Среди источников по истории Российской империи в новое и новейшее время особую, своеобразную группу составляют записки иностранных путешественников. Они не только сообщают различные исторические или этнографические сведения, но и позволяют реконструировать, как воспринимали империю европейцы. Образы и мифы, складывавшиеся в воображении представителей различных европейских культур, можно воссоздать по десяткам, если не сотням опубликованных сочинений.^[1] Крым в этом отношении представляет собою частный, но характерный случай, позволяющий понять представления иностранцев о Российской империи, рецепцию ее цивилизующего или разрушительного воздействия на окраины и подвластные народы. Образ империи нередко рождался здесь, на полуострове, где можно было воочию наблюдать последствия недавних завоеваний новых, инокультурных территорий. Разумеется, эти же сочинения – источник бесценных этнографических наблюдений за населявшими полуостров народами, краеведческих сведений и пр., а также материал, активно осваиваемый в последнее время исследователями империй и ориентализма.^[2]
Длительные зарубежные путешествия были весьма популярны среди образованной части европейской аристократии. Ведение дневниковых записей, почти непременная черта дворянской культуры, не прекращалось и в этих поездках, а последующее опубликование путевых заметок считалось хорошим тоном. Для современников эти сочинения становились важным источником знаний о других странах. Широкий кругозор и эрудиция позволяли путешественникам делать разнообразные, весьма любопытные наблюдения в сферах экономики, культуры, истории и этнографии новых для них стран (некоторые оказывались в Крыму по долгу службы, военной, цивильной или миссионерской, явной или тайной).
С другой стороны, присоединение полуострова к России сделало его более доступным для европейцев при сохранении притягательного восточного колорита. Интерес же к России стимулировали ее внешнеполитические успехи и активное участие в большой европейской политике. Понятно, что у путешественников были разные интересы, но Крым в этом отношении предлагал удивительную комбинацию самых разных материалов для наблюдения.^[3] Здесь можно было увидеть столкновение двух миров, христианского и исламского, наблюдать взаимодействие между империей и окраиной, изучать природу и географию полуострова и сохранившиеся на его территории греко-римские древности, познакомиться с представителями малоизвестных народов, например иудаистами-караимами или крымскими татарами. Любители светской жизни могли встретиться с представителями высшего общества, в том числе – с владельцами вилл на Южном берегу, желающие могли заняться изучением экономического уклада, в частности, удивлявшего англичан крепостничества, или же ознакомиться с военным делом в расширившейся империи – подразделениями российской армии, флота и укреплениями Севастополя.
В конце XVIII – первой половине XIX в. в Крыму побывали десятки иностранцев, впоследствии издавших свои воспоминания. Это произведения самых разных жанров: здесь и энциклопедические описания полуострова (например, П. С. Паллас,^[4] Э. Д. Кларк,^[5]
Ж. Рейи,^[6] Ф. Дюбуа де Монпере^[7]), и простые путевые дневники, которые вели образованные, эрудированные и интересующиеся люди (Р. Хебер,^[8] Дж. Вебстер,^[9] Дж. Э. Александр^[10]), и своеобразные записки лиц, побывавших на полуострове с религиозной миссией (С. Греллет,^[11] Э. Хендерсон^[12]), и этнографические описания (М. Холдернес^[13]). Среди авторов были и субъективно настроенные лица, вроде Кларка, не скрывавшего своего негативного отношения к России, которое, похоже, сформировалась у него еще до приезда в страну, и вполне доброжелательные Хебер или Александр. Различалась и мотивация: в частности, Палласу и Рейи было поручено составить полное описание Крыма, а Дюбуа и Кларк выполнили эту огромную работу добровольно. Различался язык: скупой, дневниковый слог Хебера, наполненный явными и скрытыми отсылками к Библии – Греллета, нравоучительный – Вебстера, литературный – Гатри.^[14] Структура сочинений также не была одинаковой: одни строились как энциклопедическое описание (Рейи), другие – как дневник (Вебстер), третьи – как подборка писем (Гатри), четвертые – как комбинация дневника с письмами (Хебер) или дневника с этнографическим описанием (Холдернес). К сожалению, качественного источниковедческого исследования травелогов пока нет, не составлена и типология источников.
