Fun vanen veyst der keiser az se iz faranen a shtot Ostropol?^[1]
Еврейская поговорка

Структурирование имперского пространства российской властью включало в себя искусственное конструирование иерархических моделей, входивших в данное пространство этнических и конфессиональных групп. Особенно примечательным был опыт применения такого подхода к еврейским общинам, поскольку в традиционном еврейском дискурсе каждая община воспринималась как самостоятельная и независимая. Стремление российских властей в конце XVIII – первой четверти XIX вв. найти (либо создать) «еврейское правительство» выражалось как в проектах централизации управления евреями,^[2] так и в интерпретации властью различных проявлений еврейской жизни как взаимосвязанных улик, изобличающих существование «тайного заговора», якобы охватывающего всех евреев империи. В этом отношении события, развернувшиеся в «черте оседлости» в 1823–1825 гг., представляют собою весьма показательный пример.
Данная работа, таким образом, попадает в общее проблемное поле исследований «еврейской политики» в Российской империи XIX в. Наиболее влиятельной среди современных исследований по данной теме считается работа Э. Ледерхендлера, построенная по линейной телеологической схеме «от традиционного лоббирования (штадланута) к еврейским политическим движениям современного типа».^[3] Отдельные феномены еврейской политической культуры XIX в. рассматриваются Ледерхендлером в рамках «кризиса еврейской политики в Восточной Европе», по мнению автора, охватывающего период с 60-х гг. XVIII в. по 80-е гг. XIX в. Главным симптомом кризиса Ледерхендлер считает дезинтеграцию и распад еврейства на отдельные общины,^[4] хотя сопротивление в еврейском обществе и в Средние века, и в раннее Новое время встречали как раз попытки насильственного объединения под властью надобщинной организации или концентрация власти в руках одного или нескольких лиц.^[5] Узость источниковой базы^[6] не позволила Ледерхендлеру учесть альтернативные модели взаимодействия между властью и еврейским населением, выдвигавшиеся особенно активно на протяжении первых десятилетий пребывания евреев в российском подданстве, а также специфику функционирования еврейской депутации как бюрократического органа в составе государственной системы.^[7] Другие аспекты, важные для нашего исследования, такие как проблема несоответствия дискурсивных моделей еврейского общества и представителей российской бюрократии и специфика восприятия евреями правительственных мер, уже затрагивались в монографии Й. Петровского-Штерна о евреях в российской армии применительно к «волнениям» в еврейской среде, связанным с введением воинской повинности для евреев в 1827 г.^[8] Методы, применяемые им в данной части его работы, во многом близки нашему подходу. Впрочем, Петровский-Штерн иногда грешит излишним доверием к российским делопроизводственным документам, воспроизводя в соответствии с ними отлаженную схему сбора евреями средств для подкупа чиновников и определяя еврейских ходатаев, фигурирующих в известных ему материалах, как «главных действующих лиц».^[9] По нашему мнению, критическому осмыслению и перекодировке подлежат не только интерпретация религиозной жизни евреев в этих документах (как это представлено у Петровского-Штерна), но и описания структуры межобщинных взаимоотношений. С учетом того, что Петровский-Штерн имел дело с уже определившейся политической линией по отношению к евреям, обращение к более ранним источникам вскрывает постоянно изменяющуюся неустойчивую картину взаимоотношений российской власти с еврейскими подданными. Укоренившееся в административных кругах представление об иерархической структуре еврейского общества вело то к деятельности, направленной на инкорпорацию «еврейского правительства» в систему имперских вертикалей, то к репрессивным действиям по нейтрализации влияния того же мифического «еврейского центра».^[10] Ситуация 1823-1824 гг. свидетельствовала о том, что запущенный властью маятник качнулся в сторону второго подхода.
Данный эпизод русско-еврейской истории крайне скупо и фрагментарно представлен в историографии. Один из первых исследователей истории российского еврейства, Ю. И. Гессен, полностью солидаризировался с оценкой, данной этим событиям в журнале Комитета министров от 14 февраля 1825 г. По мнению Гессена, волнения в еврейской среде являлись результатом целенаправленной деятельности еврейских депутатов при центральной власти, якобы специально «застращивавших» евреев, чтобы добиться финансовых поступлений в свою пользу.^[11] Гессен не учитывал, что такое обвинение было необходимо для дискредитации и последующей отмены еврейского представительства. При этом он, по-видимому, не был знаком ни с материалами следствия, проводившегося в «западных губерниях» в 1823-1825 гг., ни с источниками, исходившими от еврейских общин. В написанной почти полвека спустя небольшой работе израильского историка И. Гальперина сопоставлялись несколько опубликованных источников на древнееврейском и идише, характеризующих участие хасидского лидера (цадика) Абрахама Йехошуа Гешеля из Апты (Аптер ребе) в «еврейской политике» 1820-х гг.^[12] Однако аналитическая сторона в работе Гальперина ограничивается установлением взаимосвязи между законодательными мерами по отношению к евреям, деятельностью цадика и возникновением фольклорных рассказов, в которых цадику приписывалось магическое воздействие на императора. Роль российской власти сводится здесь только к изданию указов, вызывающих определенную реакцию еврейского населения.
