Прежде чем перейти к рассмотрению этого чрезвычайно интересного сборника писем, необходимо, на мой взгляд, привести краткие сведения об их авторе, а также о составителе и комментаторе книги.
Столбовая дворянка из старинного российского дворянского рода Ольга Александровна Толстая (1856-1936) родилась в имении родителей Анны Павловны Тихменевой-Бестужевой и Александра Васильевича Толстого в Репьевке Симбирской губернии. Ее отец инженер-поручик А. В. Толстой был известным геральдистом, нумизматом и археологом, много лет принимал участие в раскопках Помпеи. Ольга Александровна в 18 лет выходит замуж за Дмитрия Ивановича Воейкова, чье имение было в 20 верстах от Репьевки. Как и большинство дворянских детей того времени, Ольга Александровна получила блестящее образование и свободно говорила на четырех европейских языках. Стала матерью семи детей, но в возрасте 38 лет овдовела и с помощью брата мужа, известного географа и климатолога Александра Ивановича Воейкова, переехала в Петербург. После большевистского переворота ее большая семья рассеялась, а дочь, Екатерина Дмитриевна, с мужем И. С. Ильиным, офицером русской, а затем колчаковской армии, оказались в Маньчжурии. В начале 1920-х годов Ольга Александровна приехала в Харбин к сыну и дочери, но пробыла там меньше года, поскольку, узнав, что большая часть ее семьи осталась в Петрограде и нуждается в помощи, вернулась туда и прожила там мужественно и достойно до конца своей жизни.
Составитель томика писем Толстой-Воейковой Вероника Жобер, правнучка Ольги Александровны, родилась в 1945 году в Индокитае; ее отца, французского офицера, японцы убили еще до ее рождения, а матери Вероники, Ольге Иосифовне Ильиной (дочери Екатерины Дмитриевны Ильиной), пришлось встретиться со многими испытаниями, пока она не оказалась во Франции. Как вспоминает ее мать Ольга Иосифовна, Вероника в детстве упорно не желала учить русский язык, но в 1961 г. они с матерью и младшей сестрой впервые приехали в СССР к своей бабушке и тете, где ее взгляды изменились. Вероника окончила Сорбонну, стажировалась в МГУ, а ныне она доктор филологических наук, профессор факультета славистики университета Париж-Сорбонна, где преподает русский язык, историю и культуру России, а также автор ряда книг, изданных во Франции и России. Незадолго до смерти ее тетка, известная советская писательница Наталья Ильина, передала Веронике свой архив, в том числе и письма Ольги Александровны. Отмечу, что в российской периодике часть материалов этого архива Жобер уже опубликовала.^[1]
Рассматриваемому ниже сборнику писем предшествует трогательное посвящение: “Моим двум тетушкам, без которых эта публикация никогда бы не увидела свет: Наталии Иосифовне Ильиной (1914-1994), приобщившей меня к русской культуре и истории моей семьи и подарившей мне эти бесценные письма. Екатерине Дмитриевне Воейковой (1920-2004), оказавшей мне огромную помощь в работе над письмами. С большой грустью из-за того, что я не успела это сделать при их жизни”. Далее следует небольшое введение составителя сборника, содержание которого вызывает одно небольшое замечание. Жобер, в частности, утверждает, что увольнение со службы в СССР приводило к лишению жилья (С. 7), а в качестве примера приводится судьба младшей дочери Ольги Александровны Мары в Ульяновске. Но это не совсем так, поскольку приведенный случай касался так называемого служебного жилья, которое предоставлялось организацией или учреждением. Жобер не жила ни в СССР, ни в России, поэтому не могла знать о таких деталях. Этот досадный огрех, однако, компенсирует то, что внимательный наблюдатель в лице профессора Сорбонны талантливо изображает детали своего путешествия на родину предков в декабре 1988 г.^[2]
Как утверждает Жобер, ее прабабушка любила писать письма. В одном из них она признаетcя, что эпистолярный жанр – это ее “ремесло”. Весной 1920 г. ей удается установить связь со своей дочерью и сыном, которые жили в Харбине. Началась оживленная долголетняя переписка, которая не прекращалась до самой смерти Ольги Александровны.^[3]
Рассматриваемая публикация содержит 155 писем Ольги Александровны, хотя и ограничена тремя годами (сама же переписка началась в 1920 г. и завершилась в 1936 г.). Жобер в предисловии к сборнику пишет, что она отобрала именно те письма для публикации, которые наиболее характерно отражают время, впоследствии получившее название эпохи “великого перелома”. Это не первая публикация писем – впервые фрагментарно они были помещены в книге ее внучки Натальи Ильиной,^[4] а в 2003 году в журнале “Континент” Жобер опубликовала часть переписки 1927 г., охватывавшей поездку в Ульяновск к своей дочери и сыну в Москву.^[5] И, наконец, в мемуарах ее внучки О. И. Ильиной-Лаиль опубликованы письма, которые вообще не попали в рецензируемый сборник.^[6]