Так, М. Б. Кизилов выделяет девять типов сочинений путешественников (русских и зарубежных, XIV–XIX вв.).^[15] Однако данная классификация выполнена в тезисной форме и, в общем, недостаточно аргументирована.^[16] Следует упомянуть и о работе А. А. Непомнящего, вроде бы специально посвященной изучению травелогов.^[17] Тем не менее автор умудрился не только не привести сколько-нибудь внятной их классификации (единственное в этом смысле наблюдение сводится к тому, что были «поверхностные, компилятивные сочинения» и «обстоятельные работы»), но даже счастливо избежал какого-либо анализа всех тех томов, которые не переводились на русский язык. В целом, данную публикацию можно охарактеризовать как литературный нарратив, а не аналитическую разработку. К сожалению, данная работа вполне характеризует современное состояние изученности травелогов конца XVIII – первой половины XIХ в. как источников по истории Крыма.
Среди нерешенных источниковедческих проблем – в частности, взаимосвязь травелогов между собой. Так, известно, что сочинения Гатри и Палласа (в разных переводах, а также предварительная версия его труда^[18]) нередко использовались в качестве путеводителей по южной России» (см. например Кампенгаузена, Хебера, Вебстера). Во многих путевых заметках имеются прямые и косвенные отсылки к этим сочинениям.
Следует отметить, что теоретические проблемы, связанные с литературой о путешествиях (травелогами), больше разработаны в современной западной литературе.^[19] Русскоязычные публикации традиционно концентрируются не столько на теоретических, сколько на исторических и узкокраеведческих аспектах.^[20] В качестве контраста можно указать прекрасные работы К. П. Грушко о Стивене Греллете, где среди прочего рассматриваются источниковедческие и текстологические вопросы,^[21] а также следующий сборник.^[22]
Отчасти неразрешенность теоретических вопросов, связанных с исследовательской разработкой травелогов, объясняется тем, что большинство из них стало библиографической редкостью, недоступной в большинстве библиотек. В настоящее время значительная часть путешественных записок совсем или почти не известна исследователям и практически не используется историками. В недавние годы предприняты определенные усилия по переводу и публикации травелогов XVIII – XIX веков. Например, «крымские» отрывки из разнообразных травелогов регулярно публикуются в журнале «Историческое наследие Крыма». Изданы сочинения де Кюстина,^[23] де Миранды^[24] и Палласа. Публикуются различные хрестоматии.^[25]В этом же ряду находится и рецензируемая книга – украинский перевод сочинения польского литератора Эдмунда Хоецкого, посетившего Крым весной 1843 г. и описавшего свои впечатления от полуострова. Хотя формально в то время Хоецкий был подданным Российской империи, думаю, его труд вполне можно рассматривать как сочинение иностранца. Перевод подготовлен О. О. Тищенко-Монастырской, введение и очерк жизни и творчества Хоецкого –
В. И. Барановым, комментарии – обоими соавторами.
Рассмотрим некоторые из глав опубликованной книги. В кратком Введении (С. 4-5) Баранов говорит о значении записок путешественников для изучения истории Крыма первой половины XIX в. и об особенностях сочинения Хоецкого. Любопытно, что издатели не дали библиографической ссылки на оригинал переведенной ими работы,^[26] возможно, считая достаточным репринтное воспроизведение ее титульного листа (С. 3). Цель работы Хоецкого, по его собственным словам, – познакомить поляков с важнейшими памятниками Крыма, ведь полуостров имел длительные исторические связи с Польшей (С. 6-7). Вызывает удивление следующее обстоятельство. В оригинальном польском издании главы сочинения пронумерованы римскими цифрами, стоящими на отдельных листах перед началом соответствующей главы. В переводе же нумерация опущена, но в данной рецензии будет небесполезно ее «восстановить».
Рассказ о путешествии начинается с Одессы (глава I), жителям которой автор дает уничижительную характеристику (С. 8-18). Далее (глава II) рассказывается о морском путешествии в Ялту на рейсовом пароходе (С. 19-28). В этой главе обнаруживаем лирическое отступление о походах запорожских казаков против турок, язвительную характеристику товарищам по путешествию, рассказ о пережитом шторме.