Данная работа представляет собою попытку детальной реконструкции истории «еврейского буйства» 1823-1825 гг. с привлечением как российских делопроизводственных материалов, так и источников на еврейских языках. Материалы следствия позволяют представить процесс конструирования властью «еврейского заговора». При этом отдельные детали нарратива о «преступной» деятельности еврейских общинных лидеров могли подсказываться центральными властями местным, а затем по ходу дела уточняться и корректироваться. Аналогичным образом регулировалась степень применения административного насилия по отношению к потенциальным «зачинщикам» беспорядков. Особый интерес представляют также конфискованные в ходе следствия документы на древнееврейском языке. В одном случае мы имеем дело с сохранившимся подлинником, в других – с переводами на русский и польский языки, выполненными привлеченными властью еврейскими переводчиками. В ряде случаев в текстах переводов можно выявить буквальные кальки с устойчивых выражений, употреблявшихся в еврейских источниках того периода, скрытые библейские и талмудические аллюзии, позволяющие реконструировать и прояснить значение оригинальных текстов. Как определенные улики властью использовались также свидетельства о религиозных обрядах и обычаях евреев (молитвах, постах, посещениях кладбищ), имевших вполне определенный смысл в контексте еврейской традиции. Таким образом, можно частично восстановить исходный еврейский «текст», в дальнейшем подвергающийся «прочтению» представителями власти, а также выявить специфику этого «прочтения».
Незадолго до того, как властью были получены первые известия о «волнениях» в еврейской среде, были применены две важных меры по отношению к евреям: началось выселение евреев из деревень Могилевской и Витебской губерний^[13] и был назначен очередной комитет для подготовки нового законодательства о евреях (Четвертый еврейский комитет).^[14]Еще одним немаловажным фактором, оказывавшим влияние как на действия еврейского населения, так и на реакцию властей, было существование еврейской депутации,^[15] функционировавшей с 1818 г. при Министерстве духовных дел и народного просвещения. Наряду с официальной перепиской с кагалами, которая велась на русском языке на бланках министерства, депутаты вели переписку на древнееврейском с раввинами, цадиками, кагалами и частными лицами, принадлежавшими к еврейской элите. Эта неофициальная переписка постоянно вызывала подозрения властей.^[16] Аналогичным образом, денежные сборы в пользу депутации могли иметь в глазах властей как открытый и законный (в этом случае они проводились при деятельной поддержке центральной администрации^[17]), так и противозаконный, тайный характер. В 1823 г. депутация после отставки нескольких ее членов состояла из одного депутата и двух заместителей: это были Михель Айзенштадт, европейски образованный еврей из Шклова, Шмуэль-Арон Эпштейн, талмудист из Вильно, и Мордехай-Маркус Файтельсон, первой гильдии купец из Лепеля, последователь хасидского цадика Шнеура Залмана.
В декабре 1823 г. брацлавский земский исправник доложил подольскому вице-губернатору, что евреи Брацлава якобы получили письмо от депутатов, сообщавших о подготовке нового положения о евреях, согласно которому на них будет распространена рекрутская повинность, а также будет подтвержден запрет на продажу спиртного, неплательщики налогов будут насильно отправлены «к заселению степей», а минимальный возраст вступления евреев в брак повысится до 25 лет.^[18] Местные «раввины» (под которыми в донесении исправника, видимо, подразумеваются главы брацлавских хасидов^[19]) наложили на своих приверженцев строгий пост и установили особые молитвы, чтобы отвратить готовящееся бедствие.^[20] В свою очередь, подольский вице-губернатор распорядился провести секретное расследование деятельности еврейских общинных лидеров по всей Подольской губернии и доложил о еврейских «волнениях» великому князю Константину Павловичу,^[21] а тот так обеспокоился этим, что сообщил своему брату-императору.^[22] «Находя внушение сие^[23] со стороны еврейских депутатов в отношении к правительству невместным»,^[24] Константин Павлович распорядился провести секретное расследование и поиски зачинщиков по всем губерниям черты оседлости.^[25] В черновом варианте процитированного выше рапорта Константина Павловича Александру I вместо «еврейских депутатов» фигурируют «раввины». Это позволяет предположить, что Константин Павлович первоначально хотел объявить главными «зачинщиками» еврейских волнений «раввинов» (данным термином в российских делопроизводственных документах обозначались как собственно раввины, так и хасидские лидеры-цадики), но затем отвел эту роль еврейским депутатам.
