ВВЕДЕНИЕ

В данной статье мы рассматриваем эффекты и пределы советской гендерной модернизации в двух национальных республиках Советского Союза. Целью советской эмансипации была экономическая и политическая мобилизация женщин. Идеология равенства полов поддерживалась политическими и законодательными мерами, различными социальными институтами. Для того чтобы показать универсальные закономерности советской гендерной модернизации, мы исследуем два региона – Армению и Таджикистан. Положение женщин в этих обществах с разными культурными и религиозными традициями, историческим наследием, степенью урбанизации и индустриализации, социальным составом населения, структурой семьи различалось очень существенно. Однако в них обнаруживается сходство эффектов и пределов советской гендерной политики. Женщины везде имели равные законодательные права с мужчинами, получали образование, работали за пределами дома. При этом гендерная модернизация ни в Таджикистане, ни в Армении (хотя и в разной степени) не устранила традиционалистские гендерные нормы и практики. Декларируемые государственные цели в этой области не были достигнуты полностью.
Национальная политика советского времени создавала возможность воспроизводить культурные традиции (в русле политики расцвета наций) и формировать новые нормы и практики (в русле создания советского народа). Соответственно, получали подкрепление традиционалистские гендерные нормы как компоненты культурной традиции, с одной стороны, и советские модернизированные эгалитарные нормы – с другой. Исследователи показывают, что эгалитарные нормы и практики были более характерны для публичной сферы по сравнению с патриархальной приватной.^[1] Это объясняется меньшим влиянием государства на семейную жизнь по сравнению с общественной. На повседневном уровне, через солидарность семьи и локального сообщества, поддерживались культурные границы по отношению к советскому и русифицированному публичному дискурсу.^[2] В результате действия различных социальных сил и агентов формировался «гибрид» советского и национального образа жизни,^[3] характеризуемый разными стандартами поведения женщин в публичной и приватной жизни.^[4]
Исследователи гендерных отношений, признавая дихотомию традиционализма – модернизации, как правило, сосредоточиваются на одной из ее сторон. Гораздо меньше внимания уделяется изучению сосуществования традиционных и модернистских практик, исследованию воспроизводства и трансгрессии границ между ними. Принимая во внимание дихотомию традиционализма приватной сферы – модернизации публичной, мы далее покажем более сложную конфигурацию гендерных практик в приватной сфере в национальных республиках. Нас интересует не только конструкция гендерных ролей советского времени, но и социальная организация сексуальной жизни, которая до последнего времени редко попадала в поле зрения исследователей, анализирующих изменения гендерных отношений в национальных сообществах.^[5] Традиционные сексуальные практики и нормы оказываются особенно устойчивыми и наиболее сложными для эмпирического исследования в силу умолчаний в данной сфере. В настоящем исследовании мы будем опираться на то, как члены сообщества, в первую очередь (но не только) женщины,^[6] описывают и интерпретируют свою сексуальную жизнь.
В целях реконструкции гендерных и сексуальных отношений мы используем биографическую стратегию социологического исследования. Эмпирическую базу исследования составляют пятьдесят четыре биографических интервью с женщинами и мужчинами разных поколений. В фокусе нашего исследования находятся городские образованные слои, которые в наибольшей степени были затронуты эмансипационным процессами и в биографиях которых, как можно предположить, традиционалистские образцы представлены в меньшей степени, чем у менее образованных слоев. Дополнительно используются пятнадцать экспертных интервью (экспертами выступали социологи, этнографы, историки, журналисты, востоковед, филолог из Таджикистана и Армении),^[7] дневники включенного наблюдения и выборочный анализ прессы на армянском языке (с последующим переводом). Для анализа контекста привлекаются статистика и вторичные источники, а также некоторые материалы, собранные в России.^[8]
Используя биографический метод, мы принимаем во внимание противостояние реалистической и конструктивистской трактовок жизнеописания. Реалисты видят в нем свидетельство о пережитом опыте, о том «что было на самом деле». Конструктивисты изучают нарративные конструкции текстов, утверждая невозможность приближения к реальности.^[9] Эта дилемма, на наш взгляд, преодолевается в эмпирическом социологическом исследовании. Мы рассматриваем рассказ о жизни как нарративную конструкцию идентичности, создавая которую рассказчик использует доступные ему(ей) в момент повествования культурные средства.^[10] По словам Э. Гидденса, рассказ о жизни – это производство идентичности через создание нарратива о себе.^[11] Вместе с тем, вслед за М. Гуллестард, мы рассматриваем биографию как отчет о пережитых человеком опыте и событиях, представляющий собой динамическое соответствие между ценностями, транслируемыми социальными институтами (сообществом, семьей, государством), и индивидуальными усилиями придать смысл тому, что происходит вокруг.^[12] Для нас является важной интерпретация человеком своего жизненного опыта, понимаемая в русле феноменологической традиции.
Как и многие социологи, использующие биографический метод, мы различаем рассказ о жизни, стремящийся к аутентичности, и реально прожитую жизнь.^[13] Многообразные контексты производства рассказов о жизни ограничивают возможности интерпретации репрезентаций как аутентичных свидетельств опыта. Однако мы придерживаемся позиции, которая исходит из доверия к автобиографическому повествованию как культурной форме, которая содержит категории, релевантные конвенциональным правилам представления опыта. Интерпретация биографий как социального опыта возможна также с учетом методологического принципа триангуляции. Наши рассуждения основаны не только на биографических интервью, но и на исторических источниках, доступных статистических данных.
При анализе гендерного порядка далее речь пойдет о той его стороне, которая представлена в субъективных биографических отчетах женщин о практиках сексуальной жизни. Эти тексты, с одной стороны, представляют идентичности рассказчиц, а другой – описывают и истолковывают повседневные практики. Изучая гендерный порядок,^[14]мы понимаем под ним совокупность повседневных практик, идентичностей и структурных условий, организующих различие полов, властные отношения между мужчинами и женщинами и внутри групп, выделенных по признаку пола.^[15] Гендерный порядок не является когерентным, в нем могут сосуществовать различные образцы и практики мужественности и женственности. Для исследования социальной организации сексуального опыта мы, вслед за Д. Кандиоти и Е. Джейнвей,^[16] опираемся на представления о «парадигмальном» сексуальном сценарии. Последний понимается как культурный сценарий гендерных ролей и сексуальности, задающий основные легитимные образцы практик.^[17] Использование термина «парадигма» отсылает к возможности анализа ее кризиса и смены.
Социальная организация сексуального опыта в патриархальном обществе также может быть описана в категориях парадигмального сценария. Во время «нормальной» фазы «классического патриархата» большинство членов сообщества разделяют его принципы, которые являются основой повседневных практик.^[18]Но патриархальный гендерный порядок не является неизменным. Когда существующие правила перестают действовать, а «аномалии» невозможно игнорировать, парадигма становится уязвимой. В таком случае исследователи говорят о ее кризисе. Многие женщины не выполняют предписания и в «нормальной» фазе патриархата – это, например, разведенные, бездетные, одинокие женщины и пр. Однако их поведение расценивается как случайное отклонение от нормы. И только тогда, когда такие отклонения обретают всем очевидный систематический характер, возникают условия для смены гендерной/сексуальной парадигмы. Под влиянием социально-экономических и политических процессов происходят изменения брака, развода, гендерного разделения труда и пр. Далее мы рассматриваем, как в рассказах о советском времени конструируется соответствующий ему парадигмальный сценарий сексуальности – иными словами, как в нарративах производится культурная сексуальная норма и отклонения от нее. Биографии рассказчиц не является когерентными, в них одновременно присутствуют различные образцы, общую рамку для которых составляют патриархальные нормы, на первый взгляд не имеющие ничего общего с теми эффектами, к которым должна была привести советская модернизация.