Можно сказать, что глава III, в которой говорится о Ялте и ее окрестностях (С. 30-51), вполне характеризует творческий метод Хоецкого. Здесь он приводит краткое описание современной ему Ялты, сопровождая его пространным экскурсом в историю, отчасти основанным на труде Палласа, отчасти – на легенде, вероятно, услышанной у местных жителей, о войне за Ялту между генуэзцами и греками (С. 31-34).^[27]Далее следуют рекомендации для путешествия по Крыму, картины вечерней природы, описание греческих и армянских кладбищ. Сведения о числе армянских церквей в Крыму (С. 38-39) взяты не у Г. Левассера де Боплана,^[28] как полагают комментаторы (С. 299, прим. 72), а у П. Кеппена, причем Хоецкий аккуратно перенес в свою работу даже ссылки на источники из подстрочных примечаний.^[29] Не исключено, что оттуда же – сведения о надгробиях, которые Хоецкий из греческих превратил в армянские (С. 38).^[30] Рассказ о путешествии по Южному берегу занимает гораздо меньше места, чем этнографические сведения о татарах, появляющиеся в повествовании тогда, когда герой останавливается на ночлег в татарском селении. Говорится о жилищах и образе жизни татар, их верованиях, костюме, свадьбах. Кажется, автор использовал для описания татар не только собственные впечатления, но и какой-то источник или источники. В частности, сначала он делит татар на три этнографические группы – приморских, горных и степных (С. 41), а потом – на две, монгольского и кавказского происхождения (С. 45-46).
В главе IV говорится о путешествии вдоль Южного берега Крыма в Балаклаву (С. 53-63). Судя по язвительным комментариям, Хоецкому не понравилось крымское вино и сочинения Вальтера Скотта, зато местные фрукты он оценил высоко. Хоецкий резко выступает против облагораживания и застраивания окраин империи, призывает сохранить их в древнем виде. Описав единственный, по его мнению, достойный упоминания памятник современной архитектуры, Хоецкий сравнивает его с испанской Альгамброй и замками из сказок Ш. Перро. Завершается глава описанием природы Байдарской долины, а затем – Балаклавы, сначала поэтическим, затем – историческим, на основе сведений, взятых у Кеппена.^[31] Последнее обстоятельство отмечено в комментариях (С. 303-304).
Следующая глава (V) описывает Георгиевский монастырь на мысе Фиолент и древний Херсон (Херсонес) (С. 65-89). В связи с деревней Кара-Кадыкой рассказывается долгая легенда о разбойниках – братьях Мансурах. Георгиевский монастырь подвиг Хоецкого на размышления о прогрессе, искусстве, об античной классике, Шекспире и Гёте. Показательно, что, побывав на развалинах древнего Херсонеса, автор ничего не говорит о его раскопках, хотя они уже начались и их описывали путешественники,^[32] но зато предпочитает дать долгий экскурс в историю древнего и средневекового Крыма и народов, его населявших. К сожалению, авторы комментария не обратили внимание на примечание на с. 83 и примечание на с. 89. Тогда бы они не занимались вопросом, откуда автор позаимствовал эти сведения (С. 311, прим. 208). Из примечаний же следует, что они в основном взяты из сочинения С. Сестренцевича-Богуша.^[33] Из указанного на с. 84 очевидно, что Хоецкий, как и прежде, широко использовал труд Кеппена как источник исторических сведений.
Глава VI посвящена Севастополю и древним «пещерным городам» – Инкерману и Мангупу (С. 90-117). Отрывки из истории древнего Херсонеса (С. 90-91) взяты у Кеппена.^[34] Показательно, что рассказ о современном Севастополе невелик (С. 91-93) по сравнению с рассуждениями о преимуществах старых городов перед новыми (С. 93-94) и легендой о проклятом дворце (С. 95-101). Эту легенду со ссылкой на Хоецкого впоследствии пересказал Кондараки, однако у него она отличается рядом деталей; в частности, приводятся имена участников.^[35] Все исторические, этнографические и топографические наблюдения взяты из сочинения Кеппена,^[36] как, впрочем, и большая часть описания Мангупа (С. 108-112).^[37] Далее путешественники отправились в Бахчисарай, и по этому поводу Хоецкий не упустил возможности рассказать анекдот о глупом и трусливом французе-писателе, испугавшемся крымских разбойников (С. 114-117). Вполне возможно, что он хотел таким образом высмеять кого-то из своих современников. Кстати, здесь на С. 116 – неопознанный комментаторами намек на слова Старого Горация в трагедии Пьера Корнеля «Гораций»^[38] (комментаторы приняли это за слова исторического Горация – С. 321, прим. 332).
