постмодернистские академические изыски. Так сложилось еще во времена борьбы Советского Союза с “израильской военщиной” в конце 1960-х годов. И хотя эта тематика никогда не вызывала в России такого же накала страстей, как на Ближнем Востоке или в Западной Европе, за последние полвека она сохранила свою популярность. В целом же адекватно воспринимать Саида российским гуманитариям мешает мертвый груз позитивистских традиций ХХ в., клише времен холодной войны и анахроничный эссенциалистский понятийный аппарат. Что говорить, если доморощенные философы ведут речь об “очевидной исчерпанности постмодернистского теоретизирования”, призывая к независимой от Запада саморефлексии и созданию нашей, российской, общественной теории.^[40]
Нелепые журналистские споры вокруг русского “Ориентализма” выводят нас на еще одну серьезную проблему. Одной из задач его создателя было подорвать монополию востоковедов на изучение Востока. Саид немало сделал для критики позитивистской академической науки ориенталистов в частности и профессионального метазнания вообще. Между тем, в постсоветской России профессиональные историки его книгу не приняли, а непрофессионалы от журналистики не поняли, доведя концепцию ориентализма до абсурда. Не значит ли это, что усилия Саида в данном направлении оказались тщетными? Я смею надеяться, что нет. Ведь поняли же его десять-пятнадцать лет назад те историки-русисты и занимающиеся мусульманскими окраинами России исламоведы, о которых уже говорилось в начале нашей рецензии. Но тогда нужен ли перевод с английского, на котором Саида читали и продолжают читать те немногие, кто способен адекватно понять содержание его книг? Я все же думаю, что перевод нужен, хотя бы в учебных целях, для студентов первых курсов университетов. Кроме того, книга уже вошла в состав классики современной гуманитарной мысли. Почему бы и не перевести Саида, тем более что на русский язык уже переведены основные работы его духовных предшественников, от Антонио Грамши до Мишеля Фуко и Пьера Бурдье.^[41]
Хочется надеяться, что будущий переводчик учтет как достоинства, так и недостатки своих предшественников. Книге, конечно же, нужны хороший редактор и предисловие, вводящее читателя в курс дела, а не уводящее его от смысла, который в нее вложил Саид. Этот смысл просто уничтожил в своем послесловии Крылов. Грубейшей ошибкой издания 2006 г. было игнорирование многолетней полемики вокруг “русской души” ориентализма. Будущие издатели и комментаторы Саида не должны пройти мимо уже упоминавшегося на страницах этого обзора “Российского Востока”, работ Сьюзен Лейтон, Остина Джерсилда, Марии Тодоровой, Адиба Халида, Натанаэля Найта, Роберта Джераси и других серьезных исследователей политики знания и власти на восточных окраинах России и соперничавших с ней на Востоке держав.^[42] Оставив в стороне философские вокабуляры и сексуальные изыски Крылова, следует ввести читателя в язык Саида и его предшественников, пояснив, прежде всего, значения гегемонии и дискурсивного анализа, в рамках которого Саид изучает ориентализм, а также связь критики ориентализма Саидом с концепциями фронтира и воображаемой географии. Читателям Саида в России не уйти от сознания собственной маргинальности. Вместе с тем, пора перевести обсуждение актуальных проблем востоковедения и русистики с языка диковатых журналистов и специалистов по глубокому минету на язык современной научной критики.