ЭМАНСИПАЦИЯ ПО-СОВЕТСКИ: УНИВЕРСАЛЬНОЕ VS. ЛОКАЛЬНОЕ

С 1917 года советское государство осуществляло целенаправленную политику эмансипации женщин. Целью этой политики была мобилизация ¬«отсталой» части населения на осуществление социалистического строительства.^[19] 1920-е годы были этапом радикальных изменений. В это время меняется семейное законодательство, разрешаются разводы и аборты, упрощается регистрация брака. Женщины должны были совмещать общественно-полезный труд, политическую активность с материнством и ответственностью за семью. На юге и на востоке в 1920-е годы, несмотря на значительное сопротивление, проводилась специальная политика по уничтожению религиозного уклада и высвобождению женщин из патриархальных семей.^[20] Были запрещены полигамия, выплата калыма, установлена минимальная граница возраста вступления в брак. На протяжении всего советского периода в постановлениях пленумов и съездов поднимался вопрос о необходимости борьбы с отдельными пережитками прошлого и более активного вовлечения женщин в общественный труд и политическую деятельность.
Дискурс эмансипации был широко представлен в советской пропаганде и культуре. Во всех без исключения союзных республиках женщины во второй половине XX века были заняты в общественном производстве, получили распространение образы и практики женщин-рабочих, колхозниц, учительниц, инженеров, врачей и пр. От женщины ожидалось осуществление баланса ролей и выполнение гендерного контракта «работающей матери», который означал мобилизацию женщины как рабочей и репродуктивной силы.^[21] На территории СССР всем женщинам предоставлялись равные права с мужчинами, они могли получать образование, работать, разводиться, делать аборты (после 1955 года). Женщины всех национальностей пользовались государственной поддержкой как работающие матери, они получили дополнительные права – пособия по уходу за ребенком и оплату декретного отпуска, бесплатное медицинское обслуживание во время беременности и родов, бесплатное обслуживание детей в яслях и садах и пр.
Советская гендерная модернизация имела гомогенизирующие эффекты на территории всего Советского Союза. Однако последствия были достаточно противоречивыми и различались в разных этнических группах и социальных слоях. Предписания реализовывались в разной степени в национальных сообществах, где существовали многообразные нормы и практики, опирающиеся на религиозные и этнические традиции и корректирующие предписания социалистического государства. Брак и семья выступали важнейшим объектом регулирования со стороны государства, однако одновременно регулирование семьи осуществлялось и традиционными институтами, которые вступали в своего рода «конкурентную» борьбу за контроль над повседневными практиками женщин и над сферой воспроизводства. Важнейший объект заботы и контроля государства и сообщества – женская сексуальность, с которой связано биологическое воспроизводство населения государства (советских граждан – работников и защитников отечества) или членов сообщества (этнических групп, кланов, локальных сообществ). Кроме биологического воспроизводства, на женщину как на носителя традиции в быту, на мать-воспитателя в приватной сфере, на педагога – в публичной возлагается ответственность за передачу культурных ценностей сообщества.^[22]
Действия различных агентов приводили к противоречивым эффектам советской гендерной модернизации, к систематическому разрыву официальных гендерных предписаний и традиционной организации быта, семьи и сексуальности. В публичной сфере декларировались и продвигались идеологически окрашенные образы мужчины – строителя коммунизма и эмансипированной женщины. В приватной сфере отношения между полами и поколениями складывались в гораздо более сложные конфигурации. В рассматриваемых случаях эмпирически подтверждаются наличие как традиционалистских норм и практик в сфере сексуальных отношений, так и их определенная либерализация, хотя их степень и форма существенно различались в разных контекстах.
Исследуемые случаи – Армения, Таджикистан (и Россия) – были выбраны по следующим причинам. Во-первых, их объединяет общее советское прошлое, эффекты советской модернизации и гендерной политики. Во-вторых, на основе предварительного анализа литературы и пилотных интервью предполагалось, что эти эффекты существенно различаются, поскольку имеются существенные различия в структуре семьи и репродуктивного поведения. Так, значение имели большая нуклеаризация семьи в России и меньшая детность по сравнению с Арменией и Таджикистаном; в последнем случае – устойчивые традиции многодетности. Для России была характерна более высокая численность разводов и прерываний беременности. Существовали отличия и в уровне вовлеченности женщин в общественное производство, которая была наименьшей в Таджикистане. Таджикистан был и наименее урбанизированной республикой, в то время как показатели урбанизации по Армении и России были сходными. Россия, Армения и Таджикистан различались и на уровне традиций, в том числе религиозных (мусульманская – в Таджикистане), и по этническому составу (наиболее гомогенной являлась Армения).^[23]
Значимым фактором для автора, жительницы России, являлся доступ в поле и возможность найти информантов, готовых рассказывать о своей сексуальной жизни, а также возможность проведения основной части интервью самим автором на русском языке. Вхождение в поле стало возможным благодаря социальным сетям, сформировавшимся в ходе проведения летних школ по гендерным исследованиям в Армении, а также в процессе руководства проектом по гендерной тематике в Таджикистане. Я отдаю себе отчет в ограничениях, накладываемых избранной методологией, в частности – спецификой организации выборки, которая формировалась как «снежный ком», и трудностями соотнесения репрезентаций с пережитым опытом информантов. Тем не менее полученные данные и их сравнение с другими материалами позволяют обосновать те практики, которые ассоциируются у информантов с парадигмальным сценарием сексуальности и трансформациями под влиянием гендерной политики государства.
В фокусе нашего внимания находится позднесоветский период, когда эффекты советской модернизации обрели отчетливо противоречивый характер. Для позднесоветского этапа гендерной политики было характерно ослабление государственного контроля над частной и сексуальной жизнью граждан. Патриархальный гендерный порядок в России в советский период был в основном разрушен, хотя некоторые его компоненты сохранились и в приватной, и в публичной сфере. В условиях частичной либерализации и приватизации жизни, усиления неформальных горизонтальных связей, автономизации от государства интимной сферы в 1970-е годы произошла «сексуальная революция» в повседневных практиках (отделение сексуальности от брака и репродукции).^[24] В данной статье мы не анализируем гендерные отношения в позднесоветской России, однако используем некоторые данные российских эмпирических исследований в сравнительной перспективе.^[25]
В Таджикистане, одной из наименее урбанизированных республик в составе СССР, патриархальные отношения воспроизводились и в приватной, и в публичной сферах. Несмотря на модернизацию, в советский период женщина не была полностью высвобождена из патриархальной семьи, она подчинялась ее правилам и правилам сообщества, строго контролирующим ее сексуальную жизнь. В этом случае в рассказах о позднесоветском времени репрезентируется наиболее выраженный патриархальный порядок. Важнейшим компонентом гендерного порядка, задававшим конфигурацию повседневных практик, является брак, заключаемый по согласию родителей.
Социальная организация приватной сферы и сексуальности в Армении, несмотря на урбанизацию и высокую степень вовлеченности женщин в общественное производство, также оставалась патриархальной. Однако рассказы о позднесоветском периоде по сравнению с Таджикистаном репрезентируют более модернизированные практики и нормы. В среде образованного населения признается легитимным самостоятельный выбор мужа/жены и определенные свободы в родительской и супружеской семье. Тем не менее и здесь семейный уклад продолжал сохранять многие традиционалистские черты. Расширенная семья и сообщество осуществляли контроль над женской сексуальной жизнью, в центре которого находился запрет на добрачные сексуальные отношения.
Несмотря на значительные различия в организации гендерных отношений в Армении и в Таджикистане, и в том, и в другом случае частная и сексуальная жизнь контролировалась сообществом. Это не противоречило государственной «политике сексуальности», которая была ориентирована на мобилизацию женщины в качестве репродуктивной силы, замалчивая сферу сексуальных отношений как сферу индивидуального выбора и удовольствия. Низкая институциональная рефлексивность^[26] общества в отношении сексуальности (отсутствие публичного обсуждения и доступных знаний об этой сфере в целом, о контрацепции, о планирования семьи, в частности) была характерна как для советского государства, так и для рассматриваемых национальных сообществ. Традиционализм воспроизводился на разных уровнях, и в результате патриархальные практики оказывались достаточно устойчивыми.
Однако советская гендерная политика породила и противоположные эффекты: вместе с официальной модернизацией гендерных ролей в позднесоветский период происходила повседневная, малозаметная либерализация сексуальных практик. В национальных сообществах эти процессы были связаны с институциональными и идеологическими изменениями, с формированием советской/русифицированной среды, в которой идентичность советской женщины (и советского мужчины) в соответствии с предписаниями государства и при его поддержке становилась ресурсом индивидуализации и независимости в частной жизни. Однако этот ресурс не менял гендерные парадигмальные правила сообщества. Итак, рассмотрим далее традиционалистский вариант гендерных отношений, представленный и рассказах, а затем – более либеральные практики позднесоветского периода.

ПАРАДИГМАЛЬНЫЙ СЦЕНАРИЙ СЕКСУАЛЬНОСТИ И ГЕНДЕРНЫХ РОЛЕЙ В УСЛОВИЯХ МОДЕРНИЗАЦИИ

Патриархальные сценарии имеют значительные вариации, однако в идеал-типическом виде они обладают общими чертами. В этом сценарии нормативные женские роли тесным образом связаны с выполнением правил сексуального поведения, жестко контролируемого семьей и сообществом. В условиях «классического патриархата» выбор брачного партнера осуществляется родителями, младшее поколение контролируется старшим, а женщины – мужчинами.^[27]
Парадигмальный сценарий представляет собой нормативные предписания, охватывающие весь жизненный цикл индивида/семьи.^[28] Он выступает центральной системой референций, относительно которой репрезентируются как соответствующие ему, так и отклоняющиеся от него практики. Его основные параметры описываются информантами и в позднесоветский, и в современный период. Поэтому в ходе его реконструкции мы используем примеры из интервью с представителями разных возрастных групп.
В позднесоветских Армении и Таджикистане, несмотря на эмансипационные процессы советского времени, парадигмальный сценарий сохранил свое значение. Он включал поляризацию половозрастных ролей, половозрастную субординацию, главенство мужчины-добытчика в семье, добрачное целомудрие невесты. Данный сценарий регламентировал повседневные нормы и практики на всех фазах жизненного цикла, он предполагал строгий контроль со стороны сообщества над всеми членами, в первую очередь – над молодыми женщинами. Однако в позднесоветский период контроль осуществлялся в условиях постоянного структурного напряжения, возникающего как следствие государственной политики и советских институтов, поддерживающих эгалитарные гендерные роли.
Рассмотрим последовательно представленные в биографических интервью фазы жизненного цикла, которые были проблематизированы информантами с точки зрения гендерной поляризации и контроля. К ним относятся добрачный опыт, заключение брака, организация семейной и сексуальной жизни. В соответствии с задачей данного исследования, мы рассматриваем общие тенденции для Армении и Таджикистана^[29] (при наличии существенных различий между ними, которые мы выделяем отдельно). Нас также интересует, как на данных фазах жизненного цикла в биографическом опыте отражалось влияние советской модернизации, создающее постоянное напряжение в осуществлении патриархальных предписаний и одновременно предоставляющее определенные возможности для их осуществления.

ГЕНДЕРНАЯ СЕГРЕГАЦИЯ ДЕТСТВА

Информанты подчеркивают, что гендерная сегрегация начинается с раннего детства. Девочек и мальчиков воспитывают по-разному, ориентируя их на различные роли во взрослой жизни, ограничивают их общение друг с другом и строго контролируют. Рассказывает женщина 24 лет:

“У меня мама строгая такая, Вы знаете, таджики какие у нас… У меня такой принцип воспитания, я нормально общаться даже не могла с мальчиками. Как бы вот сидим, вот моя подружка она может с ними общаться, они говорят с ней, общаются, а вот со мной такого не было (Таджикистан).”