Глава VII, самая большая в книге, посвящена Бахчисараю (С. 119-183). В этом описании, как и в других частях книги, отсутствует система. Автор переходит от описаний города к легендам, затем возвращается в ханский дворец, перемежая описания историческими экскурсами, и так далее. Однако если исходить из того, что Хоецкий создавал не историко-географическое описание, а литературное произведение, эти переходы перестают быть недостатками. Разумеется, особое внимание Хоецкого привлекает ханский дворец, описанный в характерном для автора морализующе-ироничном стиле. Подробно остановившись на поэме «Бахчисарайский фонтан», автор порицает Пушкина за отсутствие в ней исторической достоверности (С. 124-126). Далее он пересказывает услышанную от местных жителей историю пленницы гарема, показавшуюся ему более вероятной (С. 126-136). Автор явно увлечен Востоком и исламской культурой, отсюда подробные описания магометанских надписей^[39] (С. 136-140) и мечетей (С. 138-139), дервишей и их обрядов (С. 140-141), которые сравниваются с членовредительскими направлениями в христианстве и иудаизме (С. 141-142).
В главе VIII описана крепость Чуфут-кале (С. 183-212). Исторические сведения об этом городе (С. 183-185) взяты у Кеппена.^[40]По странной прихоти автора мавзолей Джанике-ханым превратился в пещеру (!) (С. 185, 193). Рассказанная по этому поводу легенда о погребенной там дочери Тохтамыша (С. 185-196) очень похожа на историю, пересказанную англичанином Р. Лайеллом, но включает многие неизвестные британцу подробности.^[41]Открытым остается вопрос об источнике, откуда Хоецкий взял исторические сведения, богато украсившие легенду (которая тем самым отличается от других, воспроизведенных автором).
Хоецкий подробно описывает историю крымских караимов (С. 196-201). Как отмечают издатели, эти сведения взяты из журнала «Северный архив», №6 за 1827 г. (С. 349, прим. 625; ср. С. 196, прим. 8). Укажу, что сам Хоецкий (С. 200, прим.) ссылается также на путеводитель Монтандона^[42] и работу де Роге,^[43] причем у де Роге как раз и пересказываются сведения «Северного архива», а описание сборника в частности страница соответствует тому, что стоит в ссылке у Хоецкого. Так что, вероятно, именно это издание послужило Хоецкому источником.
Последняя глава XII (С. 272-288) посвящена Старому Крыму, Феодосии и Керчи. В отличие от Старого Крыма, о котором не говорится ничего, чего не было бы у Кеппена (С. 272-275),^[44] современное Хоецкому состояние Каффы (Феодосии) описано довольно подробно (С. 275-277). Однако сведения по ее истории (С. 277-280), включая ссылки, опять же, заимствованы у Кеппена (С. 105-107, 262 и прим. 382; С. 135, 263) и еще из какого-то источника, которым мог быть, например, И. Тунманн.^[45]
Как видим, «историческая» часть сочинения Хоецкого самостоятельного интереса не представляет, поскольку является компиляцией. В отличие от многих травелогов, описания археологических памятников (если исключить Бахчисарайский дворец и Керчь) скудны и неинформативны. Не много места отведено описанию современных автору народов и городов Крыма. Интересы Хоецкого лежали в другой области. Не случайно внушительное место в его труде занимает пересказ колоритных легенд (практически в каждой главе имеется легенда или исторический экскурс, хотя и компилятивный, но объемный).
В общем, Хоецкий вряд ли справился с поставленной им самим амбициозной задачей «познать наиважнейшие памятники… Тавриды» (С. 7). Как уже говорилось, с точки зрения истории памятников он показал себя компилятором, переписывавшим целые пассажи из сочинения Кеппена и других, вместе с подстрочными примечаниями, ссылками и цитатами из первоисточников. Любопытно, что из Кеппеновских ссылок на источники Хоецкий скопировал не все, но лишь те, которые, видимо, счел более важными – а именно на работы Палласа, М. Меховского, Страбона, Боплана и даже самого Кеппена. О современном же ему состоянии большинства памятников он мало что смог рассказать, проявляя куда больше интереса к татарским и караимским сказкам. В результате сочинение Хоецкого – богатый источник крымских легенд, то ли услышанных, то ли придуманных, вроде тех, что приведены у Кондараки.
