Создание справочных пособий является непростой историографической задачей. С одной стороны, они стремятся отразить актуальное состояние накопленного эмпирического знания, а с другой – дать представление о современных методологических и теоретических дискуссиях и концепциях, увязывая их с конкретным предметом. Выполнить эту задачу удается с разной степенью успешности.
Прежде всего, существует опасность упрощения в силу вынужденной сжатости изложения. Нередко приходится констатировать гетерогенность в подходах авторов и объемы, выходящие за рамки приемлемого. В самой России после распада СССР издавалось большое количество многотомников, инициированных различными группами авторов и научными организациями, отражавших актуальное на тот или иной момент состояние исторического знания. В отличие от них проекты зарубежных справочных пособий обладают, возможно, тем преимуществом, что они аргументируют и описывают предмет с позиций внешнего наблюдателя. К тому же, завершение системного конфликта благодатно сказалось на интернационализации исследований.
В связи с этим издание “Cambridge History of Russia” ожидалось с повышенным интересом. Почти одновременная публикация всех трех томов Кембриджской истории является одним из ее бесспорных преимуществ, особенно в сравнении с подобным немецкоязычным проектом “Handbuch der Geschichte Russlands”,^[1] издание томов которого затянулось более чем на три десятилетия. Однако три части Кембриджской истории не объединяются общими интерпретационными рамками. Ответственным редакторам Морин Перри, Доминику Ливену и Рональду Григору Суни удалось привлечь к сотрудничеству 84 автора, которые, вне сомнения, являются ведущими специалистами в своей области. Подходы, используемые ими в исследованиях, нашли отражение и в написанных ими разделах справочника. Все три тома следуют общей, все еще спорной, но давно принятой схеме периодизации; каждый из них предваряет редакторское введение, описывающее концепцию тома и отчасти противоречащее концептуальным установкам отдельных авторов. Такое противоречие заложено в самой природе подобных амбициозных проектов и в целом не сказывается негативно на содержании, поскольку, в отличие от однотомных изданий, вряд ли все три тома будут прочитаны студентом или исследователем в хронологическом порядке от первой до последней страницы.
В своей рецензии на Кембриджскую историю^[2] Хельмут Альтрихтер по праву проводит связь концепции данного коллективного труда с “Курсом русской истории” В. О. Ключевского, указывая, что национально-русская история Ключевского есть история освоения и колонизации пространства. При подобном рассмотрении история России проецировалась каждый раз назад, причем за исходную точку бралась территориальная протяженность, имевшая место на тот или иной момент времени. В итоге получалось следующее: несмотря на то, что отдельные регионы, этносы и конфессии инкорпорировались в историографический контекст, они, тем не менее, не обретали в нем самостоятельности. Так же обстояли дела и в советской историографии: под грузом идеологических установок, указывавших путь к идеальному коммунистическому будущему, религия играла такую же малозначительную роль, как нация или этнос, и, хотя и были некоторые повороты, история продолжала писаться как великорусская. Невзирая на то, что во введениях к западным изданиям содержались указания на данную потенциальную опасность, ее с трудом удавалось избежать. Эдгар Хёш в своем введении к обзору русской истории приводит замечание Георга фон Рауха о характерности для России сосуществования “государственной целостности и национальной многоукладности”, в конечном итоге он фокусируется в своих интерпретациях на государственной территории,^[3] следуя в этом за Гюнтером Штёклем^[4] и прочими авторами добротных и популярных студенческих “однотомников”. Андреас Каппелер первый развил тезис фон Рауха,^[5] последовательно включив аспект многонациональной империи в свой нарратив российской истории.^[6] Недавно Роджер Бартлетт представил попытку описания истории России через призму крестьянского общества (peasant society).^[7] При этом первостепенное значение для него имели не территория или нация, а экономические способы хозяйствования до и после 1917 года. Георгий Вернадский во главу угла своей евразийской многотомной истории ставил пространственный аспект и его влияние на историю России.^[8]