Женщина 40 лет рассказывает о себе:

“Ограничения на меня накладывались. И очень большие ограничения… мне нельзя было ходить ни на дни рождения, ни на дискотеку. Это, конечно, было проблематично (Армения).”

Гендерная сегрегация – необходимый институт для воспроизводства гендерной и возрастной иерархии, однако в советское время этот институт утрачивает свою тотальность. Существует всеобщее совместное школьное образование, поэтому институциональная среда не способствует реализации принципа сегрегации, который систематически нарушается. Присутствие женщин в публичной сфере, с одной стороны, постепенно изменяет «гендерную парадигму», но с другой – воспринимается как угроза, и потому социальный контроль ужесточается и становится более демонстративным.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ БРАКА: ВЫБОР И КОНТРОЛЬ

Заключение брака описывается информантами как ключевой этап гендерного контроля со стороны старшего поколения и родственников. В Таджикистане брак организуется родителями. Рассказывает женщина 40 лет:

“Я все время говорила: «Кому папа отдаст, за того я и выйду замуж». Они меня даже не спрашивали… у нас не принято так: согласна ли ты, дочка? они выбирали, и старшая сестра мне сказала: «Вот мол, тебя выдаем замуж за такого-то парня»… мне было все равно, этот человек или другой. Это мой суженый, папа выбрал, я должна послушаться его, я должна уважать, я должна ему быть женой (Таджикистан).”

Рассказывает женщина 21 года.

“Несколько раз к нам домой приходили его родители. Наши все взвесили и совместно решили нас поженить. В основном решение о браке приняли его родители, а не он сам … Мы почти не встречались вне нашего дома.… К ним [подругам] сватались, и только после этого они общались со своими женихами. Вопросы полностью решались родителями. Их будущие мужья говорили о своих намерениях сначала отцу, потом им самим, после того, как разрешал отец. Они даже не были знакомы как следует (Армения).”

Повествуя о таком варианте заключения брака, женщины подчеркивают отсутствие выбора и возможности влиять на решение, которое принимается старшим поколением. Молодые мужчины также ограничены в своем выборе невесты. С точки зрения Терборна, именно контроль брачного выбора старшим поколением составляет основу классического патриархата.^[30]
В Армении от этого правила отступают достаточно часто, однако роль родителей остается решающей: они могут наложить запрет, предложить свои кандидатуры и пр. В позднесоветский период в среде городского образованного населения легитимной становится практика самостоятельного выбора супруга(и) при условии одобрения данного выбора со стороны обеих родительских семей. Если разрешение на брак получить не удается, то вероятность благополучной семейной жизни уменьшается. Молодые люди под давлением родителей могут отказаться от собственного выбора.

“Мать (жениха) жутко была против… через эту мать невозможно было перейти (ж., 40 лет, Армения). Я на год старше была его. У него мать… она вроде интеллигентная женщина, но оказалось, что нет …когда узнала, что я старше него, все сделала …чтобы мы расстались. Мы встречались почти четыре года и в один прекрасный день расстались (ж., 38 лет, Армения).”

Мать контролирует брак сына как на этапе его заключения, так и в последующем. Такие истории рассказывают и в более модернизованном российском контексте, однако там они утрачивают тотальный характер.
Для выбора брачного партнера существенным является статусное соответствие, которое достигается при учете национальности, возраста, состояния здоровья, внешности, образования, благосостояния, репутации родительской семьи, происхождения, принадлежности к родственному клану и пр. По мнению мужчины, 30 лет:

“(Важно) в какой семье она родилась, кто ее родители, какая обстановка в ее семье, как она материально обеспечена (Таджикистан).”

С точки зрения информантов, оцениванию и обмену подлежат статусы, характерные для различных укладов жизни: с одной стороны, это ориентация на здоровое потомство и укрепление межродовых связей, с другой – учитывается культурный, образовательный, экономический, профессиональный статус. Студентку медицинского вуза выдают замуж за молодого врача, учительницу – за инженера, женщину в возрасте 27-ми лет – за разведенного мужчину и т.п.
Заключение брака в патриархальной парадигме предполагает запрет на добрачную сексуальную жизнь женщины. В Таджикистане это правило не было проблематизировано, поэтому нарративов было получено в интервью довольно мало. Контроль за дефлорацией в брачную ночь осуществляется свидетелями. Говорит мужчина 30 лет:

“Если девушка не девственница – это, знаете, будет позор на всю ее семью, на весь город, это как будет клеймо (Таджикистан).”

В Армении данное правило широко дебатируемо – обычай «красное яблоко»^[31]проблематизирован в нарративах современных городских женщин и оценивается как архаичный, однако в парадигмальном варианте требуется его исполнение.^[32] Говорит женщин 41 года о своем поколении:

“...девственность была с замужеством… тождественна… культ (девственности) был какой-то (Армения).”

Контроль за соблюдением девственности осуществляет свекровь. Женщина тридцати пяти лет рассказывает о брачной ночи как о физической и моральной травме:

“Я согласилась, скрипя зубами… в эту ночь я лежала вообще деревянная, и это было страшно больно.”

Брачная ночь – это контроль за соблюдением правил, в процессе которого отчетливо проявляются властные иерархии и позиция молодой женщины.

“А утром она (свекровь) пришла… она заходит и начинает… рыться в постели. Ну, а поскольку крови было очень много, то мы все это собрали, вплоть до наволочки, и бросили в угол. И постелили все заново, и спали – это уже утро. Она вдруг не находит (кровь). Сын сказал, что все нормально, а она не находит. И меня там нет как будто, вот я не человек. (Армения)”

Молодая женщина оказывается объектом проверки и подозрения в обмане. Такая история звучит как пример физического и символического насилия над девушкой, утверждающего ее низкий статус в системе половозрастной субординации. Однако в советское время, в условиях гетеросексуального общения, мобильности молодежи, ослабевающего контроля старшего поколения, правило могло быть нарушено. Для совладания с ситуацией использовались медицинские (хирургическое восстановление) и повседневные (имитация) практики сокрытия отсутствия у женщины добрачной девственности.^[33]

БРАК: ПОЛЯРИЗАЦИЯ РОЛЕЙ И СУБОРДИНАЦИЯ ВЛАСТИ

Парадигмальный вариант гендерного порядка предписывает следующие нормы в организации семейно-брачной жизни, к которым и в академическом дискурсе, и в повседневности относят патрилокальность, подчинение молодой женщины мужу и его родителям, половозрастное разделение труда, обязательное рождение детей (бесплодие является легитимной причиной развода), контроль за гендерным дисплеем,^[34] ограничение общения и передвижения женщин. Ядро данного порядка – власть старших поколений и мужчин. Эта власть осознается и эксплицируется информантами. Свекровь и муж описываются как агенты власти и контроля в приватной сфере.

“С точки зрения молодых женщин, девушка после свадьбы должна быть покорной ему (мужу). Она не должна работать. И должна нравиться всем родственникам. Быть домохозяйкой и хорошей матерью (ж., 30 лет, Армения).
В подавляющем большинстве армянских семей принято, что если ты женщина, то должна подчиняться (ж., 26 лет, Армения).
Мужчина… это в разуме так заложено, что … в семье главный он, в обществе заложено, у него в голове тоже так, что я его должна уважать, почитать я его должна, с его мнением соглашаться (ж., 24 года, Таджикистан).
Она (свекровь) просто командует нами, понимаете, что на ужин надо приготовить, что на обед надо приготовить… Все деньги отдаем свекровке (ж., 40 лет, Таджикистан).”

Главенство мужчин и старшего поколения описывается информантами и как норма сообщества, и как лично пережитый ими опыт.
В браке предписывается и осуществляется гендерное разделение труда. Муж – добытчик, несущий ответственность за экономическое обеспечение семьи. Мужские роли функциональны для обеспечения воспроизводства сообщества и оцениваются как важнейшие. Советское государство гарантировало мужчинам занятость, рабочие места и заработную плату. Патриархальная семья востребовала его роль как основного добытчика и агента взаимодействия с внешним миром, которые не требовались в полном объеме от женщины. Жена – мать несет ответственность за домохозяйство, совмещая ее с работой вне дома. Хотя занятость женщин в публичной сфере обрела легитимность в советский период, ее значение оценивается как вторичное по отношению к роли матери-хозяйки. Говорит женщина 38 лет:

“...успеваешь и домом, и работой (заниматься) – никто не ограничивает (Таджикистан).
(Муж) мне просто говорит: «Оставь работу, сначала за ребенком смотри, а потом уже работа» (ж., 31 год, Таджикистан).
Армянская семья, она требует, чтобы на первом месте для женщины была семья (ж., 50 лет Армения)
…у нас в генах, что мы – хранительницы очага (ж., 26 лет, Армения).”

Объясняя правила, которым женщина должна подчиняться, информанты подчеркивали приоритет или эксклюзивность домашних ролей для женщины, в то время как государство ожидает от них полноценного участия в общественном труде, и это участие, судя по статистическим показателям женской занятости, в основном осуществляется.
Главная функция супружеской пары – рождение детей, продолжающих род. Предпочтение отдается мальчикам, сыновья являются важным ресурсом власти женщины-матери, ограниченной в других ресурсах в патриархальной системе. Когда невестка становится матерью, она обретает определенную власть по отношению к младшим членам семьи. Она отвечает за «чистоту» дочери, осуществляет повседневный контроль за ее поведением. По мере приближения к возрасту свекрови статус женщины возрастает. Сын является значимым ресурсом, поскольку мать и отец контролируют его брак, а его жена, подчиняясь свекрови, будет обеспечивать дальнейшее функционирование домохозяйства. Как отмечает Кандиоти, в странах «классического патриархата» старшие женщины сопротивляются отделению сыновей и нуклеаризации их семей, поскольку это уменьшает возможность контролировать ситуацию.^[35] В старшем возрасте женщина может рассчитывать на почитание и уважение к себе со стороны сообщества и со стороны детей:

“мои дети будут меня уважать так, как я уважаю своих родителей и свекра со свекровкой (ж., 40 лет, Таджикистан).”