В рапорте брату великий князь признавался, что располагает только одним документом о готовящемся «еврейском бунте» – упомянутым выше донесением подольского вице-губернатора,^[26] но в циркулярах Константина Павловича губернаторам картина, описанная брацлавским земским исправником, распространяется на всю черту оседлости: «Дошло до сведения моего, что находящиеся в Санкт-Петербурге от еврейского народа депутаты доставляют евреям сведение, что правительство занимается составлением нового о евреях положения, по которому ожидать должно…»^[27] – и далее дословно воспроизводится пересказ упомянутого выше письма депутатов евреям Брацлава, якобы обнаруженного брацлавским земским исправником. Губернаторам предписывалось узнать, «от кого именно произошел сей слух», «кто участвует в распространении оного» и «не открывается ли тут какое-либо злонамерение».^[28]
«Зачинщики» и подозрительные явления еврейской жизни были немедленно обнаружены во всех губерниях западного края. Гродненский губернатор предписал полицмейстеру, чтобы «по причине проживания в Гродне бывшего еврейского депутата Зунделя Зонненберга и его семейства старался бы он, полицмейстер, узнать без огласки, не к нему ли, Зонненбергу, писали давние сотоварищи его из Санкт-Петербурга».^[29] Земскому исправнику в Брест-Литовске предписывалось узнать, «какие учинены рабином предприятия».^[30] Брест-литовский раввин Лейб-Арье Каценельбоген был одним из участников собрания, избиравшего еврейских депутатов в 1818 г.^[31] Имена лиц, упоминаемых в используемых здесь делопроизводственных документах как «раввины» того или иного города или местечка, здесь и далее восстанавливаются с помощью еврейских источников, что позволяет дополнить и контекстуализировать используемый материал. Так, становится ясно, почему таким подозрительным казался раввин Брест-Литовска. Он был активным участником «еврейской политики», а также имел большое влияние на единоверцев. Что же касается Зонненберга, незадолго до того отстраненного от должности «за дерзость пред начальством» по требованию того же Константина Павловича,^[32] то он являлся идеальной кандидатурой на роль главного инициатора якобы готовившегося евреями «буйства». Отметим, что «зачинщиком» Зонненберга называл и «просвещенный еврей» Гиллель Маркевич в своей обличительной записке, поданной в 1820 г. министру духовных дел и народного просвещения и министру финансов.^[33] В последующих донесениях гродненского губернатора появляется еще один «зачинщик»: купец первой гильдии Шевель Рабинович из Пинска, состоявший в переписке с еврейскими депутатами. Согласно донесению кобринского земского исправника, Рабинович якобы целенаправленно занимался распространением в округе нелепых слухов о правительстве, причем ссылался на сведения, полученные им от депутатов.^[34]
В Вильно были обнаружены более «весомые» улики. Был арестован местный «почетный» еврей Хаим Нахман Перцович, который вел «предосудительную» переписку с еврейским депутатом Михелем Айзенштадтом. Перцович признался, что последнее письмо от депутата он получил в декабре 1823 г., однако «письмо сие истребил».^[35] Перцович постарался заверить полицмейстера, что содержание письма сводилось только к сообщению об учреждении комитета по подготовке нового законодательства о евреях. Отметим, что передача кагалам новых указов и постановлений правительства являлась одной из официальных обязанностей депутатов. Известие об открытии комитета, по словам полицмейстера, привело виленских евреев в отчаяние, в синагогах происходили специальные молебны, однако «публично между еврейским народом в Вильне о сем не было никакого оглашения ни от кагала, ни от подрабинков [имеются в виду члены раввинского суда, эксперты по ритуальным вопросам], но разносится слух сей от одного к другому».^[36]