После распада Советского Союза появилось огромное количество книг, статей, сборников документов, мемуаров, освещающих события конца 1920-х гг. В основном эти публикации касались наиболее трагических сторон истории: уничтожения российского крестьянства (коллективизации), становления системы ГУЛАГа, укрепления сталинского аппарата, начала политики репрессий. На этом фоне довольно редки публикации материалов-первоисточников о повседневной жизни в стране, которые могли бы стать предметом исследователей Alltagsgeschichte.^[7] Поэтому нельзя не согласиться с составителем и комментатором этого собрания частных писем, подчеркивавшим, что именно письма, в отличие от дневников и мемуаров, как правило, написаны по горячим следам событий. Авторы их оставляют свидетельства без оглядки, им не изменяет память, они не пытаются приукрашивать или подтасовывать факты.
В данном случае главным адресатом публикуемых писем была дочь Ольги Александровны – Екатерина Дмитриевна Ильина, которая с мужем и двумя дочерьми жила в то время в Харбине. Часть писем написана внучкам Ольге и Наташе, а также сыну Александру и его дочери. Старшей внучке они зачастую писались полностью на английском или французском языках с просьбой ответить на том же языке. Сами письма представляют собой великолепный образец российского эпистолярного жанра конца ХIХ – начала ХХ века и вышли из-под руки человека высокой культуры, умеющего видеть детали окружающей жизни, а главное, обладающего великолепным слогом, превосходным чувством юмора, самоиронией. И эти сугубо частные послания (их автор называла “беззвучной беседой с далекой Маньчжурией”, C. 19) представляют собой не только подробнейшую семейную хронику, но и документы эпохи, страницы истории.
Наиболее интересный момент заключается в том, как написаны письма: так, что бдительная советская цензура, тщательно перлюстрировавшая переписку с заграницей,^[8] не смогла обнаружить в них крамолы, а она была, и в немалом количестве. В своих письмах Ольга Александровна легко переходит с одного языка на другой: основной русский текст практически каждого письма перемежается вставками на английском, французском, немецком и итальянском языках, что, с одной стороны, позволило красочно и лаконично изложить свои мысли, а с другой – отвлечь внимание цензуры. Приведем лишь один конкретный пример. В письме № 11 (С. 52) от 19 марта 1927 г. Ольга Александровна пишет дочери в Харбин: “Мыло, одеколон, электрические лампочки, перья, чернила, краски, nothing is up to the mark” (“ничего не бывает хорошего качества”. – И. К.). Эта невинная, на первый взгляд, английская фраза сразу делает все понятным. Сведения об арестах, ссылках, критические замечания о советском режиме, как правило, сообщались не только на иностранном языке, но и в завуалированной форме. Например, замечания о развале образования, несоответствии оплаты интеллектуального и ручного труда, положении ученых написаны на французском (С. 26-27). Вероятно, именно благодаря этому практически все письма Ольги Александровны смогли преодолеть бдительную советскую цензуру (зачастую наиболее острые сведения дублировались и в последующих письмах, так как Ольга Александровна не всегда была уверена, что они дошли до адресата).
Публикуемые письма весьма подробно сообщают о будничной жизни советских граждан второй половины двадцатых годов прошлого века, это фактически предельно точные доклады о тех трудностях, которые приходилось преодолевать рядовым гражданам бывшей столицы могущественной империи. Много сообщается о жилищном кризисе, который власти решали путем уплотнения: все чаще и чаще сокращается норма жилой площади на каждого человека, растет квартирная плата; пишет Ольга Александровна и о перебоях в снабжении, очередях, безработице, карточной системе и других “прелеcтях” советской жизни. Письма перемежаются сообщениями о ценах на различные продукты и товары, рынках, магазинах, примусах, керосинках и целом ряде других мелочей быта, из которых складывается красочная картина жизни тех лет. По мнению Жобер, Толстая-Воейкова как бы интуитивно предвидела, что ее письма станут интереснейшими документами эпохи.