Информантка, которая собирается выдавать детей замуж, обозначает свою главенствующую позицию в семье:

“у нас в семье матриархат… Последнее слово всегда за мной, что я хочу – муж меня одобряет (ж., 40 лет, Таджикистан).”

В парадигмальном случае властью и ресурсами обладает старший мужчина (и отчасти старшая женщина), они принимают решения, контролируют поведение окружающих. Старший мужчина идентифицируется и репрезентируется в качестве главы семьи. В советское время, однако, работающие женщины имеют возможность самостоятельно распоряжаться некоторыми ресурсами. Хотя статусные позиции жены обычно ниже, чем у мужа, тем не менее, и в Таджикистане, и в Армении женщины в ряде случаев распоряжаются семейным бюджетом, участвуют в принятии решений. При этом и публичная, и приватная сферы остаются гендерно сегрегированными, а контракт матери-домохозяйки, не занятой вне дома, – легитимным и желательным в некоторых слоях.

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ЖЕНЩИНЫ: СУПРУЖЕСКИЙ ДОЛГ

Информанты утверждают, что для женщин легитимной является только сексуальная жизнь в браке. Как правило, секс не считается ценностью для женщины (в отличие от мужчины), женская сексуальность признается только в качестве репродуктивной. Как говорят многие информантки:

“Мужчины женятся, чтобы у него была дома служанка, хранительница очага, чтобы она родила ему детей, и все. А свои сексуальные потребности он где-нибудь там, на стороне удовлетворяет (ж., 47 лет, Армения).”

Не предполагается, что молодая женщина обладает знаниями и опытом, что было характерно и для позднесоветской России. Однако, в отличие от городских российских женщин, в данном случае подробно описывается контроль за добрачной девственностью невесты. Эти предписания не противоречили государственной советской политике умолчания сексуальности. Сообщество требовало от армянской/таджикской женщины целомудрия и скромности в сфере сексуальности, понимаемой исключительно в контексте репродуктивной функции. Государственная сексуальная политика требовала от советской женщины любой национальности выполнения репродуктивных функций, не обеспечивая ее знаниями и средствами контроля рождаемости, важными для организации сексуальности как практики удовольствия. В результате патриархальная организация женской сексуальности как сугубо репродуктивной оказывалась подкрепленной советской политикой.
Парадигмальный сценарий связывает сексуальность с браком и деторождением:

“У нас если женятся, в первый же год обязательно должны родить ребенка, иначе... а зачем вы тогда женились, если у вас нет детей (ж., 29 лет, Армения).”

Аналогичные истории рассказывают и в Таджикистане, где, в отличие от Армении, подчеркивается ориентация на многодетность. Однако аборты в советское время получают распространение^[36] и описываются как рутинная практика. Об этом говорят женщины и в Армении, и в Таджикистане.

“У нас не было запрета на аборты… Я при советской системе выросла. Это как медицинская процедура. То есть не было религиозных ограничений и не было традиционных ограничений. Традиция не говорила: «Смотри, не смей!» (ж., 50 лет, Таджикистан).”

В парадигмальный сценарий вписаны советские правила – в частности, аборты описываются как медицинская, а не моральная практика, отсылающая к религии и традиции. Отношение к сексу в традиционной культуре в сочетании с низкой институциональной рефлексивностью государства приводит к распространению «абортной контрацептивной культуры» (когда аборт является главным средством регулирования деторождения). Это справедливо для Армении так же, как и для России, хотя распространенность абортов в Армении была все же значительно ниже. Рассказывает женщина 45 лет о советском времени:

“У нас основной метод – это аборт, это всегда, сколько с этим борются. «Надо же как-то предохраняться! – А как? (спрашивает ее подруга)». Я говорю: «Ну как? Как-нибудь, презервативы». – «Мой муж не согласен». И так она вот все время, она рассказывала, что она восемнадцать абортов сделала, двадцать пять абортов (Армения).”

В другом рассказе эксплицируется нехватка экономических ресурсов у женщины для пользования эффективной контрацепцией:

“Я говорю: «Почему Вы не защищаетесь?» Она говорит: «Контрацептивы я не могу употреблять, потому что у меня нет денег, чтобы их купить, а муж не дает денег на них. А презервативом он сам не пользуется, говорит, что от этого у него удовольствия меньше». И говорит, что даже у меня был случай после аборта очередного, я ему отказала в постели. И говорит: после этого он со мной полтора месяца не разговаривал и не приходил ночами домой (ж., Армения, 40 лет).”

Мужчина в таких историях предстает как брутальный, принуждающий женщину к сексу, независимо от ее желания, не заинтересованный в сохранении ее здоровья. Заметим, что, несмотря на многочисленные отсылки к национальным особенностям сексуальной жизни в интервью, аналогичные истории о позднесоветском времени распространены и в биографиях российских женщин. Нарратив об абортах является сходным в различных позднесоветских обществах.
В рамках данного сценария не эксплицируются способы сексуального взаимодействия в супружеской паре. Однако по умолчанию предполагается отсутствие разнообразия сексуальных практик у женщин. Такой опыт характерен и для российских женщин данного поколения. Кроме того, информанты старшего поколения, как и российские женщины, испытывают нехватку приватного пространства, что ограничивает их сексуальную жизнь. Рассказывает женщина 50 лет:

“...наши сексуальные отношения усложнялись тем, что его родители жили почти за занавеской, и я не могла спокойно заниматься сексом, когда за стенкой слышен храп, даже дыхание было слышно. Если бы мы отдельно жили… (Армения).”

Информантки рассказывают о сексуальных отношениях как о лишенных эротизма, во взаимодействиях не приветствуется открытое проявление чувств, демонстрация тела.

“Очень взрослая женщина..., так даже немного бравируя, вот мы тридцать лет живем, он ни разу меня не видел раздетой… Нельзя, чтобы… вы сидите, сейчас муж ваш зайдет, он увидит у вас голые колени (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Сексуальная жизнь женщины описывается как обязанность, связанная с необходимостью удовлетворять потребности мужа и осуществлять репродуктивные функции. Этот нарратив воспроизводится и в советском, и в постсоветском поколении.

“(Сексуальная жизнь) как обязанность такая семейная, нужно и все…. я особо этого не хотела, я этого не желала…Удовольствие? Никакого, абсолютно, Вы что. Чтобы мы обсуждали постель потом, после этого? Никогда. Когда заканчивалось, он отворачивался. Нет, у нас никогда не обсуждалось это все, не анализировали. Как получилось, так получилось – все… У них нету цели доставить удовольствие женщине (ж., 27 лет, Таджикистан).”

В результате женщины вырабатывают стратегии уклонения от исполнения супружеских обязанностей, демонстрируя свое негативное отношение к сексу.

“Я отказывалась, избегала, уже как-то по моему лицу было видно, по моим отношениям, по моему разговору, по общению – уже видно, он это чувствовал (ж., 24 года, Таджикистан).”

Аналогичные истории распространены и в биографиях российских женщин как в целом характерные для советской культуры умолчания сексуальности, культуры с низкой степенью институциональной и индивидуальной рефлексивности. Однако нормы традиционного сообщества усиливают данные культурные факторы.
Сексуальность в парадигмальном сценарии не описывается как источник удовольствия для женщины. Применительно к Таджикистану в настоящее время достаточно часто обсуждается связь исламской традиции и женской сексуальности, приводятся примеры из исламских текстов с указаниями на сексуальные потребности женщин.^[37] Однако в рассказах о жизни мне не удалось обнаружить дискурсивную связь между описанием сексуального удовольствия и исламом. Скорее наоборот, национальную и религиозную традицию информанты связывают с отсутствием заинтересованности супругов в улучшении качества сексуальных отношений. Это подтверждали и другие исследования. Харрис пишет: «жесткость таджикских гендерных норм в сочетании с пуританством советского государства делают взаимное сексуальное удовольствие трудно достижимым».^[38] Исследовательнице также не удалось обнаружить связь между сексуальным удовольствием и референциями к исламу и его источникам (утверждающему необходимость заботиться о сексуальном удовлетворении жены).^[39] Если женщины и говорят о хороших сексуальных отношениях, то объясняют это не традицией /религиозными требованиями, а, напротив, просвещенностью и современностью своих мужей.
Данный сценарий репрезентирован в рассказах как поддерживающий «двойные гендерные стандарты», т.е. различные нормы сексуальной жизни для мужчин и для женщин. Если женщина считается асексуальной личностью, что в целом было характерным для советских женщин, то мужчине приписываются большие сексуальные потребности. Допускается (хотя и не приветствуется) неверность мужей, которая абсолютно недопустима для женщин. Мне не удалось в повседневных нарративах обнаружить дискурс о женских изменах ни в Армении, ни в Таджикистане (в отличие от России), однако дискурс об изменах мужей циркулирует повсеместно. С точки зрения женщин, измены мужчин неизбежны.