При написании немецкоязычного “Пособия по истории России” (“Handbuch der Geschichte Russlands”) попытки применить аналогичные общие интерпретационные рамки к российской истории не предпринимались. Однако уже сам объем данного пятитомного издания естественным образом предоставлял гораздо больше пространства, чтобы избежать упрощенных до территориального аспекта интерпретационных схем. Тем не менее одно из центральных мест, по крайней мере в первых трех томах, занимали споры с интерпретационными подходами советской исторической науки, которые полностью утратили свою релевантность после распада Советского Союза. Однако при взгляде на “Cambridge History of Russia” кажется, что эта дискуссия еще не окончена. В определенные периоды развития советской исторической науки, когда советский тип развития сравнивался с капиталистическим в контексте тогдашнего идеологического противостояния, историки прибегали к парадигме многоукладности, т.е. по сути разнообразия и параллельного сосуществования различных общественных и экономических форм в дореволюционной царской империи.^[9]
То, что в свое время являлось вспомогательной конструкцией, после распада Советского Союза обрело (уже в ином обличье) новые перспективы. Гетерогенность и разнообразие вполне могли бы послужить той образующей парадигмой, которая объединила бы авторов “Cambridge History of Russia”. Речь идет о полифонии, в которой хотя и отсутствует телос советской многоукладности, но различное описание многообразия феноменов напоминает о нем. 84 автора приняли участие в написании трех томов, каждый из которых отличается принципом структурного построения и представляет отличающиеся друг от друга подходы. В то время как модернизационные теоретические подходы, которые в немецкой историографии можно отнести, как правило, к разряду социальной истории, представлены лишь в отдельных статьях (прежде всего в третьем томе), основная часть текстов придерживается историко-культурной методологии. Историко-политические подходы имманентны самому жанру справочника. Однако экономической истории отводится весьма незначительное место – факт несколько досадный, но с учетом культурного поворота в историографии мало кого удивляющий.
В то время как первый том (история до 1689 года) делится хронологически на три основных раздела, разделы второго тома (1689–1917) носят сугубо тематический характер, а в посвященном XX веку третьем томе разделы выстраиваются поначалу хронологически, а затем трактуются “themes and trends”.
Редакторы каждого тома пытаются обобщить в своих введениях отдельные статьи, что позитивно отличает их от редакторов многотомного немецкого “Справочного пособия по истории России” (“Handbuch der Geschichte Russlands”). Для Перри период до 1689 г. является временем становления “допетровской России”, к ключевым проблемам которого относятся династия и правление Рюриковичей, проблема наследия, подъем Московского удельного княжества и стремительный рост его территории, обусловившие его обстоятельства и следствия территориальной экспансии. Перри разделяет допетровскую историю России на три периода: ранняя Русь и подъем Москвы, 900-1462; экспансия, консолидация и кризис Москвы, 1462-1613; Россия в период правления новой династии Романовых, 1613-1689. Эти три хронологических блока включают отдельные тематические главы, такие как, например, “Киевская Русь” (здесь, в частности, рассматривается проблема наследия Киевской Руси, оспариваемого Украиной и Россией), “Средневековый Новгород”, “нехристианские народы”, “православная церковь”, “крестьянство”, “город и торговля”, “народные восстания”, “политические идеи и ритуалы”, “культурная и духовная жизнь”, “правовая система”, “центральное управление и его институты”. В соответствии с замыслом тома уделяется внимание и фигурам таких правителей, как Иван III или Иван IV (который завоевал Казанское и Астраханское ханства, начал экспансию в Сибирь и, как отмечают некоторые исследователи, положил начало Российской империи).^[10] Перри выделяет наряду с территориальной экспансией другую ключевую проблему – дискуссию о характере самодержавной формы правления (Vol. 1, P. 17). Неограниченная власть и принуждение как характерные черты правления нашли отражение в этом томе, равно как и необходимость поиска консенсуса, и политика как переговорный процесс на периферии – все эти проблемы относятся к константам, к которым обращаются авторы двух других томов “Кембриджской истории”.