Несмотря на житейские трудности, Ольга Александровна жила богатой интеллектуальной жизнью. Часть ее писем – это своеобразные отчеты о посещении заседаний Географического общества, которое возглавлял с 1917 по 1931 гг. их дальний родственник, старый и близкий друг семьи Воейковых, бывший генерал-лейтенант флота, ученый с мировым именем Юлий Михайлович Шокальский. Она также активно посещала литературные вечера, делилась с дочерью своими мыслями о последних политических событиях в СССР и за его пределами, сообщала свои впечатления о новинках советской литературы. В то же время эти свидетельства демонстрируют читателю, как все более жестким становится режим в стране. Ольга Александровна понимает, что ее письма читаются более внимательно надзорными органами, поэтому в тексте с течением времени критические высказывания появляются все реже и в более завуалированном виде. Очень интересны подробные описания ее поездки в Ульяновск, город юности. Ольга Александровна сетует на то, как изменился этот город за десять лет коммунистического правления, и в письмах упорно называет его Симбирском.
Каждое из публикуемых писем снабжено комментариями, от коротеньких до весьма пространных; эта гигантская по трудности работа была выполнена Жобер в одиночку. По комментариям имеется небольшое замечание. Так, в своем письме от 19 марта 1927 г. к дочери Екатерине Дмитриевне (С. 52) Ольга Александровна приводит выражение В. В. Шульгина, что “жизнь идет как будто по-старому, только чуточку хуже”. В комментариях к письму (С. 55) Жобер, перечисляя книги Шульгина, считает маловероятным, что Ольга Александровна успела прочитать книгу Шульгина “Три столицы: путешествие в красную Россию”, вышедшую в Берлине в 1927 году. Сразу же после ее выхода за рубежом разразился скандал, когда стало известно, что путешествие Шульгина было организовано ОГПУ. Следовательно, сомнения Жобер вполне обоснованы. Но эта фраза вполне могла быть заимствована Ольгой Александровной из других антисоветских книг Шульгина, опубликованных за пределами СССР и перепечатанных в Советском Союзе. Так например, его книги “1920 год” и “Дни” была изданы в 1926 г. в Ленинграде рабочим издательством “Прибой” c предисловием и примечаниями С. Пионтковского. Известно, что в начале и середине 1920-х годов в СССР с соответствующими комментариями был перепечатан ряд зарубежных эмигрантских изданий, авторы которых не скрывали своего негативного отношения к новой власти.
Книга превосходно издана и включает большую коллекцию фотографий, которые сами по себе представляют историческую ценность и иллюстрируют историю рода Толстых-Воейковых с 1885 по 1931 год. Подробный именной указатель также следует отнести к несомненным достоинствам издания. Приходится сожалеть, что в этой книге содержится только часть эпистолярного наследия Ольги Александровны, и было бы крайне желательным продолжить публикацию этих писем, особенно тех, фрагменты которых были помещены в мемуарах ее внучек Натальи Ильиной и Ольги Ильиной-Лаиль. Так, например, почему-то опущено письмо Ольги Александровны от февраля 1929 года, фрагмент которого опубликован в упомянутой выше книге Ильиной: “Очень рада, дорогая Катя, что ты находишь мои письма ‘изумительными’. Не пойму лишь, чем они тебя изумляют: внешностью или содержанием? По внешности они похожи на счет от деревенского сапожника, а по содержанию умалчивают почти все, о чем хотелось бы сказать...”^[9] Блестящий пример эпистолярной самоиронии и одновременно повод призадуматься исследователям практик субъективации!
Несмотря на небольшие замечания, рассматриваемый сборник писем Ольги Александровны Толстой-Воейковой представляет большой исторический и культурологический интерес. Он является заметным вкладом в историографию и, несомненно, привлечет внимание не только историков-специалистов, которые разрабатывают тематику, связанную с соотношением пространств “публичной” и “частной” жизни в сталинскую эпоху,^[10] но и всех тех, кому интересна и дорога история России.