“Армянские мужчины, – говорит женщина 30 лет, – которые оперируют понятиями «армянский очаг», провозглашают возвышенные идеи о семье, верности, но на самом деле так не действуют. Армянские мужчины склонны к изменам. Они считают, что с женой – это святыня, это… рабоче-крестьянская поза, а все остальное – с любовницей там или со шлюхами, с путанками. Вот жена не должна знать… С женой стыдно об этом говорить (Армения).”

Разделение женщин на «чистых», на которых можно жениться, и «нечистых», с которыми можно вступать во внебрачные отношения, – характерная черта патриархата.^[40] Это разделение в советский период воспроизводилось в разных сообществах и социальных слоях. Другая форма внебрачных отношений связана с традиционными институтами, в частности – с многоженством в Таджикистане, которое сохранилось, хотя и существенно трансформировалось. С точки зрения сообщества, данный институт создавал легитимные условия для немоногамных сексуальных отношений мужчины, однако его открытая демонстрация не была приемлема с точки зрения государственной идеологии.^[41] Информантки описывают институт многоженства как не совместимый с репутацией советского гражданина – члена КПСС:

“...было, но не так афишировалось, потому что за это можно было и из партии вылететь (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Эффект традиционного и советского пуританства оказывается кумулятивным. «Вот такое у нас было советско-армянское воспитание,» – подытожила информантка 50 лет (Армения). Итак, парадигмальный сценарий воспроизводит патриархальную власть и строгий контроль над гендерными ролями и сексуальной жизнью. Однако информантами описываются и модернизированные практики, которые были имманентно вписаны в их повседневную жизнь – совместное обучение мальчиков и девочек в школе и в вузах, взаимодействие мужчин и женщин в публичных местах (работа, общественная деятельность, торговля, досуг), репродуктивный контроль над рождаемостью («абортная культура»), возможность разводов. В парадигмальном сценарии эти тенденции репрезентируются как фоновые, не меняющие основу «нормального» патриархального уклада жизни.
Однако, хотя патриархальная традиция и сохранялась в позднесоветский период, границы допустимого становились подвижными и переговорными. У женщин появляются выбор и пространство для маневрирования в ситуациях разнонаправленного принуждения,^[42] когда семья и сообщество ожидают от них исполнения преимущественно домашней роли и подчинения половозрастным субординациям, а государство – выполнения производственной роли (в колхозах, на хлопковых полях, в образовании, в здравоохранении и пр.) и определенной независимости.

СОВЕТСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ГЕНДЕРНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ В ТРАДИЦИОННОМ КОНТЕКСТЕ

Гендерный порядок этнических (национальных) сообществ советского периода не являлся гомогенным. Гендерные отношения и регулирование сексуальности различались в зависимости от социального слоя и внутри них. Модернизированный советский слой формировался начиная с 1920-х годов, хотя он оставался неоднородным, а присущие ему эгалитарные практики – фрагментированными. Для нового советского социального слоя были характерны практики мобильности и межнационального общения, изменение позиции мужчин, ослабление внутрисемейного и общинного контроля, вовлечение женщин в публичную сферу. Как показывает М. Камп, на эмансипационные процессы (снятие паранджи в Узбекистане) влияли независимость, связанная с территориальной мобильностью женщины и семьи; позиция мужей-коммунистов, которые поддерживали снятие паранджи либо по убеждениям, либо из-за боязни потерять работу; поездки в Москву, где происходило ситуационное открытие лица; вовлечение женщин в публичную сферу и наличие в их окружении женщин, не закрывающих лицо.^[43] Как показали исследования устной истории, отцы и деды профессионально успешных женщин 1930-1957 годов рождения имели выраженную советскую идентичность, они были активистами, революционерами. Они либо принадлежали к советской элите, либо рано умерли или долгое время отсутствовали, соответственно, утратив функции проводников патриархальных идей в семье. Напротив, мужчины-активисты настаивали на снятии женами паранджи, их дочери получали хорошее (часто русское) образование, в том числе за пределами республики.^[44] В 1920-е гг. жены коммунистов были активистками женских организаций в Таджикистане, в 1930-е – 1950-е гг. дочери, сестры, жены номенклатурной элиты становились студентками вузов, специалистами^[45] и пр.^[46] Г. Ибраева показывает, как в семьях советской элиты Кыргызстана формировалось русифицированное поколение детей, которое, «отказываясь от феодальных традиций», верило – по словам исследовательницы – в ценности коммунизма. Однако это поколение все равно продолжало «мыслить себя категориями рода», что оказывало влияние на матримониальные стратегии.^[47] В данных исследованиях не анализируется опыт интимной и сексуальной жизни, однако по некоторым косвенным данным можно предположить, что и в этой области происходила определенная либерализация. Тем не менее, как показали наши интервью, несмотря на продолжительный период модернизации, в биографических рассказах представителей образованных слоев центральной канвой остаются традиционалистские нормы и практики, которые проблематизируются лишь в отдельных ситуациях и контекстах. Имея в виду некогерентность данных отклонений от парадигмы, фактически не приведшей к ее смене, рассмотрим репрезентацию либеральных практик в повседневности.
Образованные армянские и таджикские женщины рассказывают о практиках, которые, с их точки зрения, в позднесоветский период обрели модернизированные черты. Эти женщины противопоставляют русифицированную среду,^[48] к которой они принадлежат, и советскую идентичность – национальной. Себя они считают «нетипичными» армянками/таджичками, а свои практики – более свободными по сравнению с нормативными.

“(У нас) чисто советская семья, в том плане, что мы были очень обрусевшие, не просто потому, что мы очень хорошо говорим на русском, мы во всех взглядах были обрусевшие (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Информантки определяют свои позиции в обществе через принадлежность к «научно-технической» или «творческой» интеллигенции, «получившей русское образование» и т.п. Их бабушки и дедушки относятся к поколению старых большевиков, родители занимают высокие общественные посты. Принадлежность к высшим, наиболее образованным советским слоям служит оправданием для отклонений от традиционных предписаний.
Ресурсами модернизации выступают советские институты, идеология и среда, а важнейшей составляющей идентичности – принадлежность к советской интеллигенции. Для нее характерна профессиональная занятость и выполнение роли «работающей матери», наличие собственного заработка, значимого для семейного бюджета. Говорит учительница 40 лет о 1980-х годах:

“...когда (моей дочери) исполнилось три месяца, свекровка хотела, чтобы я вышла на работу, она очень любила… деньги. Она говорит: «Выйди на работу… я буду присматривать за ребенком» (Таджикистан).”

Работа в публичной сфере была характерна и для поколения образованных женщин, родившихся в 1960-е – 1970-е годы, и для их матерей, 1940-х – 1950-х годов рождения. Хотя работа женщин часто имела вторичный статус, тем не менее, многие делали карьеру, занимались общественной работой. Говорит женщина 38 лет, преподаватель вуза:

“...я не могу сидеть дома. Это моя инициатива, можно было сидеть дома…, но я не могу… А свекрови у нас чаще всего работают, моя – почти семьдесят ей, ведет полторы-две ставки в школе. Это тоже такая категория – не буду сидеть дома (Таджикистан).”

Значительное число женщин было занято в здравоохранении и образовании – в массовых профессиях советского времени, которые образовывали прослойку среднего класса, советской интеллигенции.^[49] В Таджикистане, в частности, «женщины как часть национальной интеллигенции – феномен советского времени… Их главная характеристика – все они имели высшее образование, профессию и соответственно занимались общественным трудом. Многие из них хорошо владели русским языком, который давал им возможность занять более выгодные позиции в советской социальной иерархии».^[50] Информанты утверждают, что у интеллигенции отношение к гендерным ритуалам, дисплею и ролям было более гибким, а контроль – менее жестким.
Гомогенность национальной среды и устойчивость традиций отчасти подрывалась в позднесоветский период в силу возрастания мобильности населения, интенсификации межнационального общения. Высокий уровень социально-территориальной мобильности в СССР (переезды совместно с родительскими семьями, обучение в вузах, служба мужчин в армии, распределение после вузов, командировки, туризм, жизнь в полиэтнических поселениях, обслуживающих ВПК и другие предприятия союзного значения и пр.) создавал условия для разрушения межродовых обменов, для межнационального общения и браков.^[51] Родители наших информантов работали в различных союзных республиках, разводились, матери повторно выходили замуж или в одиночку воспитывали детей и пр. Соответственно, ослабевал контроль старшего поколения, у младшего появлялись возможности самостоятельно организовывать свою жизнь. Дети советских «работающих матерей» усваивают нормы и практики эмансипации.

“Моя мама родилась в другой республике, она закончила институт, работала в России, потом ее перевели сюда на работу, здесь они и познакомились. Она вторая жена у папы (ж., Армения, 45 лет).
Мама была... начальником на крупном производстве, очень много работала, ездила в командировки (ж., Армения, 40 лет).”

В полиэтнических территориальных образованиях представители разных национальностей оказывались с детства в русскоязычной среде, их родители жили в нуклеарных семьях, матери работали, дети посещали русские детские сады, свободно общались с друзьями и пр. Информантка 27 лет рассказывала о таком образе жизни

“(Это был) немножко другой город, …там, в основном, было русскоязычное население, русские, и таджиков было мало. Я родилась и выросла там, я училась в русской школе, училась в университете в русской группе, ходила в детский садик с русскими девочками и мальчиками. И менталитет сложился, конечно, вот такой (Таджикистан).”