«Воспоминания» Хоецкого – показатель иронического отношения «просвещенных» европейцев к «азиатским варварам». Хоецкий категоричен и резок в оценках, его нельзя назвать ни «политкорректным», ни «толерантным». Автор непрерывно высмеивает: Одессу и ее жителей (С. 10-16), попутчиков на пароходе (С. 23-29), надпись на могиле в Георгиевском монастыре (С. 74), «женщин-скифянок» (С. 79), отношение европеек к гарему (С. 123) и так далее. Он регулярно подпускает шпильки в адрес англичан (С. 20), греков (С. 32) и особенно французов (С. 37, 114-115). Кажется, не считая поляков, уважение у него вызывают лишь караимы и татары. Из коллег по писательскому ремеслу большинство вызывает у Хоецкого ревнивую иронию. Он смеется над Вальтером Скоттом (С. 53) и Пушкиным (С. 124), Грабовским (С. 7, 292, прим. 4; С. 17, 295, прим. 39) и Олизаром (С. 241), французскими философами (С. 4) и Жорж Санд (С. 284). Одобрение у него получают лишь Гёте и Шекспир (С. 75-77).
Итак, сочинение Хоецкого – больше беллетристика, чем путевые заметки, как у Хебера или Вебстера, или энциклопедические описания, как у Палласа или Кларка; это набор не всегда связанных друг с другом эссе, включающий элементы памфлета. Его описаниям не достает системности, они не столько научные, сколько поэтические. Не случайно легенды занимают не меньше, а зачастую и больше места, чем историческая часть, а дорожные анекдоты воспроизводятся тщательнее географических описаний.
Вернемся к поставленному в начале рецензии вопросу: каков же образ Крыма у Хоецкого? Во многом, Крым для него – повод блеснуть эрудицией, продемонстрировать умение писать красиво, образно, иронично, порой язвительно. Крым – место с богатой историей, позволяющей развлечь читателя, порой сделать нравоучительный вывод, высмеять современников. Ориентальный облик и своеобразие жителей создают особый колорит Крыма. Занятно, что Хоецкий ухитрился практически не дать никаких оценок роли империй в судьбе полуострова. Рассказ о войнах между Крымским ханством, Польшей и Россией практически нейтрален, почти лишен эмоциональных оценок. Это удивительно на фоне резких слов, сказанных, например, о литераторах или попутчиках.
Если же говорить о достоинствах украинского издания Хоецкого, то к ним стоит отнести использованную методику публикации источника. Украинский перевод сопровождается репринтом польского текста по оригинальному изданию. Эта идея чрезвычайно удачна, ведь теперь читателю доступен текст источника именно в том виде, в котором он опубликован в оригинале, со всеми возможными неточностями и опечатками.
Книга иллюстрирована литографиями XIX в. Без сомнения, в предисловии следовало бы сказать, что гравюры эти воспроизведены по польскому изданию сочинения Хоецкого, иначе может возникнуть впечатление, что иллюстрации подобрали издатели. Иногда авторство гравюр указано (С. 64), иногда – нет (С. 52, 118, 186, 234). Этому вопросу следовало уделить больше внимания и попытаться выяснить авторов рисунков.
Следует также сказать о написании имен и географических названий. Переводчик воспроизводит их в транслитерации с польского написания в оригинальном тексте. В результате, например, Бахчисарай превратился в Бакчи-Сарай, Мангуп-кале – в Мангуб-Кале и пр. Такая методика, хотя она и затрудняет чтение, совершенно оправдана, так как позволяет читателю самому отождествлять имена собственные, зачастую записанные Хоецким со слуха, с принятыми в современной литературе.
Однако имеются и недостатки. Во введении можно было бы оговорить методические принципы, которым издатели следовали при подготовке перевода к изданию (публикация параллельно репринта польского текста и русского перевода, воспроизведение иллюстраций, сохранение имен и географических названий в том виде, как они приведены в оригинальном тексте, и пр.).