Выяснились также связи виленского кагала с хасидским цадиком Дов Бером Шнеерсоном из Любавичей (в донесении полицмейстера фигурирующим как «старший раввин каралинский^[37] Берко Зельман Любовицкий»).^[38] В ноябре 1823 г. кагал приглашал его прибыть в Вильно, однако цадик отказался. Его письмо к виленскому кагалу удалось конфисковать. Сохранился пересказ письма и перевод нескольких отрывков на польский язык в донесении полицмейстера. Цадик отказывался приехать в Вильно «по причине происходившего там [в белорусских губерниях] большого беспокойства для евреев».^[39] У всех почтенных и уважаемых евреев «голова больна», «плач и вздохи сокрушают все тело и душу», поскольку «умножились преследователи в отсутствие открывающего тайны».^[40] Последнее, вероятнее всего, является калькой с библейского титула Иосифа Прекрасного: «tsofnat pa’ane’ah».^[41] Образ Иосифа при дворе фараона, наряду с образом Мордехая при дворе персидского царя, являлся в еврейской традиции распространенной метафорой для «близкого к власти» еврея, заступника за своих единоверцев.^[42] Цадик, таким образом, сетовал на то, что в современную ему эпоху евреи не имеют достойного и достаточно влиятельного представителя перед властью. Евреев, по его мнению, могли спасти только «прозорливость» и милосердие императора, который еще мог бы изменить свою политику по отношению к евреям.^[43] Примечателен также альянс цадика с виленским кагалом, состоявшим из противников хасидизма – миснагидов. Это свидетельствует о том, что разделение еврейского общества на хасидов и миснагидов, вопреки распространенному мнению, во многих случаях не являлось для евреев актуальным.
В Минске, согласно донесению губернатора, евреи решили «объявить свои печали душам умершим из них знаменитых лиц, на гробах их», постились и возносили молитвы о «склонении к ним государева сердца».^[44] Под «молитвами на гробах» подразумевался распространенный еврейский обычай, отчасти сохранившийся и до наших дней: молиться на кладбище и просить о помощи похороненных там предков и праведников. Согласно еврейской традиции, умершие праведники воспринимались как ходатаи за свой народ перед Богом.^[45]
В отличие от виленской администрации, минский губернатор предпочел более «мягкие» способы взаимодействия с еврейским населением. Вызвав к себе нескольких лично знакомых ему членов кагала, он провел «партикулярные» беседы и заставил их выдать письмо кагала местечка Орша минскому кагалу.^[46]
Письмо сохранилось в подлиннике. Оно, по-видимому, отражает претензии оршанского кагала на определенный статус среди еврейских общин. Члены кагала: Лейба Бронда, Лейба Симонович, Юдель Поляковицкий и «подраввин» (т.е. даян, член раввинского суда, помощник раввина) Абрам Шор позиционировали себя как «близких к городу царскому Петербургу» и обладающих наиболее точной и полной информацией о готовящихся преобразованиях, в том числе о возможном привлечении евреев к военной службе.^[47] «Боже, избавь от набора в солдаты!» – восклицали члены кагала. Повышению значения кагала Орши служили и тесные связи его глав с еврейскими депутатами в Петербурге, и их обращение лично к Александру I во время недавнего проезда императора через Оршу. Претензии оршанского кагала позволяли ему предлагать минскому кагалу провести в Минске те же самые мероприятия, что и в Орше: молитвы на кладбищах и трехдневный пост.^[48] Содержание письма, по мнению губернатора, означало, что главы оршанского кагала выступали в роли «зачинщиков» возможных беспорядков. Между тем, молитвы на кладбищах и пост являлись традиционной реакцией евреев на репрессивные действия со стороны внешней власти – так называемые гзейрот (gzērot).^[49] Таким образом, указания на «телесные и душевные страдания» кагальных,^[50] посты и молитвы в письме оршанского кагала являлись индикатором восприятия сложившейся ситуации в парадигме гзейрот. Такая реакция могла возникнуть у минских евреев и без «подстрекательства» со стороны оршанского кагала. Аналогичным образом объясняются и упомянутые выше события в Вильно и Брацлаве.