Супружеская пара переставала полностью подчиняться правилам взаимодействий между родами и кланами. Советская идентичность позволяла разрушить половозрастные иерархии: «комсомолец отказывался платить калым» (ж., 38 лет, Таджикистан).
Модернизированные советские, русифицированные практики и идентичности выступают основой отклонения от традиционализма, обозначая большую степень свобод, противопоставленных «тому, что здесь принято» (ж., 27 лет, Таджикистан). В среде интеллигенции допускались определенные свободы в воспитании детей, в общении, в выборе супруга(и), в супружеских отношениях, в сексуальной жизни. Такой модернизированный сценарий, однако, оставался маргинальным и некогерентным, в него непротиворечиво вписывались различные компоненты традиционного сценария. Для последнего было характерно структурное напряжение, создаваемое государственной политикой и советскими институтами (совместное обучение в школах и вузах, работа женщин и пр.), в то время как модернизированные практики, в свою очередь, постоянно подвергаются воздействию со стороны традиционных институтов. Границы традиционной и модернизированных сред являлись неопределенными и проницаемыми, образованную девушку из русифицированной среды, например, могли выдать замуж в «национальную» среду. Тогда, после замужества, ей могли запретить учиться или работать. И напротив, женщина, воспитанная в традиционных нормах, после замужества могла оказаться в модернизированной среде, где старшее поколение не интересовалось ее целомудрием и не вмешивалось в отношения супругов. Молодой мужчина мог жениться на русской женщине во время службы в армии или обучения в России и привезти ее в свою семью и пр. Рассмотрим, как представлены в биографических интервью те фазы жизненного цикла, на которых проблематизируются традиционные нормы. Идентичность рассказчиц строится как рефлексия по поводу отличия их практик от тех, которые, с их точки зрения, являются нормативными в сообществе: это практики воспитания в детстве, организация брака и семейная жизнь, сексуальные отношения в браке (и отчасти за его пределами). При этом в биографическом опыте постоянно репрезентируется напряжение, создаваемое наложением традиционных и модернизированных образцов.

СВОБОДА В ВОСПИТАНИИ ДЕТЕЙ И ЖИЗНЕННЫЕ ШАНСЫ

Информанты рассказывают о том, что в их среде было больше свободы в поведении, в стиле одежды, в общении детей и подростков, существовали вариации в исполнении гендерного дисплея, менее выраженной являлась гендерная сегрегация. О своем детстве, проведенном в городе-спутнике, обслуживавшем предприятие союзного значения, рассказывает Д:

“Поскольку я выросла немножечко в другой ситуации, для меня это абсолютно норма – что-то одеть… А здесь какие-то лимиты наложены, ограничения… (у нас) отличается одежда и стиль, и походка. Мы вообще, в основном, с мальчиками выросли, и во дворе у нас были одни мальчишки, и игры у нас были мальчишеские (27 лет, Таджикистан).”

Говорит женщина из Армении:

“У меня никаких запретов не было, абсолютно. Я носила то, что нравилось, то, что привозили. В общем, как только брюки появились, я ходила в брюках, в коротких юбках (40 лет).
Меня никогда не ограничивали, я ездила и за границу, и в Москву, вот по этим комсомольским каким-то путевкам на какие-то встречи, конференции (ж., 40 лет, Армения).”

Информантки подчеркивают снижение уровня контроля, отсутствие запретов, возможность осуществления собственного выбора. Они, в терминах И. Гофмана, обладают значительными ресурсами для выражения своей идентичности.^[52] Отношения детей и родителей оцениваются как более свободные в отличие от авторитарности национальной среды:

“(Была) свобода общения с родителями…, свобода мнения детей, … авторитарности родителей не было, а у них как раз такое присутствует (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Однако модернизированное воспитание не гарантировало последующего свободного выбора своей судьбы. Рассказывает Д, которая считает себя принадлежащей к русифицированной среде,

“А когда я поступила в университет, я стала приходить в том же стиле, что и проучилась в школе, то есть это джинсы, это рубашки. И… с девочками, которые вот здесь уже выросли в Худжанде у нас, …было недопонимание в этом плане. И дабы избежать лишних там острых углов… не хотелось так уж выделяться (27 лет, Таджикистан).”

Затем ее выдали замуж за дальнего родственника.

“Ну вот, я вошла в эту классическую таджикскую семью, со всеми ее правилами, и ничего хорошего в этом не нашла… Муж у меня из Худжанда, родился, вырос в Худжанде и общался только с таджиками. Мало вообще отношения имел с русскими ребятами. И вот то, что ожидают девочки-таджички, выросшие в Худжанде от замужества, того совершенно не ожидают девушки, как я. ”

Впоследствии она была вынуждена развестись. Жизненные шансы не обязательно задаются практиками личной свободы, которые формируются в детстве. Наоборот, они могу вызывать систематическое напряжение при изменении социальной среды, их ограничении и возрастании контроля со стороны сообщества.
Советская идентичность не обязательно способствовала либерализации сексуальных практик молодежи, но, напротив, могла выступать дополнительным моральным основанием самоконтроля и соблюдения традиционных норм. В частности, управленческие позиции в советских общественных организациях возлагали на лидера дополнительные моральные требования. Рассказывает мужчина 37 лет о романтических отношения в школьные годы

“...появилась подружка… (отношения) были на уровне… поцелуев, вечерних таких романтических прогулок…, дальше этого во всяком случае (не зашло)… Я был лидером…, секретарем комсомола школы, был, действительно, внутренний запрет…, потому что эта общественная нагрузка, которая лежала на мне, …как секретарь комсомола, правильное поведение, образец для других мальчиков. Я был таким лидером, который пользовался успехом, …у меня был такой уже сформированный общественный образ, который не позволял, чтобы… (отношения) дальше заходили (Армения).”

Комсомолец не должен нарушать правило добрачной девственности женщины, однако данный запрет объясняется не требованиями традиционного сообщества, а индивидуальной ответственностью секретаря комсомольской организации, который воздействует на образцы формирования мужественности и отношений с противоположным полом. Меняется интерпретативная схема: соблюдение норм становится личной ответственностью, а не следствием внешнего контроля сообщества.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ БРАКА: ОТСТУПЛЕНИЯ ОТ НОРМ И ИХ ПРЕДЕЛЫ

В обоих случаях представители интеллигенции рассказывают о том, что в их среде допускались отступления от традиционных правил заключения брака. Поскольку правила были разными, то мы здесь рассмотрим случаи Таджикистана и Армении отдельно.
В Таджикистане браки и в образованной среде в основном заключаются традиционно (по согласию родителей), девственность сохраняется до брака. Однако отношения с женихом могли быть более свободными

“...они засватали нас… мы общались, мы встречались, то есть мы более свободно себя вели, чем это принято (ж., 38 лет, Таджикистан).”

В 1970-1980-е гг. в городах Таджикистана в образованных слоях иногда осуществлялся самостоятельный выбор супругов – «браки по любви». Допускались «комсомольские свадьбы», разводы, раздельное проживание поколений. Однако такие самостоятельно осуществленные браки не были свободны от контроля сообщества. Свою историю рассказывает мужчина.

“Мы начали встречаться (начало 70-х годов)… целый год мы встречались, начали изучать друг друга. (Ее) отец был лояльным. Он говорил: раз дочка моя кого любит – пускай… Она сказала родителям, что у нее есть возлюбленный, она выходит замуж только за него…, с неохотой они согласились… Свадьбу сыграли (м., 55 лет, Таджикистан).”

О своих родителях рассказывает женщина (история начала 1960-х годов):

“...мои родители – это уникальный случай, они два года встречались в К. (город в другой республике), то есть папа ехал отсюда в К., мама приехала в К. Они переписывались…, папа у меня был комсомолец…. Как это я, комсомолец, буду платить калым?! В общем, два года эта история длилась, туда сваты, сюда – обратно, в общем, через два года они поженились… Они общались, знали друг друга и встречались, у нас так раньше не принято было (ж., 38 лет, Таджикистан).”

В историях о «браках по любви», для которых значимым является личный выбор молодых людей, существенное место занимают стратегии встраивания их в нормативный порядок. Молодые люди должны преодолеть априорное недоверие к своему решению, получить одобрение родственников, осуществить все ритуалы – только таким образом их брак в будущем обретет легитимность. Информанты описывают разнообразные взаимодействия пары с родственниками жениха и невесты: конфликты, обманы, угрозы с разных сторон, неприятие супруга(и) родственниками и пр. Если среди дальних родственников находятся выходцы из одного рода или региона, это могло помочь примирению с ситуацией. «Браки по любви» оцениваются информантами как уникальные, будущим супругам нелегко было добиться их заключения, и они часто были сопряжены с последующими серьезными проблемами. Информантка рассказывает про свою родственницу, она

“…вышла по любви (в 80-е годы), …они одноклассники с мужем, они сильно любят друг друга, но у них очень бедная семья. Очень бедно они живут… Муж туберкулезом заболел (27 лет, Таджикистан).”

В Армении сохранялся строгий запрет на добрачный секс и для женщин из интеллигентной среды, однако девственность постепенно приватизируется, перестает быть предметом публичного обсуждения, благодаря чему складываются возможности для нарушения этого запрета. Информантки в Армении рассказывали истории добрачных беременностей, гражданского сожительства. При этом о таких практиках, в отличие от России, в Армении говорят как о редких и тщательно скрываемых. Эксперты, однако, предполагают их возможную распространенность в интеллигентском слое. Молодежная среда создавала возможности нарушений, которые не одобрялись и скрывались, но, тем не менее, постоянно воспроизводились. Умалчиваемые истории непротиворечивым образом встраивались в биографию, особенно в случае потери девственности с будущим мужем, хотя случаи, получившие огласку, могли стать публичным скандалом, и их старались избегать. Информантка 50 лет рассказывает о своей влюбленности в молодости. Она вступила с женихом в сексуальные отношения, забеременела, после чего он изменил свое решение о женитьбе. Молодая женщина испытывала к нему сильные чувства и собиралась родить ребенка независимо от замужества. Жених затем все-таки согласился на брак, свадьба состоялась, и родственники не узнали о нарушении запрета. В этой среде родители иногда не вмешиваются в организацию брака, в устройство семьи детей. Отец и мать Л. (45 лет) занимали следующую позицию:

“Мы, в общем, в это вмешиваться не будем, пожалуйста, знакомьтесь, если она захочет, мы не ограничиваем, но оставляем полностью на ее усмотрение.”