Во введении Баранов противопоставляет сочинение Хоецкого, подробно описавшего Бахчисарай и Чуфут-кале, другим травелогам, якобы более концентрировавшимся на южном берегу Крыма (С. 4). Это не очень корректно. Подробные сведения об этих городах имеются, например, у Кларка, Гатри, Вебстера, Лайелла, Дюбуа де Монпере.^[46] Список можно продолжить. Полемика записок Хоецкого с российскими историками, о чем пишет Баранов (С. 5), при внимательном рассмотрении оказывается списанной у Кеппена и других, а вовсе не оригинальными воззрениями образованного поляка.
Для научного издания неоправданно мало места занимает источниковедческий комментарий (С. 4-5, 291). Без сомнения, во введении или заключении стоило бы поместить анализ источников, которые читал Хоецкий при работе над своими «Воспоминаниями». Баранов вкратце замечает, что тот пользовался работами Кеппена, Палласа и «оригиналами… польских и литовских источников об отношениях Речи Посполитой с крымским Ханством» (С. 291). Это заключение несложно существенно расширить и уточнить. Как выяснилось в результате приведенных выше наблюдений над текстом, Кеппен действительно был основным источником сведений Хоецкого о памятниках и истории Крыма. Оттуда он беззастенчиво переписывал даже ссылки, а также греческие и латинские цитаты. В частности, абсолютно все ссылки на Палласа взяты из сочинения Кеппена, потому можно утверждать: Палласа Хоецкий вряд ли читал. Ничего не ясно с оригиналами польских и литовских источников. В частности, ссылки на работы Матея Меховского и Мартина Броневского, которые, видимо, имеет в виду Баранов, взяты опять-таки из «Крымского сборника» Кеппена.
Только невнимательностью издателей можно объяснить следующий случай: Хоецкий пишет, что в древности у Перекопского перешейка находился город, который Геродот называл Крими (С. 80). У комментаторов этот момент вызвал трудности (С. 308, прим. 179). Однако стоило бы обратиться к тексту источника (Herod., Hist., 4.20), и многое бы разъяснилось. «Кремны», по его и Птолемея словам, располагались где-то в Северном Приазовье.^[47]
Хоецкий регулярно делает подстрочные примечания. В них обычно скрываются ссылки на источники (нередко списанные у Кеппена). Многие ссылки даны в сокращении. Непонятно, почему комментаторы не посчитали нужным объяснить эти ссылки, например, процитировав соответствующие отрывки или же объяснив читателю, что за работы имел в виду Хоецкий. Например, на с. 8 Хоецкий цитирует анонимного писателя, «известного степными рассказами», однако комментаторы не потрудились выяснить его фамилию. Остался неясным источник, скрытый на с. 50 за аббревиатурой Litt. Siw.
Вероятно, по крайней мере, часть отмеченных недостатков объясняется тем, что издатели, будучи хорошо знакомыми с крымской древностью и средневековьем, хуже разбираются в записках путешественников конца XVIII – середины XIX в. Примерами качественного издания такого рода произведений именно как источников могут служить публикации трудов Палласа или Тунманна, во введении к которым описаны основные источниковедческие и методические проблемы. Эти издания, подготовленные в начале ХХ в., до сих пор могут являться образцом для опубликования записок европейцев о Крыме.
Нужно отметить, что в выходных данных книги значится ее научный редактор – В. Ю. Ганкевич. Без сомнения, он должен разделить с комментаторами ответственность за указанные недостатки, многие из которых несложно было бы выявить и устранить при внимательном прочтении текста. В результате же рецензируемое издание выглядит скорее популярным, а не научным, а вопрос о том, какие функции выполнял научный редактор, остается открытым.
Однако, несмотря на высказанные замечания, рецензируемую книгу вполне можно назвать любопытным источником, полезным не только крымоведам, но и специалистам, изучающим травелог как жанр в контексте исследований по имперской истории. Появление записок Хоецкого в украинском переводе можно оценить только положительно. Теперь гораздо доступнее стал ранее малоизвестный источник, характеризующий восприятие иностранцами окраины Российской империи – Крыма и Одессы в середине XIX столетия.