«Минский общественный писарь» Айзик Штейн, переводивший для губернатора пресловутое письмо, а также удостоверявшие точность перевода члены минского кагала Янкель Полян и Шимон Минскер стремились замаскировать смысл подозрительных для власти пассажей.^[51] В ряде случаев они демонстрировали глубокое понимание логики властей, озабоченных поиском «зачинщиков». Так, традиционное клише, применявшееся по отношению к еврейским ходатаям (в данном случае, вероятно, к депутатам): «вся наша сила состоит в устах»^[52] (т.е. статус евреев во многом зависит от заступничества влиятельных еврейских депутатов в столице), согласно объяснению еврейского переводчика, означало «в молитвах» (т.е. евреям остается только молить Бога об облегчении своей участи).^[53] Это истолкование было принято губернатором, судя по тому, что данный перевод письма был приложен к его донесению Константину Павловичу. Несмотря на то, что «подсказка» смысла отдельных деталей подозреваемыми евреями оказалась успешной, общая схема «еврейского заговора», продиктованная упомянутым выше циркуляром, оставалась для губернатора непоколебимой. Согласно воспроизводимой им в донесениях реконструкции, источником потенциальной опасности оказывались депутаты, специально подогревавшие «недовольство» оршанского кагала, в свою очередь, «возбуждавшего» минский кагал.^[54]
Эта же схема воспроизводится в донесении волынского вице-губернатора, объявившего членов оршанского кагала «причиною» беспорядков в Бердичеве.^[55] Более того, «обитающие в Орше раввин и почетнейшие евреи бывают всегда началом всех предложений по сношению их с депутатами еврейскими» и даже «поводом к нарушению общего спокойствия».^[56] Тем не менее вице-губернатор постарался заверить адресата, что ситуация полностью контролируется местной полицией и распространение негативных слухов среди еврейского населения подотчетной ему губернии уже пресечено.^[57] Картина еврейских волнений, якобы спровоцированных депутатами по всей черте оседлости, предстает и в донесениях генерал-майора Л. И. Гогеля, занимавшегося расследованием подозрительных происшествий в Дубно. Нежелательные для властей настроения в еврейской среде объяснялись негативными слухами о готовящихся преобразованиях, о чем якобы «во все кагалы дано знать от тех депутатов».^[58] В Дубно переписку с депутатами вел некто Скульский, который на следствии заявил, что письмо от депутатов «уничтожил и будто не упомнит содержания оного, что хотя весьма и невероятно, так как вообще все евреи сохраняют подобные получаемые ими новости с величайшею тайною, а потому и нет никакой возможности узнать что-нибудь достоверное».^[59] Повышенное внимание к неофициальной переписке депутатов на древнееврейском языке, прослеживающееся во всех документах данного комплекса, объяснялось еще и негативным отношением администрации к коммуникации на неизвестном (древнееврейском) языке. Это отношение выразилось в постановлении «Положения о евреях» 1804 г.^[60] о переводе документации кагалов и деловой переписки евреев на русский, польский или немецкий язык. За непонятными администрации текстами могло скрываться все, что угодно, и скорее всего – нечто «предосудительное».
Особенное усердие в поисках «заговорщиков» проявил подольский вице-губернатор, выявивший связи депутатов с цадиком Йехошуа Гешелем из Апты, именуемым в документах «раввином», тогда как в действительности он не являлся главой раввинского суда и не возглавлял хасидский двор в Меджибоже. Он пользовался большим влиянием в еврейской среде, не занимая на тот момент никакой «должности» в общинной иерархии.^[61] В 1818 г. цадик был организатором сбора средств в поддержку кандидатов в еврейские депутаты от Подольской губернии. В его доме хранились собранные деньги, он по своему усмотрению выдавал их участникам собрания в Вильно, в связи с чем и привлек к себе недружелюбное внимание губернских властей.^[62] В 1823–1824 гг. он также оказался в числе «неблагонадежных». «Следовало бы все его бумаги забрать и аккуратно в губернском правлении пересмотреть»,^[63] – писал губернатор Константину Павловичу. Знакомство с документами цадика могло, по словам вице-губернатора, «открыть всю истину»; они способны были стать ключом «в открытии тайны, которая бы послужить могла к дальнейшим мерам правительства насчет евреев, умножающихся у нас вне всякого сравнения с прочими классами людей».^[64] Поскольку местечко Меджибож было в свое время по распоряжению императора освобождено от постоя, «приступая к мерам забора бумаг так важного у евреев раввина», по мнению губернатора, «удержать своеволия и буйства еврейского народа на случай их сопротивления власти было бы невозможно, и надобно бы заблаговременно под предлогом постоя в самом местечке поставить роту».^[65] К тому же, «раввин сей стар, подобно прочим евреям, труслив, необыкновенный такой случай забора бумаг, особливо между ими есть для него опасные, мог бы причинить ему болезнь, а может быть, и смерть».^[66] Все эти обстоятельства побудили вице-губернатора просить санкции на предлагаемые им меры у Константина Павловича. Обнаружить достаточные доказательства вины еврейских общинных лидеров, по словам подольского вице-губернатора, не удалось еще и «по причине беспримерной связи между еврейским народом, основанной на религийных (sic) обещаниях и клятвах».^[67]Ситуация усугублялась еще и наличием в губернии евреев из австрийской Галиции, бежавших за границу, дабы избежать воинской повинности, грозившей им на родине.^[68] Еврейское общество Подольской губернии и в особенности евреи, группировавшиеся вокруг цадика Йехошуа Гешеля в Меджибоже предстают, таким образом, в донесениях подольского вице-губернатора центром «заговора», охватывающего всех евреев империи, или, по крайней мере, главным очагом еврейского «буйства». Аналогичным образом, «зонами напряжения» в упоминавшихся выше донесениях из других губерний «черты оседлости» предстают в каждом отдельном случае еврейские общины данной губернии. Подобный эффект может объясняться как стремлением местного начальства преувеличить свои заслуги в «раскрытии еврейских тайн», так и своеобразным преломлением в бюрократическом дискурсе автономного существования еврейских общин, каждая из которых естественным образом являлась «главной», воплощая собою еврейский народ в миниатюре.