И в данном случае подчеркивается наличие выбора и возможности принятия решения самими молодыми людьми, которые получают определенные свободы от старшего поколения. Эти возможности описываются как отличающиеся от традиционных предписаний, однако в целом старшее поколение сохраняет влияние на браки, заключаемые детьми, и может вмешиваться в организацию их жизни. Отклонения от парадигмы остаются не вполне легитимными, молодые люди, рассказывая о нарушениях правил, описывают стратегии умолчания, позволяющие совладать с нормативными предписаниями.

СМЯГЧЕНИЕ ВЛАСТНЫХ ИЕРАРХИЙ И РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА В БРАКЕ

Информанты повествуют о том, что следствием более свободного воспитания и установок становится отказ от безусловного подчинения старшим, когда у молодой женщины появляется право собственного мнения и его выражения:

“(Я не согласна с тем), что нельзя со взрослыми (спорить)…, что мнение старшего – правильно и иного не может быть. Я могу себе позволить со свекровью спорить, если я права, и я считаю, что права. И с начальством на работе, вот начальник сказал – и все, если я не считаю, что правильно, я могу высказаться (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Описывается смягчение гендерной и поколенческой поляризации в разделении труда в приватной сфере, некоторые практики становятся взаимозаменяемыми и ситуационными. Так, мужья обеспечивают заботу о детях и хозяйстве, когда жена уезжает в командировку, задерживается на работе или на общественных мероприятиях. Отношения в супружестве обретают некоторые свойства партнерства, хотя ответственность за домашнее хозяйство и воспитание детей остается первичной обязанностью женщины. Специальные усилия прилагаются для демонстрации властных отношений, составляющих основу нормативного порядка. Например, женщина 38 лет рассказывает о том, что она принимает основные решения и считает себя главой семьи, однако скрывает это от мужа и окружающих:

“...я генерирую все идеи, потом эти идеи исходят от него, конечно, но это мои идеи. Он решает, что он так сделает, хотя он, видимо, не замечает, что я ему подкинула. Я решила, что ему нужно (делать), но он согласился с этим (Таджикистан).”

Такие стратегии описывают и российские женщины, однако в Таджикистане и Армении они в большей степени воспринимаются как нарушающие установленные половозрастные иерархии.

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ: НАРУШЕНИЕ ЗАПРЕТОВ И ПРАКТИКИ УДОВОЛЬСТВИЯ

В позднесоветский период в среде городской интеллигенции и культурной элиты получили некоторое распространение сексуальные практики, которые отличались от нормативных. Более выраженной данная тенденция была в Армении. К таким практикам относятся романтические и сексуальные отношения за рамками брака, беременность как причина вступления в брак, выбор женщиной партнера и пр. Романтические и партнерские сценарии в биографиях армянских женщин имеют структурные сходства с биографиями российских женщин, однако в России эти сценарии репрезентируются в позднесоветский период не как эксклюзивные, а как широко распространенные. Романтические добрачные отношения предполагают ухаживания со стороны мужчины, романтические переживания, стремление выйти замуж по любви, а иногда и вступить в сексуальные отношения независимо от брака. В этом случае сохранение добрачной девственности перестает быть значимым как для девушек, так и для молодых людей. Рассказывает армянская информантка пятидесяти лет:

“Наши сексуальные отношения были удивительно гармоничными, они начались с семнадцатилетнего возраста. Я думаю, что не обязательно половой акт, наверно, потому что даже поцелуем можно понять – партнер он или нет, сам половой акт был уже к концу. Я счастлива, что первый мужчина был мой любимый, а не нелюбимый.”

Сексуальная жизнь таких женщин в браке не является монотонной и рутинной, направленной только на деторождение и удовлетворение потребностей мужчины. Однако женщина и здесь выступает объектом – ответственность за качество сексуальной жизни возлагается на мужчину.

“Довольно-таки долго я была неполноценной женщиной… (муж) был настолько хорошим мужчиной, что он добился того, что я стала нормальной женщиной. …Он знал, как меня любить. Он знал, как мне хорошо… У нас в Армении не каждый мужчина, далеко не каждый мужчина сделает это… это тоже от мужика зависит, смотря какой мужик рядом с этой женщиной…Он должен спрашивать – как? (ж., 40 лет, Армения)”

Этот нарратив сходен и в Армении, и в Таджикистане, и в России. В данном поколении заинтересованного и внимательного мужчину считают нетипичным. Он «нетипичный армянин», «нетипичный таджик», в России он – «нетипичный мужчина». И везде в таких ситуациях женщина считает встречу или брак с мужчиной, ориентированным на достижения совместного сексуального удовлетворения, счастливой случайностью. Сексуальная жизнь женщины в целом описывается как судьба, которая зависит от внешних по отношению к ней обстоятельств. Женщины считают национальный контекст традиционным и неблагоприятным для свободного проявления женской сексуальности, для развития сексуальной культуры. Говорит женщина 50 лет:

“Если бы я жила на Западе и не имела все эти прессинги, если бы у меня не было всяких традиционных представлений о жизни, что вот обязательно надо так делать, так делать, нельзя делать каких-то вещей, что есть все-таки сексуальная грамотность, культура секса… (Армения)”

Женщины признают важность сексуальных знаний, переговоров и наличия удовлетворенности в сексуальных отношениях. Сексуальная жизнь и удовольствие становятся предметом обсуждения в их жизни. Как говорит одна информантка, они с мужем

“...обсуждают сексуальные практики, получаемое удовольствие, подходящее время для секса и пр.: кому что нравится, не нравится, кому что стоит делать, не стоит это делать… Я училась, и он, вместе, и мы где-то минимум лет через пять начали приходить к общему знаменателю (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Такие истории, однако, более характерны для современного контекста, когда стали доступными дискурсивные средства интерпретации секса как практики удовольствия.
Итак, в позднесоветский период повседневные практики не задаются полностью жесткими нормами патриархата. Однако они не имеют целостного непротиворечивого характера, они не репрезентируются за пределами некоторой части городской элиты, представительницы которой считают свой опыт нехарактерным для национального сообщества. Умолчание сферы сексуальности, характерное для советского общества в целом, не дает возможность проблематизировать сексуальность и озвучить такой опыт. В этот период не возникло поколения, объединенного общим артикулированным опытом. И в среде интеллигенции нередким является соблюдение всех ритуалов, жесткое разделение ролей, властная субординация. Для русифицированных образованных слоев были характерны несколько более свободные практики, оспаривающие патриархальную власть, однако в основном выполнялись нормы добрачной девственности и половозрастной субординации в семье. Гендерные иерархии утратили однозначность, однако новые правила не обрели достаточной легитимности даже в наиболее модернизированных слоях. Они были подвержены постоянному влиянию более традиционных институтов и идеологий, не только национального сообщества, но и государственной политики, приравнивающей сексуальность к репродукции. Граница была неустойчива и прозрачна, а правила – не вполне определенными. Парадигмальный сценарий оставался центральной системой референций и для русифицированных женщин, которые постоянно сопоставляют с ним свой опыт.
В позднесоветский период существовали альтернативные практики европейского некоренного населения. Елена, 50 лет, рассказывает о русских родственниках, родившихся и проживавших в советское время в Северном Таджикистане. Их родители, попав туда по распределению, заняли высокое положение.

“Я знаю, что у Кати была связь до брака сексуальная. То есть она была замужем два раза… М. – это ее второй муж. До этого она там за кого-то выходила замуж… У меня Руслан был не первый мужчина, и я у него была не первая женщина. И наши отношения, конечно, начались задолго до свадьбы.”

Катя и Руслан принадлежат к возрастной группе 1950-х – 1960-х годов рождения, для которой в России была характерна «поведенческая сексуальная революция», их практики существенно отличаются от практик, допустимых в национальном сообществе. Как полагают исследователи, данные группы соприкасались довольно редко, взаимодействуя только при получении образования и на рабочих местах,^[53] и их взаимное влияние было ограничено. Приватные сферы этнических сообществ были отделены друг от друга. Елена рассказывает про свою родственницу, которая говорила:

“… несмотря на то, что с некоторыми таджичками я работаю… всю жизнь, я никогда… не была у них дома, и меня никогда к ним не пригласят (50 лет).”^[54]

Однако данные среды не были абсолютно непроницаемыми.^[55] Их взаимодействия в основном происходили в европеизированном пространстве, которое составляли этнические русские, евреи, немцы и пр. Коренное население оказывалось в ситуации двойных кодов. Основными агентами взаимодействия в публичной сфере выступали мужчины, и поэтому именно они являлись носителями двойных норм, поддерживая модернизационные нормы в публичной сфере, и традиционалистские – в приватной.^[56] Однако и женщины (по крайней мере, городские), вовлеченные как в публичную сферу, так и в повседневные межнациональные взаимодействия (например, с соседями многоквартирного дома), также находились в системах разных гендерных норм и вынуждены были маневрировать между ними.
Межнациональные взаимодействия и браки получали распространение в высших социальных слоях.^[57] Русская информантка 50 лет приводит пример супружеской пары своего поколения. Мать мужа – русская, отец – таджик (оба имели ученые степени), жена – наполовину татарка, наполовину узбечка, ее родители принадлежали к партийной номенклатуре.