Три статьи, составляющие вводную часть второго тома, предлагают, пожалуй, самую глубокую рефлексию проблем Российской истории имперского периода. Доминик Ливен, редактор тома, развивает свои идеи о характере Российской империи^[11] с помощью ставшего популярным в историографии сравнения России с Габсбургской и Османской империями,^[12] в то время как Теодор Викс формулирует принципиальные соображения по национальной политике в империи, а Марк Бэссин размышляет о значении пространства в связи с ее географической протяженностью. Тем самым они задают критерии того, что составляло сущность Российской империи, определявшей себя этим термином после принятия Петром I императорского титула. Однако соображения, высказанные во вводных статьях, не всегда задают формат и содержание последующих разделов – вместо хронологической последовательности открываются тематические поля, в рамках каждого из которых изложение следует своей логике. Второй том состоит из шести разделов: империя, ее культура, ее идеи и идентичности; ее нерусские национальности; российское общество, право и экономика; правительство и управление; внешняя политика и армия; реформы, (Первая мировая) война и революция. В то время как, например, в первом томе, изданном Перри, Ивану IV и даже Борису Годунову посвящены отдельные главы, во втором томе полностью отсутствуют обстоятельные биографические обзоры таких выдающихся правителей, как Петр I или Екатерина II, Александр I или Николай I, и только личности Александра II, “царя-освободителя”, уделяется более или менее пристальное внимание в связи с Великими реформами. Эти пробелы можно объяснить отказом от узкой фокусировки на личностях. Однако, как это показал Матиас Штадельман в своей недавно опубликованной монографии, посвященной династии Романовых, именно самодержавная форма государственного правления в условиях империи имела особое значение.^[13]
В шести частях, разделенных на 31 главу, авторы описывают русскую культуру, политические идеи и наследие 1812 г.; украинцев, поляков, евреев и ислам; экономику и банковскую систему, крестьян и сельское хозяйство, интеллигенцию и свободные профессии, женщин и семью, гендер и правовой порядок, систему правосудия и юристов; центральное и местное управление; царскую внешнюю политику и имперскую армию; наконец, рабочих и революцию, полицию и революционеров, войну и революцию.
В третьем томе, изданном Рональдом Суни, изложение строится по компромиссной схеме, сочетающей варианты организации материала первого и второго томов. В тринадцати главах первой части (“the story through time”) авторы рассказывают хронологическую историю России XX столетия: начало века и Первая мировая война, революция 1917-1918 гг., гражданская война, НЭП, сталинизм 1930-х гг., Отечественная война, Сталин и его окружение, периоды Хрущева, Брежнева и Горбачева и новая Российская Федерация. Вторая часть с ее двенадцатью главами посвящена экономике и демографическому развитию, аграрной политике и крестьянскому вопросу, рабочим и индустриализации, женщинам, нерусским национальностям, западным республикам (Украина, Беларусь, Молдавия и Прибалтика), науке, технологии и модерности, культуре и культурной политике до и после 1945 г. Их дополняют разделы, посвященные Коминтерну и советской внешней политике, внешней политике Москвы во второй половине XX века, а также строительству коммунизма в Советском Союзе.
Таким образом, стремление отдать должное истории России с ее территориальным, этническим, культурным и прочим многообразием в различных по своему содержанию и логике построения разделах приводит к некоторой запутанности. В итоге мы имеем 84 статьи, написанных по большей части с учетом актуальной историографии и собственных исследовательских интересов авторов. Каждая из этих статей – в отдельности или в ее тематическом контексте – представляет немалый читательский интерес. Однако речь (уже) не идет о классическом справочнике, который мог бы заменить аналогичных предшественников.^[14] Рецензируемое издание является, тем не менее, важным дополнением к многотомным русскоязычным обзорам, минимально ориентированным на интерпретации и источники, и представляет одновременно своего рода выставку достижений актуальных методологических и концептуальных направлений в историографии. Но если последние качества относятся к основной функции кембриджской “History of Russia”, то следует сожалеть о том, что авторы, вероятно, ориентируясь на установки издательства, ограничились в своем подавляющем большинстве ссылками на англоязычную литературу. И это понятно, если учитывать целевую читательскую аудиторию. Но поскольку речь идет и об оценках состояния актуальных исследований в той или иной области российской истории, необходимо было бы расширить библиографию русско- и иноязычными изданиями.