Сопоставление донесений из Подольской губернии с еврейскими источниками показывает, что цадик Йехошуа-Гешель действительно играл (или пытался играть) определенную роль в «еврейской политике» того периода, и конфискация бумаг могла бы иметь для него отрицательные последствия. В 1823 г. ребе Йехошуа-Гешель выступил с воззванием ко всему еврейскому населению империи, хасидам и миснагидам: «Братья, сыны Израиля, разве не слышны вам ропот и рыдание народа обо всех бедствиях его, что приходят и трогают тело и душу?! Вы, главы дома Израиля, те, кто в городах, и те, кто в деревнях, и все имеющие уши, чтобы слышать!»^[69] Далее он упоминал полученные им от депутатов известия о готовящихся репрессивных мерах по отношению к евреям («тяжело поверить, что наш милосердный и праведный государь творит такое»). Однако, по мнению цадика, в конечном счете в сложившейся ситуации виноваты не император и не его министры («не от них идет это зло»), а прегрешения представителей еврейской верхушки, прогневавших Бога, который позволил нееврейской власти творить зло над евреями, «поэтому следует нам бросить все и пробудиться к полному раскаянию, ибо из-за многих наших грехов нет управления и силы в наших руках».^[70] Далее цадик цитировал библейский стих, описывающий страдания евреев в египетском рабстве,^[71] и таким образом уподоблял Российскую империю Египту, в еврейской традиции отождествлявшемуся с крайней степенью угнетения,^[72] а современную ему ситуацию – с той, которую, по Библии, переживали евреи перед приходом Моисея. Цадик предлагал наложить на все общины пост (по понедельникам и четвергам), «чтобы дать нам сострадание и милость в глазах господина нашего царя и всех вельмож и советников его».^[73] Помимо традиционной склонности искать причину всех бедствий (гзейрот) в прегрешениях самих же евреев, а не вне еврейской среды, в данном воззвании примечательно выражение «из-за многих наших грехов нет управления и силы в наших руках», вероятно, намекающее на неудачу, которую потерпели различные еврейские представители в попытках добиться повышения статуса евреев.^[74]
Константин Павлович ответил на упомянутый выше рапорт подольского вице-губернатора суровым выговором: «я не нахожу удобным по бездоказательным слухам пересматривать бумаги меджибожского и шаргородского еврейских раввинов и тем тревожить весь народ тогда, когда вы, яко начальник губернии, имеете другие способы секретным полицейским розысканием узнать о переписке между евреями и о распространяемых ими слухах в рассуждении нового их устройства».^[75] В предварительной редакции отношения «опасность», якобы исходившая от евреев, выглядела серьезнее: вместо относительно нейтрального «узнать о переписке между евреями» стояло «открыть всю истину», а вместо «о распространяемых ими слухах» – «о принимаемых ими мерах».^[76] В бюрократическом дискурсе того периода негативные «слухи» среди населения неизбежно предшествовали конкретным девиациям («мерам», т.е. заговору или бунту)^[77]. Таким образом, речь шла об определении стадии, до которой дошли «волнения» в еврейской среде. Если в черновике Константин Павлович отчасти солидаризировался с точкой зрения ретивого подольского вице-губернатора, то итоговый текст отношения фиксирует иную, пренебрежительную оценку и «беспокойства» в еврейской среде, и излишнего служебного рвения местных властей: «самый предмет сей не заслуживает того, чтобы употреблять чрезвычайные [в черновике: «наглые»] меры к открытию истины, и даже не было необходимости присылать о том донесения по нарочной эстафете».^[78]
Вице-губернатор оправдывал предложенные им меры тем, что тайное расследование «без огласки» и простое наблюдение за подозреваемыми «едва ли откроют истинных тут виновников», а «корыстолюбие старшин еврейских, пользуясь заблуждением их сословия и выставляя всегда собственные выгоды в виде общественного блага, изыщет средства затмить сущность предположения своего и покрыть оное хитростью.»^[79] Более того, сама структура еврейского общинного управления была объявлена вице-губернатором «вредной для народа, порабощенного суеверием».^[80]