“Это была европеизированная семья, с той только разницей, что (его) папа дома ходил в традиционном халате, что наряду с дорогой мебелью, с чешской или румынской советских времен, все в хрусталях, – у них еще были матрасики… Она (жена) одевалась очень модно… брюки-галифе, шляпы плетеные… Русский она знала абсолютно. Как родной язык.”

Такие браки местной элиты и в повседневности, и в советском академическом дискурсе оценивались как престижные и модернизированные.

“Многие партийные работники были женаты на русских... тогда это было престижно… На факультете тоже были случаи, и сейчас есть (м., 55 лет).”

Межнациональные браки поддерживались и продвигались в русле интернациональной политики государства.^[58] Как предполагает Эдгар, именно такие семьи и дети, родившиеся в смешанных браках, становились опорой советской элиты не только из-за социального статуса, но и из-за потери связи с родственными кланами.^[59] Для них были характерны и более эгалитарные гендерные нормы. В своем исследовании о судьбах русских женщин в Таджикистане Л. Мягкая приводит примеры свободного выбора супруга, в том числе в интернациональных браках. Эти женщины, как и российские, выполняли роли «работающих матерей»; идентичность работающей женщины выступала основной статуса «хозяйки судьбы».^[60] Одновременно семейные роли были столь же значимы для данных женщин, как и для российских женщин этого поколения.
В позднесоветский период либеральные практики некоренного населения и межнациональной элиты не влияли непосредственно на ядро гендерного порядка – патриархальную семью, в приватной сфере сохранялась граница между национальным и некоренным сообществом, между национальной и русской/советской идентичностью. Однако эти границы становились проницаемыми по мере формирования русифицированного/советизированного слоя национальной элиты и интеллигенции, который испытывал наиболее сильное воздействие государственной политики эмансипации. Возникла идентичность советской женщины, обладающей некоторыми свободами, легитимированными коммунистической идеологией и поддерживаемыми государством. Женщина выполняла обязанности (была вовлечена в публичную сферу) и пользовалась правами (разводилась, делала аборты, жила в государственных квартирах) и льготами (как мать) советской гражданки. Женщины – представительницы советской интеллигенции – имели больший выбор и большие жизненные шансы не только в публичной, но и в приватной сфере, которые, однако, постоянно ограничивались или «изымались» национальным сообществом.
Пределы гендерной модернизации задавались, с одной стороны, традиционными нормами, с другой – непоследовательностью государственной политики. Советское государство, с одной стороны, продвигало эгалитарные публичные роли женщин, а с другой, – игнорировало гендерное неравенство в приватной сфере и в сфере сексуальности, оставляя широкое пространство для воспроизводства традиционалистских гендерных норм.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: СОВЕТСКАЯ ГЕНДЕРНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ И ЕЕ ПРЕДЕЛЫ

Гендерная модернизация советского типа достигала многих поставленных целей в национальных сообществах. В частности, смягчалось гендерное неравенство в публичной сфере, эмансипационные образцы проникали в приватную сферу, формировался культурный тип «работающей матери», совмещающей домашние роли с занятостью в общественном труде. Советская модернизация не была последовательной в приватной сфере, менее подверженной прямому государственному контролю, где гендерное неравенство сохранилось в значительно более выраженном виде. Однако эффекты модернизации породили гораздо более сложные конфигурации практик и идентичностей, не сводимые к дихотомии эгалитарного публичного и традиционалистского приватного.
В рассказах о советском времени информанты воспроизводят правила парадигмального сценария, который призван жестко регламентировать все стороны жизни и все фазы жизненного цикла. Эти правила всем известны, их детально описывают, высказывают к ним свое отношение, сопоставляют со своими практиками и практиками окружающих. Предписания складываются в непротиворечивую систему контроля поведения в детстве и юношестве, заключения брака, регламентации семейной и сексуальной жизни женщины (мужчина также подвержен контролю сообщества, но это предмет отдельного рассмотрения). Однако в рассказах представлены модернизационные образцы и практики, которые создавали напряжение между разными нормами, практиками и идентичностями. В Армении и Таджикистане женщины, считающие свои практики более свободными, подчеркивали принадлежность к слою советской интеллигенции и свои отличия от типичных «армянок» или «таджичек». То же самое касалось мужчин. В рассказах демонстрируются отклонения от нормативных предписаний в приватной сфере, женщины и мужчины рассказывают о нарушениях правил, о стратегиях приспособления и способах уклонения от контроля. Советские ценности, поддерживаемые государством, приходили в конфликт с традиционными, в результате чего ослабевал контроль расширенной семьи и сообщества.
Однако традиционные нормы сообщества, в свою очередь, воздействовали на советскую модернизацию, ограничивая ее влияние. Между ними не существовало жесткой границы, разделяющей традиционные практики национального сообщества и модернистские практики советской интеллигенции. Модернизированные и традиционалистские сферы могут быть разделены лишь аналитически. В повседневном опыте осуществлялась постоянная трансгрессия, ситуационно образующая различные конфигурации практик и идентичностей. В условиях разнонаправленного воздействия агентов контроля женщины и мужчины прибегали к различным тактическим приемам и уловкам, позволяющим встраивать в нормативный порядок ненормативный, в том числе сексуальный, опыт. Либеральные практики сексуальности не имели институциональной поддержки ни на государственном уровне, ни на уровне местного сообщества, вступая в противоречие с традиционными нормами сообщества и с декларируемой пуританской моралью государства. Они не имели легитимности. Отклонения от парадигмального сценария не привели в позднесоветский период к замене патриархальной парадигмы более эгалитарной. Отклонения от патриархального сценария, хотя и систематически воспроизводившиеся, не разрушили основ функционирования патриархата, обеспечивающего защиту/контроль агентов с меньшими объемами власти и ресурсов (женщин, детей в первую очередь).
В Таджикистане в позднесоветский период нарратив женской сексуальности выстраивается как описание строгого подчинения патриархальным нормам на протяжении всего жизненного цикла, при котором старшее поколение контролирует младшее, а мужчины – женщин. Женская сексуальная жизнь являлась легитимной исключительно в рамках брака. Советские ценности пуританства были гомологичны ценностям национального сообщества, непротиворечиво дополнявшим друг друга. В этот период некоторые, в том числе сексуальные, практики советской интеллигенции становились более либеральными: женщины могли иметь большую свободу в выборе стиля одежды, в общении, в использовании контрацепции, иногда – в выборе супруга. Относительно эгалитарные практики допускались для женщины эксклюзивно в рамках брака и подвергались постоянной «коррекции» со стороны сообщества, сохраняющего контроль над приватной жизнью своих членов.
В Армении в этот период также воспроизводится парадигмальный сценарий, регламентирующий весь жизненный цикл женщины. Однако, в отличие от Таджикистана, контроль ужесточается преимущественно на одной фазе – сохранении девственности до брака. В других сферах образованные женщины ощущают себя относительно более свободными. Выбор супруга по любви, дружба и общение в гетеросоциальной среде, обучение и работа за пределами республики, межнациональные браки становятся легитимными практиками в образованной среде. Советская идентичность интеллигенции противопоставляется национальной идентичности. В Армении, как и в Таджикистане, женщины, осуществляющие более модернизированные практики, считают себя нетипичными для традиционного сообщества. Отклонения от парадигмального сценария при этом, как правило, не допускают добрачных сексуальных отношений.
В позднесоветский период парадигмальный сценарий в национальных сообществах воспроизводил патриархальную власть и строгий контроль над гендерными ролями и сексуальной жизнью. Однако на него постоянно воздействовали модернизированные нормы и практики, поддерживаемые государственной гендерной политикой и вписанные в повседневную жизнь. Советизированный слой национальной интеллигенции, наиболее подверженный модернизации, имел значительные степени свободы. Однако и он находится в системе норм традиционного сообщества, ограничивающего либеральные практики. Политика государственной эмансипации, противоречивая и непоследовательная, не предоставляла достаточных ресурсов и идеологического подкрепления для осуществления эгалитарных либеральных практик в повседневности.

ПРИЛОЖЕНИЕ. СТАТИСТИЧЕСКАЯ СПРАВКА^[61]

Россия

144 млн. человек (2004).
Городское население – 73%.
Женщины составляют 51% занятых.
Среднее количество детей в семье 2,1 (1989) – 1, 2 (1999).
Процент разводов – 60%.
Санкт-Петербург – 4, 6 млн. человек.
Многонациональный состав населения, свыше 160 национальностей, 80% русские.

Армения

3,2 млн. человек (2001).
Городское население – 65%.
Женщины составляют 48% занятых.
Среднее количество детей в семье 2,6 (1989) – 1,2 (1999).
Процент разводов – 10%.
Ереван (столица) – 1, 1 млн. человек.
Этнический состав:
1984 – 90% армяне, 10% – азербайджанцы, русские, прочие.
2001 – 97% армяне.
Армянская григорианская православная церковь.
Провозглашение независимости Республики Армения – 1991 год.

Таджикистан

6 млн. человек.
Городское население – 30%.
Женщины составляют 40% (1991), 46% (1996) рабочей силы.
Среднее количество детей в семье – 5,1 (1989) – 3,6 (1997).
Процент разводов – 10%.
г. Худжанд (Северный Таджикистан, Согдийская область) – 150 тыс. человек (2000) – второй по величине город в Таджикистане (после столицы Душанбе). В Согдийской области проживает около 30 процентов населения Республики Таджикистан, на ее долю приходится более трети промышленной продукции республики.
Этнический состав Таджикистана:
1984 – 60% таджики, 20% узбеки, 8-10% – русские.
2000 – 80% таджики, 15% узбеки, 3-5 % – русские (по данным переписи).
Основная религия – ислам
Провозглашение независимости Республики Таджикистан – 1991 год.