Отметим, что рапорты Константина Павловича императору о ходе расследования являются механической сводкой донесений с мест и не содержат каких-либо специальных суждений о происходящем.^[81] 8 апреля 1824 г. Константин Павлович объявил дальнейшее расследование «ненужным».^[82]Однако секретное полицейское наблюдение за всеми подозреваемыми было продолжено.^[83] Следствие, таким образом, не было прекращено, и депутаты остались «в сильном подозрении» как зачинщики и организаторы беспорядков в еврейской среде и – потенциально – виновники еврейского бунта («буйства»). Обвинение в распространении негативных слухов послужило одним из поводов для отмены института еврейского представительства при центральной власти.^[84]
Изложенная выше история имела продолжение. В 1828 г. первой экспедицией Третьего отделения проводилось расследование о противозаконном сборе денег на «депутатов» еврейскими общинами.^[85] Под «депутатами» в документах данного дела подразумевались уже неофициальные ходатаи (штадланы), влиятельные еврейские купцы, проживавшие в то время в Петербурге и Варшаве. Их деятельность по подкупу влиятельных чиновников, занимавшихся подготовкой закона о рекрутской повинности для евреев, носила полностью секретный характер и находилась вне рамок закона. Отметим, что, хотя конфискованные в ходе следствия материалы переписки бердичевского раввина Айзика Раппопорта с двумя богатыми евреями из Николаева^[86] выглядели еще менее подозрительными, чем упомянутые выше письмо оршанского кагала минскому и письмо цадика Шнеерсона виленскому кагалу, к подозреваемым по этому делу были применены гораздо более суровые взыскания. Константин Павлович, в 1824 г. еще высказывавший некоторые сомнения по поводу существования «еврейского заговора», в 1828 г. уже уверенно заявлял, что «тайные их [евреев] сборы всегда ведут к тому, чтобы оными ниспровергать относящиеся до евреев полезные постановления начальства».^[87]
Дальнейшее развитие мифологии «еврейского заговора» отразилось в материалах Четвертого еврейского комитета, члены которого пытались расшифровать «скрытый смысл» деятельности депутатов: «евреи, почитающие себя в плену, не могут иметь ревности служить чужому государству. Притом, имея предсказание о восстановлении Иакова и толкуя, что сие восстановление зависит от падения Исава, они питают тайное желание мести против христианских государств».^[88]Дискредитация депутатов в данном документе приближается к мифологизации их в образе демонических противников любой власти и отражает становление новой правительственной идеологии по еврейскому вопросу. Аналогичные фобии российского общества того времени отразились и в изображении евреев в популярной беллетристике 1830–1840-х гг.^[89] Присутствовавшее в административных кругах по крайней мере с начала XIX в. опасение «еврейского бунта»^[90] к концу 1820-х гг. эволюционировало в сторону конспирологической теории, ставшей впоследствии одним из ключевых элементов антисемитизма современного типа,^[91] тогда как концепт еврейского «буйства» / «бунта» как такового приобрел маргинальное положение.^[92]
Явления, описывавшиеся имперской администрацией в рамках концептов «буйства» и «заговора», в еврейском восприятии прочитывались в контексте парадигмы гзейрот. Гзейра виделась в первую очередь как божественная кара за грехи евреев, отвращаемая соответствующими средствами. Описание внешних «симптомов» гзейры в еврейских фольклорных и мемуарных текстах совпадает с тем, что наблюдалось в еврейских общинах в 1823-1824 гг.: «…конечно, прежде всего побежали в синагоги, на кладбища, подняли плач и вопль, назначили посты»;^[93] «…на улицах царит какая-то тревога. Лавки закрыты, евреи постятся, в синагогах горят черные свечи»;^[94] «возбужденные дебаты в общинах, траур и причитания».^[95] Было известно, каким образом «положено» поступать после того, как определенные действия со стороны власти распознавались евреями в качестве гзейра. Деятельность еврейского ходатая, «близкого к власти», считалась одним из действенных механизмов преодоления гзейрот. Впрочем, отношение к депутатам в среде еврейского населения было далеко от подобной идеальной модели, что было связано с амбивалентной ролью депутации. В рассмотренных выше документах еврейских общин, вопреки интерпретации властей, для которых любое упоминание о депутатах автоматически указывало на их главенствующую роль в готовящихся беспорядках, отразились разные точки зрения на их деятельность и статус. Тогда как кагал Орши связывал с депутатами определенные надежды («теперь вся наша сила – в [их] устах»^[96]), цадики сетовали на отсутствие по-настоящему влиятельных фигур.^[97] Примечательно, что вмешательство цадика являлось одним из популярных сюжетных ходов в фольклорных нарративах о гзейрот. Магическая деятельность цадика и вполне «практическая» деятельность влиятельного еврейского ходатая по преодолению гзейрот в такого рода текстах функционально равнозначны. Вполне возможно, что цадики в ситуации 1823–1824 гг. стремились соответствовать распространенным представлениям о них. На это указывают и отдельные мемуарные свидетельства. Так, упоминавшийся выше цадик Йехошуа Гешель заявлял, что способен «отмолить» 24 из 25 гзейрот, обрушившихся на евреев в царствование Александра I.^[98] Материалы следствия 1823–1824 гг. позволяют также уточнить некоторые составляющие парадигмы гзейрот. Так, в ряде привлеченных к делу еврейских документов встречается формула «бедствие, трогающее тело и душу», что могло быть стандартным эпитетом гзейрот в еврейской письменной и устной речи того времени. Также примечательна концентрация отдельных текстов на фигуре императора, возможно, связанная с влиянием российского политического дискурса, в котором император воспринимался как нечто, стоящее над законом и системой государственных учреждений, и мог своим решением влиять на любые процессы в государстве.
Следует также отметить, что жесткие административные меры по отношению к евреям (как уже осуществленные, так и находившиеся в тот период в стадии разработки) фактически не затрагивали представителей еврейской элиты, развернувших, тем не менее, бурную деятельность, казавшуюся такой «подозрительной» сторонним наблюдателям. Выселение евреев из сельской местности не могло затронуть представителей общинной «знати», проживавших, главным образом, в городах, а возложение ответственности за поставку рекрутов на кагал предоставляло последнему широкую свободу действий. По этой причине проявления бурного отчаяния со стороны общинных лидеров носили, скорее всего, ритуальный характер и были призваны продемонстрировать их заботу о еврейском населении, прежде всего о конкретных возглавлявшихся ими общинах. В этом смысле главы еврейских общин выступали в качестве конкурентов имперской власти, также мотивировавшей проводимые меры заботой о благе евреев. Это противопоставление часто «проговаривалось» и в текстах власти. Кроме того, демонстративные проявления благочестия со стороны представителей элиты, в том числе публичное покаяние и слезы, являлись одним из средств поддержания престижа внутри традиционной еврейской общины.^[99]
Секретное расследование по обвинению еврейских депутатов в организации беспорядков в еврейской среде, проводившееся имперской властью в 1823–1824 гг., являлось одним из симптомов кризиса отлаженного бюрократического механизма взаимодействия власти с еврейскими представителями. Отдельные детали противоречивой картины взаимовлияния различных сил и течений внутри еврейского населения Российской империи, представлявшего собою конгломерат разнообразных общин и сообществ, воспринимались властью в качестве признаков, «изобличавших» существование единой «тайной организации», которой якобы подчинялись евреи. Описание еврейского общества как вертикальной структуры соответствовало модели модерного централизованного государства. Аналогичной цели: стандартизации и рационализации описания в производившихся властью текстах – служило приписывание коммуникации между еврейскими общинными лидерами черт, свойственных взаимодействию внутри бюрократического аппарата. Столкнувшись со специфическими, обусловленными традицией ответами отдельных еврейских общин на насильственное воздействие, власть поспешила охарактеризовать их в категориях «буйства», причем организованного в соответствии с утвердившимися к тому времени в административных кругах представлениями об иерархическом устройстве еврейского общества.